Абрикосовое варенье

Часть 3. Сад

Сажал и обустраивал сад дедушка, посему в нём (в саду) всё было устроено просто и логично. По-мужски. Три ряда абрикосовых дерёв (дедушка любил эти фрукты пуще остальных), рядок груш, столько же слив, яблоки, вишни, тютен… тютен присутствовал в свой черёд (как без него?), однако был посажен отдельно, у околицы, ближе к дороге, так что каждый август круг близлежащего асфальта становился иссиня-чёрным и глянцевым от давленых ягод. Схожий оттенок приобретали рты соседских мальчишек.

Когда абрикосы созревали, они падали в траву. Траву тоже посеял дедушка, и тоже с умыслом: дабы паданки "не плющились", – так он говорил. И прибавлял забористое латинское выражение.

Дед имел примечательную судьбу… уж коли о нём зашла речь, следует проговорить пару слов (постараюсь уложиться в один-два абзаца и не использовать лишних имён). Дед Павел родился в Германии, в городе Баутцен в конце позапрошлого века. Не умер младенцем, подрос, оказался смышлёным сорванцом (против ожидания родственников). Учился в гимназии, потом в Лейпцигском университете на богословском факультете. Почему на богословском? Он жил в семье пастора, существовал на правах иждивенца. Мать Пауля (сестра пастора) умерла во время родов, отец… отец был (по здравому размышлению), не могло его не быть… хотя непорочное зачатие возможно – так уверяют на воскресных проповедях.

Дабы избавить обширное семейство от лишнего (своего) рта, Пауль-Павел отправился на восток, сжимая в кулаке плацкарту. Где именно, когда и чем окончится путешествие, юный мужчина не предполагал.

В те времена Советская Россия охотно принимала трудовых мигрантов, сей факт имел решающее значение в выборе направления.

По всем предпосылкам юный богослов должен был сгинуть в "революционном котле" (и два года он был решительно близок к такому исходу), однако судьба опять ему благоволила. На демонстрации по случаю годовщины Октября, Павел познакомился с Мехлисом, Львом Захаровичем (тот заведовал отделом печати ЦК). Почва для знакомства оказалась самой неожиданной: Павел декламировал стихи на латыни. Уверял, что свободно переводит на вечный язык Маяковского (недавно почившего), кроме того политически грамотно рифмует сам.

Лев Захарыч заинтриговался: чернявый парнишка явно не укладывался в рамки приличий, однако мог быть полезен для нарождающихся традиций. Но как использовать экстраординарное дарование? Вопрос с подвохом.

По итогам Мехлисовских сомнений, схлопотал Павлуша шесть профилактических лет, и отправился далее на восток, в лагерь, валить тайгу.

Мехлиса Павел проклинал (в том числе и на латыни), грозился задушить голыми руками (угрозы слал ночью, из-под одеяла), однако, когда началась война, сообразил, что Мехлис – ангел-спаситель. Его послала Царица небесная. К сорок первому году Павел уже отбыл срок и поселение, однако призыву на военную службу не подлежал. Ещё через год работал на механическом заводе, качественно и быстро точил заготовки для "Катюш", был отмечен директоратом, стал мастером цеха и даже собирался жениться.

Однако вернёмся к саду и абрикосам: урожай в этом году навалился несносный.

Юлия Абарина деда своего не помнила, он почил ещё до рождения внучки.

Мать (Таисия Павловна) абрикосы не шибко почитала. Название редуцировала до демократического "абрики"; иногда, будучи в приподнятом настроении, напевала детскую песенку:

Динозабрики, динозабрики,

Может вы попрятались в Африке?

Михаил Боярский (официальный исполнитель песни) не возражал против такого кощунства, вероятно, не догадываясь об инвазии.

Собранные морельки полагалось колоть. Делать это надлежало не полностью, разрывая плод на две половинки, но лишь чуть-чуть, только чтобы выпала косточка. При таком обережном подходе, во время варки абрикосы не разваливались, сохраняли целостность и лоск… и вьюшка оставалось прозрачной (что ценилось особливо).

– Юлька, сгонзай за крышками. Кажется, не хватит…

Таисия Павловна стояла у плиты, медленно перемешивала варенье, которое (вот-вот) должно было закипеть. "Плодоварение" находилось в критической фазе, пена дыбилась шапкою, и её полагалось оперативно ликвидировать.

– Ага, – согласилась дочь и перелистнула страницу.

Юлька… Юлия Францевна Абарина, студентка третьего курса медицинского ВУЗа, вполне сформировавшаяся девица, имеющая густые брови (именуемые в народе собольими), собственное мнение (по любому вопросу) и неиссякаемую энергию… читала в гамаке книгу. Гамак растянули между грушами, и если бы дедушка был жив, то не одобрил бы сего деяния, но… дедушка умер, и некому было защитить кору дерёв. Рядом в кресле дремала бабушка. Старушка отличалась смиренным рассудительным нравом, красотой черт, а также замечательными волосами. Сейчас они утратили цвет и казались облаком вокруг головы. Закатное солнце подсвечивало "ореол" бронзовыми тонами, сопящая старушка мнилась небожителем, случайно опустившимся на грешную поверхность.

"Зажилась на Белом свете", подумала Таисия Павловна (иногда она была жестока) и ещё раз окликнула дочь:

– Цигель! Цигель! Кулак на морду брошу!

Таисия Павловна слыла культурным человеком. Имела высшее образование, выслугу и авторитет у коллег. Всё это не мешало ей быть деспотом в быту. Деспотизм выражался вполне конкретно. Во-первых, Таисия Павловна распрямляла свои дивные вьющиеся волосы. Пыталась даже обесцвечивать их, но "воронье крыло" не поддавалось гидропериту. Во-вторых, мать включала "хамский режим" всякий раз, когда необходимо было надавить на ближних. Сподвигнуть их к правильным деяниям и решениям. Оправдывая своё поведение, Таисия Павловна уверяла, что во всяком ином случае "эта халабуда рухнет вдребезги пополам". Намекая, что и дом, и дача, и ближние тела (те самые, непокорные, имеющие мнение и "облако") держатся на её плечах.

Кроме того, мать обладала феноменальной памятью на цифры. Помнила сколько денег ею получено, сколько потрачено, сколько отложено на чёрный день, сколько отпущено дочери "на помады", а также "на развлечения, полагающиеся по возрасту и умственному развитию". Такое каторжное существование унижало "ребёнка", но ежели Юлька пыталась протестовать, автоматически включался "хамский режим".

– Давай-давай. И лимонную кислоту захвати.

Юлия выбралась из гамака, потянулась. Слышно проговорила:

– Конечно! Сразу нельзя было взять. А то мы по дрова собирались в лесотундру.

– Вот и взяла бы, – огрызнулась мать. – О чём думала? Есть в черепной коробке мозг? Или содержание заключено в титьках?

Через мгновение, не давая дочери открыть рот, добавила:

– Куда покажешься с фингалом? – намекая, что кулак критически недалёк от морды.

Между дачей и домом пролегали две дороги. Длинная асфальтированная, по которой ходил автобус, и короткая, через лес и просеку, мимо цыганских выселок и тына хлебозавода – поляны, куда выбирались на перекур рабочие. В обеденный перерыв жизнь на изломанных поддонах кипела едва ли не активнее, чем на производстве. Через дыру в заборе рабочие проникали к бочке "пиво", гремя бидончиками и банками, выстраивались в цепочку, как муравьи… со всеми втекающими и вытекающими.

Логичнее было поехать автобусом, однако существовала опасность угодить в "прогал" между рейсами и ждать полчаса. Сверх остального, от остановки необходимо было идти до дома четыре минуты – потраченное в пустую время.

Юлька вывела из сарая велик "Десну", проверила пальцами шину – полный "пэ". (Велосипедом пользовалась мать, следила за состоянием). Вскочила в седло и, навалившись на педаль, гикнула, напоминая бандершу из "Бременских музыкантов".

Юбка развевалась на ветру, словно парашют десантника ситцевой "женской армии".

Часть 4. Нурик

Под шинами скользили сосновые иглы. Воздух драматизировал настроение запахами. Запахи эти волновали и успокаивали одновременно: теплота, чистота, смолистые нотки плюс птичье непокорное пение сплетались в одну парфюмерную композицию. "Коса… это коса до пояса" – лес казался Юльке девушкой, точнее женщиной – она была старше и безгранично мудрее.

Через сорок минут "Десна" причалила к подъезду.

Следует сказать несколько слов о доме, он играет некоторую роль в повествовании.

Дом затеяли строить ещё при Сталине, и по этой причине заложили с размахом, полагающимся жилищу разумных существ: высокие потолки, просторное фойе, лестницы с перилами и витыми балясинами. На фасаде – герб (жители во всякую секунду должны были помнить, где они живут, в какое непростое время и каков смысл их бытия). Потом Отец Всех Времён и Народов почил, мелкий Хрущёв затеял борьбу с излишествами. Декоративные элементы удалили, усекли два верхних этажа (как главу приговорённого), обузили лестницы и площадки… непонятно для чего, и какая из последнего экономия? Однако удовлетворения инспекторы не ощутили и "обезглавленному трупу" отказали в лифтах, под настроением: "решения партийного съезда – в жизнь".

По итогу дом имел четыре этажа, безликий фасад и нелепую двускатную крышу, позаимствованную у нового типового проекта.

Поблизости сохранилась грядушка сараев для хозяйственных нужд (размерами с японский линкор "Ямато"), зеленела тисовая аллея, сквер, вытоптанное маковое поле и продолжительная братская могила – рядом с городом проходили немилосердные бои.

Юлька притулила велосипед к лавочке и подумала, что взбираться на четвёртый этаж затруднительно (в смысле, лень): "Крышки наверняка есть у Нурика. Попрошу в долг. Лимонки у него нет, конечно… ну и бог с ней. Обойдёмся разок".

Девушка скользнула в парадное и не взбежала по ступеням, но направилась вниз, в полуподвал. В полуподвальном помещении обретался Нурик – Эрнест Александрович Мельцер, – истопник, дворник, хам и скотина (так говорила мать), а также Юлькина тайна.

Нурик появился в доме давно; Юльке было десять или двенадцать. Появился неслышно (почти) и почти невидимо.

Новый дворник, эка невидаль? не заслуживает старушечьего досужего обсуждения. Даже.

Скромный, средний… средний во всём: рост, шевелюра, голос. К тому же в очёчках – ботаник без запросов. Помалкивал, кивал. Вставал рано, тихо выбирался из комнаты, выходил на улицу. Убирал чисто и аккуратно. Старался сделать красиво и закончить работу до появления остальных жильцов. Свою комнату называл ракушкой (выяснилось позже).

Прошло несколько месяцев, прежде чем Нурика заметила Таисия Павловна. Скандала не произошло, случилось вот что: мать поднялась в тот день раньше обычного (был повод), растворила окно. Заметила внизу человека с метлой, нахмурилась. Прикурила от газовой плиты (чего никогда себе не позволяла), запахнула халат и (прямо в комнатных тапочках) сбежала по лестнице. Приблизилась.

Эрнест Александрович обрадовался, заискрился глазами, протянул ладошку, что-то сказал. Мать гневно скосилась на предложенную длань, взмахнула рукой (подобным жестом палач заносит секиру). Затем, ни слова не говоря, выплюнула на асфальт папиросную гильзу, развернулась и ушла.

Бабушка отметила:

– Ты некрасиво куришь, Тася! – так она сказала. – Вот у меня была знакомая из Совнаркома…

Бабушка и внучка наблюдали за сценой из окна, синхронно повернули головы, когда хлопнула входная дверь – вернулась мать.

К слову сказать, наименование "Нурик" предложила именно Таисия Павловна: "Подходящее имя для дворника, не так ли? Дворниками теперь служат таджики… Эрнест Александрович – слишком длинно… пустопорожняя значимость при нулевом содержимом. Для кандидата архитектурных наук, быть может, хорошо, для дворника пафосно. Нурик – вполне сгодится".

Кличка прижилась. Прилипла, как дерьмо к подошве кроссовок.

От парадного до комнаты Эрнеста спускались четырнадцать ступеней. Юлька пролетела их не заметив, толкнула ногой дверь (не постучавшись). Вошла.

Комната… всякому посетителю открывалась комната большая, округлая и пустая, светлая до неожиданности: окно-фрамуга у самого потолка, в центре – стол. Вокруг стола можно было прокатиться на велосипеде (такое мелькало желание). На стене висел портрет Экзюпери… утверждённый чьим-то размашистым автографом.

Жизнь Эрнеста Александровича протекала по периметру комнаты. У стены (по левую руку) стояла кровать, рядом присутствовала книжная полка, гнездилось акустическое устройство, напоминающее патефон (но без иглы и без рукояти для её установления), стоял стул, рядом ещё один – о трёх ногах, однако с биографией (это читалось по внешнему виду), затем шкафчик непонятного наполнения. У окна, под фрамугой разместился рабочий стол. Здесь наблюдался лёгкий мужской беспорядок – следы жизнедеятельности. Банка из-под кильки (для точения карандашей), промасленная тряпочка, нож из слоновой кости (когда-то им разрезали книги), носовой платок.

Эрнест стоял у окна. Когда влетела Юлька, он обернулся, обрадовался и тут же, смутившись, отвёл глаза.

– У вас… у тебя нет крышек? – спросила она.

– Крышек?

– Крышек, для консервирования.

Она показала пантомиму, как закатывают банки. Он тряхнул головой.

– Быть может, есть кислота?

– Кислота?

– Лимонная кислота, – проговорила девушка. – От неё вьюшка делается прозрачной.

– Вьюшка? – в третий раз переспросил Эрнест и покраснел до самых ушей.

Впрочем, краснота его щёк не бросалась в глаза – их покрывала борода.

Тогда она рассмеялась:

– Так называют сироп. Когда варят варенье. В этом году огромное количество абрикосов, мы варим варенье… на даче. Хотите попробовать?

Юлька подошла. Вынула из рук Эрнеста книгу. Прочла название и автора – буквы и слова пролетели сквозь голову. Прочла название ещё раз, и опять не запомнила ни символа.

Зато подсознательно отметила мужской запах – облако, в которое она вступила.

…Мать объявила Нурику войну. Во (взрослых) разговорах с бабушкой возникло и стало мелькать слово "конфронтация", а также определения: "мерзавец" и "перебежчик". Бабушка протестовала, однако мать настаивала.

Что такое "конфронтация" Юлька не понимала, однако примечала последствия (конфронтации): мать бросала из окна едва прикуренные папиросы (окурки). Опускала (возвращаясь с работы) обёртки и фантики мимо урны: "Он плохо убирает территорию, – поясняла своё поведение. – Во дворе стало грязно! – Таисия Павловна нервничала. – Стало непролазно грязно, как в чащобе! Быть может, таким образом он обратит внимание на свои профессиональные обязанности. Должен же его кто-то… Он возьмётся у меня за ум!"

Стервозность жилички не беспокоила Мельцера; отлетала от него, словно с гуся вода. Дворник не протестовал и не беспокоился… и не жаловался, хотя знал (видел) кто именно мусорит. Убирался безропотно, напоминая робота.

Подала голос бабушка:

– В конечном итоге, Таис, это его жизнь, – возмутилась старушка. – Имеешь ли ты право вмешиваться?

– Имею! – зло откликнулась мать. – Ещё как имею! Мужчина обязан зарабатывать деньги. Приносить в пещеру мамонта! Иначе, ответь мне, для чего мужик необходим?

Бабушка не отвечала на вопрос, но лепетала:

– Какого мамонта? Что ты говоришь? Ты не в себе, Тася!

– Зарабатывать деньги, – мать невозможно было переубедить. – Содержать семью. Ходить на рынок, покупать сырое мясо, зелень и вино. Для этого мужчина предназначен Природой. Всё остальное должна делать женщина. Если мужик манкирует своими обязанностями он… он не мужик. Он – нурик.

…Мужской запах нельзя было считать приятным. В нём отсутствовала гармония (в парфюмерном смысле этого слова)… однако самый дисбаланс волновал. Взвинчивал.

Рядом со столом стоял высокий стул. Обычно такие устанавливают в барах, дабы посетитель не подгибал коленей, свободно усаживаясь вровень со стойкой.

Эрнест стоял полубоком, прятал глаза. Юлька развернула его за плечо:

– Что с тобой?

Рука опустилась вниз, легла на выступ в пределах его талии.

– Ничего, – выдохнул Эрнест. И не отвёл её руку.

Под тканью пульсировало нечто живое. Горячее, округлое, требующее выхода. Девушка прижала это "нечто" пальцами – Эрнест затрепетал.

– Опасную игру ты затеяла, – выговорил мужчина. – Ты ещё девочка, а я…

Действовать надлежало решительно. Без размышлений и без оценки последствий. Сломя голову. В омут.

Юлия расстегнула ширинку (на удачу, зиппер легко попался под пальцы) и увидела перед собой крупную, сизую, делённую перетяжкой надвое мужскую "луковицу".

– Послушай! – Эрнест Александрович сдавил её ладони. Сдавил сильно, почти больно. – Мы не должны этого делать. Ты будешь жалеть.

Юлия не слушала (не слышала) надвинулась попой на высокий стул, потянула "луковицу" к себе…

Часть 1. Конфронтация

Бумажки, окурки, мусор, распространение дезинформации (включая системную клевету). Таисия Павловна действовала последовательно и на всех фронтах; уничтожение Нурика стало её задачей.

В первое время Юлька поддерживала агрессию матери (с детским неосмысленным задором), затем… девчушка переросла. Достигла той стадии развития, когда нормальный ребёнок ставит под сомнения действия родителей. Отрицает отрицание.

Философия, оказывается, работает и в быту.

Кроме того, напоминая орешки в глубине фисташкового пломбира, проявлялись (постепенно) значащие подробности. Оказалось, что Эрнест Александрович и Таисия Павловна вместе учились. В одном университете и на одном факультете. Дружили.

Как-то вечером мать проговорилась:

"Этот сукин сын просто месмеризовал баб! – В гости зашла соседка, принесла бутылку вина и хорошие новости; разговор затянулся. – Плюгавый недомерок, позволял себе…"

В разговор вмешивалась бабушка:

"Неужели ты была влюблена в него, Тася? – тон окрашивался адмирацией. – А, впрочем, чему тут удивляться? Мы с Павликом тоже познакомились при весьма пикантных обстоятельствах. Я хотела его застрелить, вообрази себе! И даже раздобыла револьвер…"

Старушке позволили фужер "красного", глаза её разгорелись, словно у кошки.

Крупицу за крупицей собирая информацию (подсознательно… пользуясь, единственно, юной цепкой памятью и не преследуя корыстных целей), Юлька сложила собственную картину.

Мать и Нурик вместе учились: престижный ВУЗ, архитектурный факультет. Мельцер поступил в университет по призванию, Таисия Павловна по воле случая – так случается часто. Потом, влюбившись в "плюгавого недомерка месмеризовавшего курсисток", мать сделалась отличницей. Таков был единственный способ прилечь его внимание.

Мельцер блестяще защитился, поступил в аспирантуру.

Мать защитилась не менее выразительно и тоже устремилась в аспирантуру.

"Не верю, что между вами ничего не было! – восклицала бабушка. – Отказываюсь понимать! Вы сидели вдвоём в маленькой комнате… сидели колени в колени и… ничего? Нонсенс! C'est impossible! (не может быть! фр.)"

"Мы учились! – вопила мать. – Снимали вскладчину комнату, так дешевле! Твои, между прочем, деньги экономили! Переписывали конспекты, экзаменовали друг друга!"

Бабушка пожимала плечами и умолкала. Её мировоззрение допускало застрелить представителя противоположного пола из ревности, но сидеть на одной кровати и зубрить книжки? Абсурд.

Мельцер распределился в Среднюю Азию, в провинциальный городок, построил там школу (которую за недостатком учеников перепрофилировали в клуб) и… исчез. Целенаправленно растворился в пространстве, напоминая идейного самоубийцу: написал заявление, забрал трудовую книжку, купил на рынке бутыль мутного вонючего (запрещённого Аллахом) самогона, выставил его бригаде строителей (мужчины неплохо сдружились во время работы) и отбыл.

Хочется возвратиться к началу повествования и проговорить: "…сжимая в кулаке плацкарту", но это стало бы неправдой. В последний раз Эрнеста Мельцера видели взбирающимся в самосвал. Водитель ЗИЛа был чем-то недоволен, хмурился и затребовал трёшницу за проезд вперёд.

Архитектурная судьба Таисии Павловны Абариной…

Фраза звучит увесисто, словно заглавие книги. Каталога квадратного (вы наверняка с подобными сталкивались) матового, внушительного. С обилием монохромных тонов на обложке, и серебряным "скромным" тиснением. С чертежами/схемами, с фотографиями реализованных проектов. С философскими мыслями: "Камень всего лишь нота в симфонии многоэтажного здания", "Извечная борьба между кубом и шаром, между светом и тенью" и т.п. С восторгами благодарных жильцов-обывателей.

…сложилась весьма скромно. Хотя и без очевидных провалов.

Уразумев, что в департаменте градостроительства никто не жаждет видеть молодого (пусть даже образованного и перспективного) архитектора, Таисия Павловна сделала "ход конём". Закончила трёхмесячные скоропостижные курсы, и устроилась бухгалтером. В строительную фирму. Тася не очень ловко (по первости) сводила дебет с кредитом, зато никто из прорабов не умел "втюхать" ей "липу". Такое качество молодой бухгалтерессы особливо отмечалось руководством.

Часть 2. Предательство

В школу Юлия Абарина брала (помимо учебников, тетрадей и карандашей) носовой платок с фамильной монограммой, дедову увесистую готовальню, бутерброд в коробочке из-под французских конфет, а также морковку в пакетике. За питанием дочери следила мать; морковь заменялась огурцом или помидором (или другой "живностью" в зависимости от времени года). Сыр, колбаса и сало циркулировали по очереди и не зависели от погоды.

Юльке шел пятнадцатый год… или около того – время, когда девушка начинает распускаться, словно весенняя спелая почка.

Был слякотный день (он хорошо запомнился). С уроков отпустили раньше (физрук торопился, нервничал, размахивал руками, точно студент перед первым свиданием). Юлька прошла в раздевалку, накинула плащ, увидела грязное пятно – "мать будет ругаться", – вздохнула и побрела домой, старательно перепрыгивая лужи.

Около дома она встретилась с Нуриком. Встретилась самым безобидным образом: она шла вдоль тисов, отыскивала взглядом грибы (маслята грозили появиться в любую минуту); Эрнест Александрович находился дома в своём полуподвале, держался около письменного стола. Свет из фрамуги опускался на его лицо и (напомню, было пасмурно) не давал теней. Весь мир погрузился в густое полупрозрачное молоко.

Юлька присмотрелась. Эрнест (сволочь, мерзавец, перебежчик и скотина) что-то читал. Покусывал кончик бороды, вскидывал брови, улыбался. Временами он перекидывал страницу, возвращался… что-то произносил губами, адресуясь самому себе.

Потом он задрал подбородок (неожиданно высоко) и почесал кадык.

"Худенький, – увидела Юлька. – Очень худенький. Шея, как у отличника".

В портфеле лежал несъеденный бутерброд. Юлька подошла, положила корм на "столик" – микроскопическую полочку перед фрамугой. Кто-то (вероятно строители) устроили этот "подносик" для сношения с полуподвалом.

Эрнест увидел Юльку, испугано замахал руками, словно бы отрекаясь от продовольствия. Сделал знак, коим распугивают птиц, через мгновение усмехнулся и взъерошил волосы… потом распахнул фрамугу и принял бутерброд. Сразу же откусил кусочек, погладил себя по животу (несколько театрально), демонстрируя благодарность.

"Вот и замечательно", – подумала Юлька. В этот раз бутерброд заключал кусок ветчины. Ветчину девушка не любила.

С тех пор меж Нуриком и Юлькой сложилась тайна. Тем более она была привлекательна, что мать продолжала свою "священную войну". Дочь превратилась в двойного агента, у неё сформировалась собственная маленькая правда: она бросала (когда гуляла с матерью) бумажки, и каждый школьный день отдавала "врагу" свой бутерброд.

…отстраняясь, следует отметить, что когда покармливаешь человека, невольно отыскиваешь в нём положительные стороны, иначе процесс кормления теряет смысл. А отыскав "плюсы" (коих у Эрнеста Мельцера нашлось немало), придаёшь им излишнее значение.

Порою излишнее, порою вполне заслуженное.

И ещё: "преломить с кем-то хлеб" – существовало в старые времена такое выражение.

Однажды Юлия Абарина застала на "подносике" книгу – ответный подарок. Томик Гёте, "Страдания юного Ветрера". Книга была небольшого наивного формата (в унисон содержимому). Кроме того, несла на себе потёртости – следы чтения. Юлька с волнением вообразила, как Нурик её открывает, как перелистывает, как закладывает пальцем страницы, как чешет, читая, кадык… Размечталась настолько, что убежала не оставив ежедневного "пайка". Вернулась через час, прибавила к бутерброду яблоко и записку: "Спасибо за книгу. Извините за бутерброд, я так рассеяна сегодня…"

И ещё несколько пространных строк.

Сама того не осознавая, Юлька копировала стиль девушек 19 века. Тонкая грань между кокетством и невинной искренностью. Смесь чистоты и надежды.

Мельцер не мог оставаться хладнокровен. Ведь он не из камня был сделан, верно?