Василиск

Москва-Белгород 03.2013-03.2016

1

Пламя костра искрящимся знаменем, то взмывающим ввысь, подбадриваемым веселым треском еловых веток, то падающим ниц перед могучим дыханием ноябрьского ветра, разрезало толщу непроглядной тьмы. Небо затянулось холодным серым одеялом грозовых облаков, предвещая далекими раскатами грома веселую ночку.Сильный порыв ветра— и затрещали деревянные опоры палатки, стянутые намертво парашютными стропами.

Вокруг костра, прижавшись тесно друг к другу, сидели четверо парней и три девушки. Завывания ветра и грохотание ворчавших богов их не волновали. Веселая компания, вытянув промокшие ноги к костру, шумно и с хорошим аппетитом, который бывает у городских после длительного нахождения на природе, поедала парящую в черном котелке перловку с тушенкой.

– Все-таки молодец Леха, что вытащил нас сюда, сама бы я никогда не поехала! –запихивая в рот очередную полную ложку каши, звонко воскликнула худенькая девушка с немного всклокоченными, торчащими из-под толстой вязаной шапки, черными волосами. Покончив с кашей, она деловито подошла к котелку, и нагрузила себе еще одну полную тарелку.

– Смотри, как Анька уплетает, самая маленькая, а ест как мужик! – заржал здоровый парень на другом конце костра, добродушно толкнув своего соседа в бок.

– Завидно, да? – огрызнулась, показав язык, девушка в зеленой шапке.

– Да куда уж тебе, Витек, с ней тягаться, она полк солдат обожрет! – ответил сосед здоровяка, очерчивая в воздухе воображаемую огромную тарелку.

– Что выпристали, хороший аппетит— залог здоровья, – ответила с другого конца блондинка в красной шапке, осторожно отправляя в рот обжигающее походное блюдо.

– Да что ты, Наташ, мы с Коляном не придираемся, мы восхищаемся! –хором пробасили мужики.

– Своим примером будет демонстрировать пациентам отличный обмен веществ, ходячий стенд! – наигранно праздничным тоном добавил молодой человек в старой, потрепанной армейской ветровке. Чуть ссутулившись, он методично поглощал кашу, старательно пережевывая каждую порцию. Небольшие очки в черной оправе прочно вцепились дужками в темные, чуть вьющееся волосы; взгляд был немного напряженным, но в тоже время слегка удивленным, отчего он несколько походил на молодого преподавателя, разбирающего очередную ахинею в студенческих работах.

Аня, ничуть не смущаясь, продолжала наворачивать кашу, хитро поглядывая на ребят.

– Эх! Хорошо! – отставив тарелку, потянулась третья девушка, распустив по плечам светло-русые волосы. Собрав их в косичку, она огляделась, посмотрела внимательно на небо и твердо заявила.

– Значит так, пацаны спят в палатке, прекрасные дамы – в машине. Не хватало нам еще тут простудиться.

– А нас не жалко, а, доктор Орлова? – отозвался черноволосый парень, собирая у всех пустые тарелки.

– Тебя, Марат, уж точно не жалко, – ответила Ольга, поигрывая косичкой.

– Вот и вся любовь, жестокосердечная, как ты людей лечить будешь?

– Не беспокойся, нормально буду, – спокойно ответила Ольга, не обращая внимания на театральный гнев Марата. Закончив с прической, она резво вскочила и начала собирать разложенные около костра вещи. Несмотря на якобы возникшую напряженность, работали только Марат и Ольга. После сборов она все передала Марату, который уже стоял чуть поодаль костра, ожидая последнюю партию.

– Смотри не простудись мне! – негромко, но твердо сказала Ольга, быстро чмокнув Марата в щеку.

– Да, семейная жизнь она такая, – растягивая слова, проговорил Витька, – штука серьезная.

– Не паясничай, Широков, – начала было Ольга, но заметив затаившийся смех в лицах друзей, махнула на них рукой и, свернув свободные пледы, направилась к машинам.

– Вот ты, Наташ, когда собираешься замуж? – спросил между делом Коля, осторожно допивая горячий чай из эмалированной кружки.

Наташа покраснела, слегка отвернув лицо от костра. Увидев смущение подруги, Анька, схватив горсть конфет из коробки, сунула пару штук в руки Наташе.

– А за кого ж выходить, когда вокруг одни крокодилы? – скрипучимстарушечьим голосом ответила Анька, примеряясь к тому, какую конфету съесть первой.

– Ну почему крокодилы, – удивился Витька и, нахмурившись, полез за сигаретами.

– Ты, паровоз, не крокодил, ты, скорее, медведь! – запихав сразу две конфеты, с набитым ртом, прожевала Анька.

– На медведя согласен, – довольно пыхнул Витька.

– Где ж твоя медведица? – от машины раздался звонкий голос Ольги.

– Я бы не называл Катю медведицей, – тихо проговорил Алексей, подбрасывая пару веток в костер. Костер полыхнул сильнее и довольно затрещал свежим лакомством.

– Да, Катя может и врезать, за такое сравнение, – задумчиво проговорил Витя, держа во рту сигарету как заправский моряк.

– Ну что вы как дети, не солидно уже, – учительским тоном сказала Наташа, протянув одну из конфет Коле.

– Не спеши прощаться с детством, потом будешь с благодарностьювспоминать, а ничего уже не вернешь, – задумчиво проговорил Алексей, надев очки. В очках его взгляд перестал быть столь суровым, но некоторая удивленность во взгляде осталась.

– Так, профессору больше не наливать! – выпалил Витька, отодвигая бутылку с ромом к себе. Наташа прыснула и прижалась плечом к подсевшему Коле.

– Голова! –Анька подошла к Лехе сзади и стала трепать его волосы. Алексей, будто не замечая, продолжил:

– Нет, серьезно, ребят, задумывались ли вы, какое время было самым счастливым? Будет ли нам что вспомнить?

– Как мрачно, – проговорила Наташа, сильно сжав руку Коле. Коля ласково, что не очень смотрелось с его на вид злым, сильно небритым лицом, обнял ее, стараясь согреть, хотя жар от костра не ослабел ни на долю градуса.

Все замолчали, Аня перестала взъерошивать голову Алексея, с интересом поглядывая на лица друзей.

– Я думаю, что у нас еще вся жизнь впереди. Кто знает, что мы будем вспоминать потом, быть может, сегодняшний вечер в лесу? – Марат подбросил несколько дров в костер, и, приняв от Вити сигарету, сел к костру.

Ребята смотрели на пламя, каждый погруженный в свои мысли. Витя разлил по стаканам остатки рома. Вдыхая аромат далеких берегов, друзья, выпили, побросав бумажные стаканы в огонь.

Пламя костра то яростно вгрызалось в свежие поленья при порывах ветра, то бережно лизало огненными языками уже начавшую чернеть кору березы. Вечер близился к ночи, когда все определились с ночлегом. Костер остался догорать, поддерживаемый остатками веток, которые бросал Алексей, наблюдая за тем, как ночное небо свинцовым одеялом накрывало верхушки столетних сосен.

2

Сильный дождь неистово бил по крышам, норовя водяными стрелами пробить столь хлипкие заблуждения людей перед силами могучей стихии. Улицы давно превратились в один большой селевой поток, который проносил на себе помимо грязи со всех сточных канавЭринбурга пустые корзины, колеса телег и несколько трупов бродячих собак.

Аптекарь Штейн, стараясь идти по верхней части дороги под небольшими навесами из торговых вывесок, спешил в сторону городской ратуши.

«Адова погодка, ничего не скажешь!– с некоторой ожесточенностью думал он про себя. Ноги хлюпали в промокших насквозь сапогах, которые после ремонта оказались еще и дырявыми, но уже в другом месте».

Помимо проклятий, обращенных к стихии и сапожнику, в голове его крутилась одна назойливая мысль. А что, если он окажется не прав? Что, если он…. Но думать об этом не хотелось, ведь в ином случае— это обвинение в колдовстве и в лучшем случае его тихо зарежут в камере, учитывая прошлые заслуги, а в худшем…

Аптекарь поежился от порыва ветра, пронизывающего его сквозь промокшую одежду, но больше его бросила в холод мысль о костре, он несколько раз видел еще ребенком, как этих бедных женщин сжигали на кострах, и теперь, ни за что на свете он не хотел кончить так же. Тем более, что имеющиеся у него знания позволяли ему представить, что может испытывать человек, подвергаемый такой пытке.

Оступившись на мокрой кочке, он чуть не выронил в поток небольшой саквояж с инструментом, отчего потревоженные пассажиры недовольно зазвенели глухим металлическим лязгом.

Путь от аптеки до ратуши нельзя сказать, что был далек, но сегодня он казался слишком уж долгим. Бегущий впереди слуга бургомистра, то и дело оглядывался, как уже немолодой аптекарь старался аккуратно преодолевать препятствия на своем пути, но все же каждый раз поскальзывался и со всего размаху попадал ногой в лужу, обрызгивая себя по пояс.

– Быстрее, герр Штейн, бургомистр сказал, что дело плохо, – скулил слуга, – ведь если мы опоздаем, меня казнят. А у меня пятеро детей, кто их кормить будет?

– Я стараюсь, Альберт, стараюсь. Угораздило же его жену съесть что-то несвежее именно сегодня!

– Мы почти пришли, герр Штейн, давайте я понесу Ваш саквояж?

– Нет, спасибо, я сам, – твердо ответил аптекарь, сильнее сжимая в руках ручку.

Они резко повернули на узкую улочку, где в обычный день аптекарь и не решился бы пройтись, так как местные жители имели особенность сливать помои на голову зазевавшимся прохожим. Теперь же ее можно сказать помыли, да и окна были плотно задраены. Город тихо пережидал бурю, стараясь не шуметь и не жечь ламп.

– Скажите, герр Штейн, а долго еще продлится буря?

– Почему ты меня спрашиваешь? Откуда мне знать? Я же не заведую небесной канцелярией. Но судя по давлению, еще пару деньков, к среде утихнет.

– Моя жена говорит, что Вы знаете все. Давеча хотел у падре спросить, но она сказала, что лучше спросить у Вас, все равно кроме пустых слов и отъема денег отец Довжик ничего и не скажет. Ее по-хорошему за такие слова надо бы сдать куда положено, но ведь это моя жена. Дал я ей хорошенько, а потом задумался.

– О чем задумался? Жену ты не бей, она у тебя хорошая, умная, не то, что ты.

– Что правда— то правда. Я-то дурак дураком. Я вот что подумал, ведь все в руках божьих, но от смерти моего младшего спасли вы. Вы получается тоже бог?

– Вот теперь тебя надо бы сдать. Не вздумай это обсуждать еще с кем-нибудь, мой тебе совет. Я аптекарь, твой ребенок просто болел лихорадкой, сколько я раз вам говорил— не пускать детей в мокрой одежде на улицу, вот и продуло его.

– Жена каждый раз просит передать Вам благодарность, денег-то мы Вам дать не можем, может, отработать надо, полы помыть, огород вспахать?

– Не надо, дело прошлое. Дай мне одно обещание.

– Все что угодно, герр Штейн!

– Жену свою чтобы больше не бил, балбес!

– Хорошо! Но если она опять будет…?

–Даже если опять. Лучше подумай, почему, она так говорит.

Слуга задумался, почесал мокрую голову, и на мгновение показалось, что в его лице отразилось что-то вроде понимания, но потом лицо снова приобрело налет обычной городской дебильности.

Вдалеке показалась площадь, они вышли из узкого прохода, где уже давно не могла протиснуться ни одна телега из-за того, что один из домов начал плавно оседать, чуть сместившись в сторону.

Подойдя к массивной дубовой двери ратуши, слуга затарабанилкованым молотом, висевшим рядом.

Лязгнули замки, двери чуть приоткрылись, пустив наружу щелочку тусклого масляного света. В полоске света появилось испуганное узкое лицо девушки. Осмотрев две промокшие фигуры, она попыталась шире открыть тяжелые двери, но, толкая ее вперед, сама скользила по полу обратно.

Альберт с силой дернул дверь, и они вошли с аптекарем внутрь.

Навстречу выбежал краснолицый, толстый, чуть лысеющий мужчина. Издали он напоминал сытого борова, одетого в дорогой сюртук.

– Герр Штейн, у нас беда. Даже не знаем, что делать. Просто ужас. Вы понимаете, что бедная Матильда никак не может. Просто никак. Мне иногда кажется, что ее скоро разорвет на части… – тараторил мужчина.

– Постойте, герр бургомистр. Дайте я хотя бы сниму мокрый плащ и шляпу.

– Пожалуйста, но поймите, у нас мало времени. Счет идет просто на секунды!

В дверях показался отец Довжик, зло смотревший на гостя.

– Вы ее уже отпевать собрались? нерановато ли?

– Как Вы можете, отец Довжик— наш добрый друг, он помогает нам советом.

– И что же он посоветовал?

– Только воздержание и послушание помогут нам. Надо молиться, – загробным голосом ответил отец Довжик, вознося руки с четками к небесам.

– Золотые слова! Воздержание и послушание! – герр Штейн скривился в легкой усмешке. – Показывайте Вашу больную.

Его отвели в комнату, где на большой постели лежала довольно тучная женщина, укрытая кучей пуховых одеял. Она тяжело дышала, лоб пробивала испарина, глаза закатывались в предсмертном обмороке.

Герр Штейн тяжело вздохнул и начал раскладываться. Достав из саквояжа небольшую грушу, он немного подумал, и достал большой мешок с узким горлом из бараньего желудка. Вынув небольшую трубочку из бамбука, он распорядился:

– Нагреть ведро воды, принести три ведра, одно с водой, два пустых.

Слуги засуетились, решая,кто за чем пойдет.

– Всем выйти. Остается только Анна, – он указал на испуганную служанку, которая открывала им дверь, – и приведите ко мне двух поварих. Остальные выходите, давайте.

– Даже я? – удивился бургомистр.

– Вы в первую очередь.

Бургомистр и отец Довжик недовольно вышли из комнаты, показывая всем своим видом недоумение и возмущение, но не смеющие возражать.

Оставшиеся слуги поспешно вышли, с благодарностью посмотрев на герра Штейна. Анна, испугавшись еще больше, опасливо поглядывала на холм на кровати, который являлся ее хозяйкой.

– Прости, но ты— здесь самая смышленая, – мягко проговорил герр Штейн, похлопав бедную девушку по плечу. – Принеси с полдюжины чистых простыней.

Анна кивнула и бесшумно упорхнула в соседнюю комнату. Герр Штейн подошел к Матильде, подумав немного, он скинул с нее все одеяла, открыв взору пациента во всей красе. Покачав головой, он, не спрашивая разрешения, с силой надавил на вздувшийся живот в нескольких местах. От этого она вскрикнула и тут же умолкла, перестав кряхтеть.

– Понятно,– проговорил герр Штейн. В этот момент вернулись слуги с ведрами воды, одно из которых парило. Герр Штейн попросил одного из них полить ему на руки. Помыв руки, он жестом выгнал их вон.

Через пару минут пришла Анна, прижав к груди пачку накрахмаленных простыней.

– Положи здесь, дитя мое, – проговорил герр Штейн, указывая на свободное место на кровати. Атмосфера в комнате начала портиться и, несмотря на непогоду, герр Штейн с силой открыл настежь окна. Поток свежего воздуха ворвался в комнату, раздувая огонь масляных ламп. Герр Штейн глубоко вздохнул и принялся за подготовку. Перелив с помощью Анны горячую воду к холодной, удовлетворившись температурой, он ненадолго опустил мешок из бараньего желудка в остатки горячей воды. В этот момент вошли две здоровые женщины в серых простых платьях. Герр Штейн указал на кровать и жестом показал, как следует повернуть и положить тело пациентки.

– Надеюсь, Вы понимаете, господин бургомистр, что герр Штейн, безусловно, полезный гражданин, но его знания порой выходят за рамки того, что положено знать человеку, – вкрадчиво обратился отец Довжик.

– Оставьте Ваши инквизиторские штучки, отец Довжик! Герр Штейн— заслуженный гражданин нашего города. Я здесь решаю, не забывайте.

– Я не оспариваю заслуги господина Штейна. Мои речи не ведут нас к суду инквизиции, но поговорить, просто поговорить не мешало бы. Быть может, человек и сам не знает, а мы ему можем помочь. И не забывайте, господин бургомистр, что если Папа узнает и решит, то Вашего слова здесь будет мало.

– Поговорить можно, но только без этих ваших штук. Он нам нужен живой и здоровый.

– Это в наших общих интересах, господин бургомистр.

В этот момент в комнату вошел герр Штейн. Вид его был измученный, рукава закатаны по плечи.

–Все в порядке, герр бургомистр. Поспит ночь, завтра будет снова радовать Вас.

– Я могу к ней зайти?

– Нет, пусть отдохнет.

– Что Вы посоветуете?

– Не более, чем отец Довжик – воздержание и послушание. Особенно воздержание.

– Герр Штейн, Вы – просто волшебник. Завтра распоряжусь, Вам доставят мою благодарность.

– Не стоит, герр бургомистр. Если Вас не затруднит, то у меня есть небольшая просьба к Вам.

– Говорите, герр Штейн, все, что в наших силах, и даже чуть больше, – подмигнул ему бургомистр.

Я бы хотел просить у Вас разрешить переход ко мне на службу Вашей служанки. Человек я не молодой, и мне уже тяжело все делать самому. Платить я ей буду столько же.

– Что за вопрос, я вам отправлю мою лучшую служанку Брунгильду, она Вам и дров наколет и свинью зарежет.

– Нет, спасибо за вашу щедрость, но я бы хотел вас просить отправить ко мне Анну.

– Анну? Эту недотепу? Да, она два ведра не может принести, падает. Берите даром.

– Спасибо, герр бургомистр.

– Пожалуйста, пожалуйста, герр Штейн. Завтра утром она будет у вас. А сейчас, эй, Альберт! – позвал он слугу, – Альберт проводит вас до дома, сами знаете, ночь на дворе.

Герр Штейн поклонился и, приняв у Альберта высушенный плащ и шляпу, направился к выходу. Подмигнув на прощание Анне, отчего лицо ее чуть просияло, он в сопровождении Альберта вошел вновь в беснующуюся стихию.

3

Анна стремительно вбежала в аптекарскую лавку, будто за ней гналась одна из бродячих собак. Но лая за дверью не было, наоборот, на улице было довольно тихо, что несколько странно для этого времени суток. Обычно улица кишела людьми, снующими кто по делу, кто просто околачивался возле лавок мясника, булочника, жадно поглядывая на выложенную на витрине снедь. Простые торговцы женскими побрякушками зычными голосами приглашали к своему лотку озабоченно снующих хозяек, держащих близко к сердцу сумочку с маленьким кошельком, полным медных монет. Но сегодня было тихо. Раздающийся периодически топор мясника в тишине звучал угрожающе, отчего сам мясник, бросив рубить тушу барана, удивленно почесывал лысую голову.Булочник жаловался редкому прохожему, что сегодня весь товар так и засохнет, не дождавшись своего покупателя. Но он отчасти хитрил, завтра он выложит тоже самое, придав хлебу новую свежесть.

Анна с силой закрыла дверь, и, тяжело дыша, поставила на стол аптекарской лавки увесистые сумки, села на стул, развязывая головной платок, весь покрытый первым снегом, на ветру осевшим прозрачными капельками.

Аптекарь вышел из соседней комнаты, спрятанной от глаз покупателей массивным дубовым шкафом, доверху заставленным всякими склянками с разноцветными жидкостями, коробками, мешочками.

– На тебе лица нет, что-то случилось? Ты не заболела? – озабочено смотрел на свою помощницу аптекарь.

– Нет, герр Штейн, спасибо, я здорова, – с трудом шевеля языком, ответила Анна. Ее худое бледное лицо осунулось настолько, что, казалось, она прямо сейчас упадет в голодный обморок. Но он ей не грозил, так как девушка обладала хорошим аппетитом.

Аптекарь покачал головой и юркнул обратно в нишу за шкафом.

– Снимай пальто и иди сюда, – раздался его голос, чуть приглушенный каменной стеной.

Анна, выйдя из ступора, сняла начавшее уже таять серое пальто, посмотрела на улицу и, не увидев там ни одной души, закрыла входную дверь на засов.

За нишей у шкафа располагалась небольшая кухня, где на маленьком очаге уже начинал закипать чайник, изрядно почерневший от копоти древесного угля. Анна в первые дни все порывалась его почистить, но аптекарь не разрешил, сказав, что есть дела поважнее. Дел, действительно, оказалось немало.

Помимо обычной работы по хозяйству, к которой Анну приучали с детства, аптекарь постепенно начал ее учить своему ремеслу. Не сразу, правда; для начала ей надо было пройти несколько испытаний, как называл их герр Штейн. На его удивление, она справлялась с ними легко, ее совсем не смутили огромные стеклянные банки с темно-желтой жидкостью и непонятным содержимым, стоявшие на почерневших от старости деревянных полках, развешанных по стенам. По центру стоял небольшой металлический стол с желобами для стока жидкости и пару ведер под ним. То, что у любого порядочного жителя Эринбурга должно было вызвать ужас, ее скорее заинтересовало. Она безошибочно определила, что в одной из банок находится часть человеческого кишечника. Аптекарь спросил, откуда она это знает, на что Анна без тени сожаления рассказала, как ее отцу его друзья попьяни вспороли живот скорняцким ножом, отчего тот и умер.

Аптекарь налил ей цветочного чая, плеснув пару капель из небольшой темной бутылочки в кружку, и комната наполнилась теплым, душистым запахом.

Анна села за стол и стала молча пить. Чай согревал тело, к лицу начала приливать кровь, немного захотелось спать.

– Согрелась? – Анна утвердительно кивнула, – теперь рассказывай, что случилось? Кто-то умер?

Анна снова кивнула в ответ, и на мгновенье кровь отлила от ее лица, показав смертельный ужас всколыхнувшего память воспоминания.

– Я пошла, как Вы сказали, в дальнюю часть города, – запинаясь, начала Анна, – у фрау Гедден я забрала мед и воск, как вы просили. Она мне дала в довесок несколько банок своего варенья.

Аптекарь терпеливо слушал рассказ, то и дело помешивая странное варево в небольшом чугунке.

Анна, сдерживая слезы, продолжала.

– Я шла через ярмарочную площадь, что у северных ворот. Остановилась у пары лавок, где продавались иглы с нитками, у нас нечем уже штопать мешки, – объяснила она, аптекарь одобрительно кивнул. – Как вдруг я услышала душераздирающий крик, он будет стоять у меня в ушах теперь всю жизнь. Было непонятно, кто кричал – мужчина или женщина. Я бросилась туда, не знаю зачем, но так сделали все. Мы бежали к сточной канаве, откуда раздался этот дьявольский вопль. О, герр Штейн, лучше бы я туда не ходила, его лицо, его руки!

– Так что случилось-то? – не выдержал аптекарь, оставив свое варево.

– Около канавы лежал на спине мужчина. Кто-то из толпы сказал, что это пьяница Мартин. Его лицо было в страшной гримасе, будто он увидал самого Дьявола, руки скрючены в непонятный узел, пальцы закостенели, держа невидимое большое яблоко. Глаза выпученные, стеклянные. Мне показалось, что они побелели, но я не знаю этого человека.

– Интересно, интересно, – задумавшись, проговорил аптекарь, – а где он теперь?

– Так там и остался, никто не отважился до него дотронуться, пока не приедет святой отец. Женщины на ярмарке мне сказали, что к нам пришел сам Дьявол.

– Дьявол говоришь? Посмотрим. Допила? Иди-ка ты домой, моя дорогая, я тебя на сегодня отпускаю. Вот, – он протянул ей небольшой бумажный сверток, – прими перед сном половину, а утром вторую. Запомнила?

Анна утвердительно кивнула. Аптекарь отдал ей варенье, что передала фрау Гедден, положив несколько свиных отбивных, которые он купил сегодня у мясника.

Анна смутилась, стараясь вернуть дорогое мясо, но аптекарь отрицательно покачал головой.

– Знаю ваш аппетит, моя дорогая, через час вас одолеет лютый голод. Придя домой, приготовьте их. Не надо спорить. Давайте, завтра как всегда, у нас много работы.

Анна поблагодарила и, с трудом открыв могучий засов на двери, побежала домой.

Герр Штейн закрыл за ней дверь на засов, и отправился в библиотеку. Она начиналась сразу за кухней. Вдоль стен на полках массивных деревянных шкафов стояло бесчисленное количество книг. Комната была небольшая— четыре шкафа, скромный дубовый столик с тусклой масляной лампой. Часть книг занимала треть стола, сложенная в неровную, готовую рассыпаться в любой момент, башню.

Подойдя к одной из полок, аптекарь вытащил один из томов сочинений греческих философов. Еле уловимо в плохом освещении комнаты сверкнула металлическая застежка переплета книги, утопленной в небольшой щели в стене;дневной свет слабо помогал, так как прямо перед небольшим оконцем возвышалась стена соседнего дома, полностью перекрывавшая и без того тусклые ноябрьские лучи.

Аптекарь стряхнул пыль с кожаной обложки, пролистал пару страниц, на секунду остановился, найдя любимый момент, сел за стол и углубился в чтение. Сколько прошло времени, сказать точно было нельзя, но последние лучи солнца падали на страницы книги уже более часа назад. Слабое желтое свечение лампы открывало взору лишь малую часть комнаты, превращая в тусклом полумраке массивные шкафы в величественных недобрых великанов, свесившихся над маленьким человеком с его незначительным занятием.

Великолепие слога древней Эллады настолько поглотило его, что он не с первого раза услышал, как в его дверь настойчиво, делая короткие паузы между ударами, стучится нежданный гость. Время было уже позднее, покупателей никогда не бывало, поэтому лавка всегда была закрыта в это время.

Стук не утихал, он даже усилился. За дверью послышались тревожные голоса.

– Герр Штейн! Откройте, пожалуйста! Герр Штейн!