Пушкин и его Эда

© Евгений Петропавловский, 2025

ISBN 978-5-0067-0666-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Её жизнь переменилась, когда в имение приехал из Одессы молодой барчук. И как же удивительно хорошо стало, как закружило её в вихре неведомых доселе чувств!

Да, преславно было, но вместе с тем иной раз смешно и удивительно.

Вот, к примеру, лежат они в постели, разгорячённые, потные, едва оторвавшись друг от друга. – внезапно он вскакивает с перины и, шагнув к столу, хватает с него исписанный лист бумаги:

– Я сегодня стихотворение сочинил. Сейчас посмотрим, что у меня получилось.

– Так я же грамоте не обучена, Саша. Не понимаю этой вашей буквицы.

– Глупышка, я тебе прочитаю – увидишь, здесь нет ничего непонятного.

И принимается декламировать, часто подглядывая в листок, певучую и печальную историю о безмолвной любви некой девы к молодому красавцу с чёрными кудрями, который бродит вкруг её дома «и взор к окну возводит». Нездешние, из другой жизни слова: вроде обычные, почти все такие же, какие каждодневно произносят в усадьбе, но, собравшись купно, они делаются иными. Такими, что ей хочется плакать, и Ольга не понимает, отчего.

Она слушает стихи как песню, облокотившись на подушку, и любуется своим… хозяином. «Да, теперь не старый барин Сергей Львович, а Саша мой хозяин, ему я принадлежу душой и телом на веки вечные», – думает она с восторгом, и ей верится, что так будет всегда.

А он между тем, завершив декламацию, кладёт листок на стол и поясняет:

– Это подражание Андре Шенье.

И, помедлив мгновение, спрашивает:

– Ну как, тебе понравилось?

– Ди-и-ивно, будто ска-а-азка какая, – отзывается она. Затем, упав на подушку, протягивает к нему руки.

Не заставляя себя долго ждать, он снова ныряет под одеяло. Его ладонь принимается скользить по её груди, животу, бёдрам.

– Миленький, – говорит она.

– Эда, – шепчет он, щекоча губами мочку её уха.

Перестав гладить его чёрные кудри, она сердито повышает голос:

– Я – Ольга! Не смей путать меня со своими барышнями!

– Нет, Оленька, теперь ты – моя Эда, – шепчет он, целуя её щёку, шею, плечо.

– Да что за имя такое – Эда? Чудное, как у собаки… Немецкое?

– Красивое имя… – его рука проникает ей между ног. – И совсем не немецкое…

– Но почему, Саша? – она снова обнимает его, зарывшись лицом в его волосы. – Зачем мне другое имя?

– Затем, что оно мне нравится. В поэме Баратынского так звали одну прекрасную чухонку, которая полюбила русского гусара…

С этими словами он переваливается на Ольгу и приникает к её губам в поцелуе. Далее никаких речей не требуется, ибо настаёт пора говорить между собой телам, исторгая друг из друга стоны и вскрики…

***

Ольга была сенной девкой в господском доме и до девятнадцати лет жила безмятежно. Единственное, что омрачало её мысли в последнее время, это неизбежность скорого замужества: возраст приспел, куда деваться, однако охоты не было. Правда, родитель тоже пока не проявлял торопливости, перебирал. Всё же Михайло Калашников хоть и крепостной, но управляющий барским имением, состоятельный человек среди сельской сермяги, этакому выбрать жениха для родной кровинушки – дело непростое.

И тут приехал барчук. Голосистый, шебутной, диво до чего на остальных господ не похожий: ни на сестру Ольгу, ни на младшего брата Лёвушку, ни тем более на барина Сергея Львовича и барыню Надежду Осиповну. Те куда как более степенные и держатся на расстоянии от дворни… Александр же с девчатами дворовыми в лес по грибы не раз отправлялся. Пока стояла тёплая погода, повсюду ходил он, вырядившись не то казаком, не то цыганом: в широких штанах и красной рубахе, подвязанной кушаком, да в белой шляпе. Вдобавок ногтей не стриг – отрастил длинные загнутые когтищи, ровно у зверя дикого.

Со зверьей страстью однажды вечером и набросился он на Ольгу в коридоре: схватил в охапку, принялся покрывать её лицо поцелуями. А она, сама не сознавая, уж давно ждала подобного оборота – потому не сопротивлялась, когда он повлёк её в свою комнату. Лишь с её губ срывалось безвольное:

– Александр Сергеич… не надо, отпустите…

– Саша, – шептал он. – Зови меня Саша.

– Нехорошо это, Саша, ну не надо же…

– Тихо, глупышка. Молчи, нас могут услышать.

Вспомнила себя Ольга только в постели, когда уже поздно было сомневаться и о девстве своём сожалеть: подол сарафана был задран до подбородка, Александр со спущенными до лодыжек штанами крепко придавил, распял её всей тяжестью своего вздрагивавшего тела, и горячий уд скользил внутри Ольги туда-сюда, жёг пожаром и одновременно наполнял её блаженной истомой…

Ночь пролетела будто мгновение. А на самом её закрайке Ольга выскользнула за дверь и неслышной тенью растворилась в зыбких предрассветных сутемках. Как и не было в комнате черноокой красавицы, похожей на царевну из сказок Арины Родионовны.

Да и в самом деле, была ли она? Не во сне ли коротко примарилась ему русоволосая гостевальщица, чтобы теперь исчезнуть навсегда?

При этой мысли полные губы Пушкина расплылись в улыбке.

– Вся жизнь подобна сновиденью, – пробормотал он. А затем встряхнул чёрными, как смоль, кудрями и, устремив взор в безвидный проём окна, принялся декламировать приглушённым голосом строки из собственной поэмы, давно набросанной вчерне, да так и не завершённой:

…Пускай любовь Овидии поют,

Мне не даёт покоя Цитерея,

Счастливых дней амуры мне не вьют.

Я сон пою, бесценный дар Морфея,

И научу, как должно в тишине

Покоиться в приятном, крепком сне.

Приди, о лень! приди в мою пустыню.

Тебя зовут прохлада и покой;

В одной тебе я зрю свою богиню;

Готово всё для гостьи молодой.

Всё тихо здесь: докучный шум укрылся

За мой порог; на светлое окно

Прозрачное спустилось полотно,

И в тёмный ниш, где сумрак воцарился,

Чуть крадется неверный свет дневной.

Вот мой диван; приди ж в обитель мира:

Царицей будь, я пленник ныне твой.

Учи меня, води моей рукой,

Всё, всё твоё: вот краски, кисть и лира…

Забыв следующую строку, Пушкин сбился, умолк в досаде; и вдруг понял, что сна-то у него ни в одном глазу. Тогда он зажёг свечи. Выбрал среди обожжённых и обкусанных перьев на столе наиболее пригодный из этих оглодков, остальные смахнул на край столешницы – и, взяв чистый лист бумаги, принялся писать эпистолу Жуковскому:

«Милый, прибегаю к тебе. Посуди о моём положении. Приехав сюда, был я всеми встречен как нельзя лучше, но скоро всё переменилось: отец, испуганный моею ссылкою, беспрестанно твердил, что и его ожидает та же участь; Пещуров, назначенный за мною смотреть, имел бесстыдство предложить отцу моему должность распечатывать мою переписку, короче, быть моим шпионом; вспыльчивость и раздражительная чувствительность отца не позволяли мне с ним объясниться; я решился молчать. Отец начал упрекать брата в том, что я преподаю ему безбожие. Я всё молчал. Получают бумагу, до меня касающуюся. Наконец, желая вывести себя из тягостного положения, прихожу к отцу, прошу его позволения объясниться откровенно… Отец осердился (в черновике: заплакал, закричал). Я поклонился, сел верхом и уехал. Отец призывает брата и повелевает ему не знаться avec ce monstre, се fils dénaturé1

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

* avec ce monstre, се fils dénaturé – с этим чудовищем, с этим выродком-сыном (фр.)