Пять картин

Доктор позвонил поздно, в первом уже часу ночи. Анна Адамовна посмотрела на телефонный аппарат (без малейших эмоций), сняла трубку – трубка сразу ожила, зарычала, зафыркала словами. Пару секунд женщина удерживала её на коленях (собираясь с мыслями), затем поднесла к уху:

– Я вас слушаю.

– Ну, наконец!..

В первые мгновения показалось, что доктор (звонил Михаил Николаевич) вдребезги пьян. Он перескакивал с одного на другое, сбивался, повторял слова по нескольку раз, суетился, как комнатная собачонка на уличном морозе.

– Срочно приезжайте! Есть меценат… то есть донор… спонсор… донор. А чёрт, я пришлю за вами машину… нет, лучше приеду сам… Нет, сам я приехать не могу, не имею права! Мне нужно подготовиться. Приедет Бескровный… я попрошу…

Анна Адамовна пропускала через себя словестный поток и ждала. Ждала, когда появится четкая конкретная инструкция, как поступить ей. Врач оказался слишком взволнован и точных "цэ-у" не мог сформировать. Тогда женщина взяла ответственность на себя:

– Мы будем готовы через двадцать минут. Этого достаточно?

Криг (Михаил Николаевич) ответил через паузу. Анна Адамовна подействовала на него отрезвляюще (как и всегда).

– Ночью без пробок… да. Думаю, да. Достаточно. И… – доктор остановился. – Сегодня великий день.

– Будем надеяться.

Анна Адамовна прошла в спальню. Верхнего света зажигать не стала, подошла к кровати дочери.

– Астя!

Дочь спала крепко и сосредоточено. Вдумчиво. Так спят чрезмерно уставшие люди, или грудные младенцы, сон для них – прямая должностная обязанность.

– Астя, проснись! Нас вызывают.

Женщина включила ночник – яркий, режущий – дочь тут же открыла глаза. Она всегда тянулась к свету, любила летние дни, такие, чтобы в обед, часов около четырёх, делалось знойно и солнечно до одури. Чтобы трава и листья вяли, от света выгорали краски.

– Удивительно… – проговорила дочь.

– Что именно?

– Как быстро пролетела ночь.

– Нет, ночь ещё не пролетела, – голос матери стал низким грудным. Любящим. – Нас вызывают.

Несмотря на краткую передышку, на щеках девушки уже играл румянец. Под ночной сорочкой проступала развитая грудь. Анна Адамовна подумала, что её дочь зачнёт и родит здоровых детей (подумала не без гордости). "И счастлив будет муж, её познавший", – прилетела цитата из ниоткуда.

– Надо умыться и собраться. За нами пришлют машину.

Через двадцать минут Анна Адамовна и Астя стояли у подъезда. Было тихо и пусто; формально присутствовал фонарь – желтушный лампион; покачивалась ветка. Машина не приходила ещё четыре минуты, и четырежды мать подумала, что доктор катастрофически непунктуален, а она – неразумная – допустила оплошность: можно было перекусить: "Неизвестно, как всё сложится".

Подъехала "Волга" – тёмная машина из тёмного прошлого, – доктор Бескровный (тоже врач, коллега Крига) распахнул дверь: "Садитесь!"

Анна Адамовна с дочерью уселись позади. Доктор молчал всю дорогу. Лишь однажды, подняв к зеркалу глаза, произнёс: "Ничего не знаю. Никаких подробностей. Криг позвонил, сообщил адрес". Анна Адамовна кивнула, принимая извинения Бескровного.

…Криг шагал за стеклянною дверью кабинета (мелькала светлая тень), жестикулировал, что-то записывая на диктофон. Этот простецкий до примитивности деревенский человек долгое время был для Анны Адамовны загадкой. Потом она поняла, что док – гений. Только и всего.

Михаил Николаевич умел трое суток кряду спать на кушетке, питаться "дошикраком" и вяленым кизилом (присылали родственники из Ферганской долины; посылки приходили в тряпичных тюках-коробках с сургучовыми потрескавшимися печатями, и вопиющими орфографическими ошибками в адресе). Чтобы поддерживать бодрость жевал табак "насвай" – он тоже таился в посылках. Умел выслушивать от технички пролонгированные томительные нравоучения о трудностях поддержания чистоты в "муниципальных объектах здравоохранения" (рыхлая полная техничка выписывала "Медицинскую газету" и прекрасно владела понятиями)… делал неловкое замечание, словно бы оступался, чтобы потом извиняться, тосковать, возвращать свои слова обратно и ещё полчаса выслушивать нравоучения. Но в операционной он был велик. Демон. Врубелевский демон: гривастый, чернявый, рельефный, беспощадный.

От главной хирургической медсестры валил пар, когда заканчивалась операция, и она выползала из кабинета. Анестезиолог глухо матерился, пил коньяк и зарекался работать с этим "безумным идиотиной".

Но в нужное время и в нужный срок команда собиралась по одному звонку.

– Появилась пластина? – спросила Анна Адамовна. Нарочно бесцветно, как бы предлагая доктору рассказать самому.

– Что? – Криг очнулся от мыслей. – А… нет… к сожалению нет… пластины не будет. Денег не нашли, пластины нет… но есть лучше, – доктор забеспокоился: – Есть донор.

Женщина огляделась. Она тысячу раз бывала в этом кабинете, однако впервые оказалась здесь ночью. "Следует заменить гардины и повесить тюль… и вообще, этот "квадратик рабочего помещения" следует стереть с лица Земли. Как порочащий звание Человека".

– Появился донор, – повторил Михаил Николаевич. – Я собираюсь рискнуть.

Он нервно побарабанил пальцами по столешнице, перелистнул тетрадный лист туда-обратно. Как оборотень, Криг находился в состоянии превращения из "бытового рохли" в "гениального демона". Ему следовало помочь, только Анна Адамовна не знала, как это сделать. Криг и сам не знал – как?

– Вы боитесь? – спросил (в большей степени, чтобы заполнить пространство кабинета).

Анна Адамовна опустила ресницы. Все мускулы лица расслабились, с него исчезло выражение.

Просто женщина.

Просто красивая.

Афродита.

Криг подумал, что у неё очень правильные черты. Высота лба равнялась длине носа, правильной формы подбородок с волнующей ямочкой. Расстояние между глазами тоже выбрано не произвольно: в него можно вписать третий глаз. Природа явно не торопилась, работая над этой женщиной.

Некоторые люди выходят из-под резца случайно, между прочим. Над некоторыми Природа долго корпит, не жалеет ресурсов.

– Нет, я не боюсь.

Картина вторая: Скин

В конце зимы, в феврале (кажется) месяце появилась первая… депеша. Анна Адамовна называла эти бумажки депешами.

На толстом дорогом картоне было начертано: "Пришло время очистить общество! Чтобы строить Будущее, мы должны избавиться от биологического балласта! Сдохни, тварь!"

Анна Адамовна автоматически отметила три восклицательных знака в трёх предложениях – начинающий автор всеми тщедушными силами пытался нагнать страху. Хотела выкинуть письмо, однако…

"Однако кто-то написал эту цидулку. Написал от руки…"

Женщина осмотрела конверт и бумагу, подумала о сыщике, который мог оказаться на её месте.

"Он молод – вне всяких сомнений. И хочет выплеснуть свою ярость. Только поэтому он не напечатал послание на машинке, не распечатал на принтере, но написал от руки… ненависть его переполняет – он так сильно давил на перо, что расцарапал бумагу… бедный мальчик".

Женщина слегка посочувствовала. Анна Адамовна разбиралась в предмете. Она работала в средней школе, преподавала русский язык и литературу. Знала, как сильно играют у подростков гормоны, и какие причудливые, порою чудовищные формы эта игра принимает.

Ученик девятого класса выпрыгнул из окна третьего этажа. Почему? В коридоре толпились "зрители" – стайка девочек из параллельного класса. Удалец сиганул в кучу снега. Выкрикнул какую-то глупость, в ключе: "Исследуем свободное падение одушевлённых тел!" – дело происходило перед уроком физики. Приятель Коля, гы-гыкая, запустил секундомер…

Опыт почти удался – вмешался лом. Случайно оставленный (или забытый) в снегу металлический лом пробил пареньку бедро. Такой вот, гвоздь программы.

Слава богу, в тот раз обошлось малыми потерями: рубец на сердце у директора школы, слёзы матери, комок растраченных нервов отца, семь швов на бедре экспериментатора и… и через два месяца "молодой самец" снова скакал в строю.

"Сдохни, тварь!"

Записка вернулась в конверт; Анна Адамовна поднялась в квартиру.

С этим парнем она ошиблась. Опыта много, да, поди ж ты… ошиблась.

На плите жарился лук, шкворчал и наполнял окружающее пространство томительными запахами. Следовало немедленно вмешаться, иначе нежная луковая плоть грозила обуглиться, а это, в свою очередь, разрушило бы суп. Анна Адамовна дивно умела приготовить грибной суп. Это умение было её тайным талантом.

Депеши продолжали приходить, появлялись с определённой периодичностью. Установить цикличность оказалось нетрудно, ибо она совпадала с коммунальными платежами. Какое-то время Анна Адамовна анализировала содержимое (было забавно наблюдать, как варьируются угрозы), затем утратила интерес к депешам. Текст крутился вокруг одного и того же: неполноценные должны быть уничтожены.

От такого однообразия родилась мысль, напоминающая вывод: "Единственный неполноценный в нашей компании – это ты, парень".

После этого Анна Адамовна перестала распечатывать конверты.

Была осень. Судя по слякоти – поздний октябрь. Рабочий процесс в школе утихомирился и вошел в колею. Начали "изучать" произведения Чехова. В программе значился "Дом с мезонином", и Анна Адамовна придумывала, как тактично (и незаметно) подменить его "Чайкой".

"Дом статичен, – размышляла учительница, – хотя и не лишен зерна истины. Чайка – живая… хотя и застрелена Треплевым. Парадокс".

День учителя прошел без потерь. Случалось, что преподаватель математики, приняв "допинг", делался кабацки развязен, болтал лишнего и даже давал рукам волю. Пожилой еврейский мальчик с манерами ямщика. Едва ли можно придумать, что-либо более парадоксальное.

В квартире стало прохладно, однако отопления ещё не включили; Анна Адамовна надевала шелковый французский халат на подкладке и тёплые носки.

Утром, первым делом, женщина поджигала газовую конфорку. Пока умывалась и приводила себя в порядок, кухня наполнялась теплом. Ставила кофейник, спускалась к почтовому ящику. Газету выписывала всего одну, и та приходила не каждый день, однако сформировался своеобразный ритуал. Остался от "прежних энергичных времён"… Когда-то в квартире проживала ещё одна семья: двоюродный брат мужа с женой и маленьким сыном. Оба (отец и сын) были "заводными мужиками" – так называла их Неля (жена и мать). В квартире было шумно, как на восточном базаре, весело, бестолково. Всё время (такое складывалось впечатление) что-то искали, а когда находили – радовались всем миром, будто нашли золотой слиток или рецепт вечной молодости, а не забытый безмен. Потом (когда от Анны Адамовны исчез муж) втора семья съехала. В квартире повисло облако предательства, брат не смог его выносить, собрал своих и уехал. Прощался глядя в пол – боялся глаза поднять.

Нелепый Закон Перехода Предательства: предаёт один (нечестный), а невыносимо стыдно делается другому (порядочному).

Впрочем, Анна Адамовна не считала себя брошенной. Она не любила бывшего мужа и не находила его исчезновение недостачей. "Всё к лучшему", – решила женщина и сменила входные замки.

В этот день она вышла в подъезд чуть раньше, спустилась на второй этаж. Вдоль почтовых ящиков (длинного ряда металлических коробочек) мелькнула тень. Кто-то спрятался за трубу мусоропровода. Затаился.

Анна Адамовна открыла замок – депеша. Подумала:

"Вот и славно. Рано или поздно, встреча должна была произойти… уж коли мы пользуемся одним почтовым ящиком".

Не поворачивая головы, громко произнесла:

– Выходи. Я тебя заметила.

Она готова была увидеть прыщавого подростка лет четырнадцати-пятнадцати, однако из-за трубы вышел сформировавшийся молодой мужчина совершеннолетнего возраста. Самоуверенный, скользкий, неприятный. Его щёки чуть порозовели, и женщина поняла – ещё не всё потеряно. Под нахальством сохранилось что-то живое. Милосердное.

На парне была короткая кожаная куртка с меховым воротником. На голове вязанная чёрная шапочка.

– Ты хочешь поговорить? – осведомилась Анна Адамовна и вынула из кармана пачку сигарет.

"Кофе на плите… – вспыхнула мысль. – Ничего… Астя выключит".

Курила Анна Адамовна крайне редко, табачного дыма не любила, но теперь этот жест с сигаретой должен был показать кто здесь главный, и что предстоит долгий разговор.

– Смелее!

Парень заговорил о… гуманизме.

В принципе, ничего нового он не придумал (хотя слушать было забавно): человечество находится в глубоком кризисе, необходимо очистить расу, сделать её более жизнеспособной. Для этого – первым делом! – требуется избавиться от хронически больных, уродливых и неполноценных особей. "Избавиться от балласта", – так он сказал.

– Может показаться, что я говорю жестокие вещи, но, если вдуматься, я говорю о спасении миллионов. Естественный биологический отбор мы устранили, благодаря техническому прогрессу. Особей с генетическими отклонениями и заболеваниями становится всё больше. Продолжительность жизни увеличивается, но это прирост старых и больных особей. Общество задыхается. Человечество задыхается, оно не может прокормить неполноценных. Если ситуацию не исправить сейчас – погибнут ВСЕ, неужели вы этого не понимаете?

– Понимаю, – согласилась Анна Адамовна. Спросила: – О гуманизме ты когда-нибудь слышал?

Парень стянул с головы шапочку (он порядком раскраснелся), ответил вопросом:

– Погубить всех будет гуманнее? Ведь если гангрена поразила ногу, её отрезают. Лишиться ноги гуманнее, чем погубить весь организм. Неужели вы станете отрицать очевидное?

Они стояли друг напротив друга. В шаге. Руку протяни. Анна Адамовна потушила выгоревшую сигарету, машинально отметила, что так ни разу и не затянулась. Подумала, что фашизм совсем не изменился: "Вероятно, он неискореним, как оспа… время от времени вспыхивает очаг болезни". И ещё: "В семидесятых в Сомали произошла эпидемия. Мать ездила в составе интернационального корпуса, делала прививки…"

– Не стану, – ответила. – Подумай о гуманизме с другой точки зрения. Он индикатор развития. В каменном веке человек мог сделать для раненого друга только одно – добить. Размозжить череп дубиной, чтобы больной или раненый не мучился. Однако это неприятно, убивать – противно человеческой природе. Тогда появились знахари – люди, которые лечили…

– Потом врачи, – перебил парень, – хирурги, психологи, фармацевтические компании подсадили общество на таблеточную иглу. И пасторы, лечившие моральные уродства разнообразными религиями, продавали индульгенции. Всё это мне известно. Но это история. Что нам делать теперь? В теперешних обстоятельствах?

Уголки рта поползли вверх:

– Что? – спросила Анна Адамовна. – Очевидно, тебе известен рецепт. Поделись.

Волосы на голове парня были коротко острижены, затылок выбрит. Его опоясывала надпись. Прочесть Анна Адамовна не смогла, отметила только готический угластый шрифт и аспидно-чёрные чернила. "Обычно, наколки синие… или что-то изменилось?"

– Правое дело, – произнёс парень. – Наше дело правое. Нации тяжело, ей необходима помощь.

– Понятно, – женщина туже затянула пояс халата. – Я так и полагала.

Разговор о фашизме можно было считать законченным. Парнишка болен, но не опасно: "Пройдёт три-четыре года, гормоны успокоятся, он перерастёт "юношеские угри" и свою дурь… лучше бредить очищением Мира теперь, чем в зрелом возрасте".

Женщина шагнула к лестнице, парень поднял левую руку, коснулся пальцами лба. Жест показался Анне Адамовне смутно знакомым. Определённо, она где-то видела этого юношу прежде…

"В школе… – в памяти медленно проявлялись подробности, – у кабинета истории… лет семь или восемь назад. Я ему не преподавала, но помню… теперь ему двадцать один или около того… всё сходится. У него были длинные волосы и сонный затюканный вид… но такая же тонкая фигура. Напоминает удивлённую птицу, особенно, когда трогает лоб".

– Я дам тебе несколько советов. На правах старшего товарища. Избавься от привычки называть людей особями. Иначе, рано или поздно, кто-то повесит этот ярлык на тебя. Второе: уточни полную редакцию поговорки "В здоровом теле здоровый дух". – Анна Адамовна поднялась на середину лестничного пролёта. – И последнее, перестань слать депеши. Иначе я подам заявление в милицию.

Парень резво кивнул, словно услышал нечто ободряющее.

– Вам трудно, я понимаю. Но вы преподаватель, прогрессивный человек, вы должны… – он сбился. – Посмотрите на обстоятельства отстранённо, как бы со стороны. Сверху. Вы сумеете. Ваша дочь – дефектна, и она должна быть отбракована. К чему продлевать её страдания?

Женщина повернулась, сделала ещё шаг. Проговорила (в грудь):

– Если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом. Делайте добро.

Парень не расслышал:

– Что вы сказали?

– Не я. Фраза Антона Чехова. Я говорю: моя дочь не брак. Она новый виток эволюции.

Картина третья: Астя

– Ты шутишь, мама? – девушка рассмеялась. Когда она смеялась, на щеках появлялись ямочки – наследие пропащего отца.

– Нет, не шучу. И в мыслях не было. У тебя отсутствует зрение, но глупо считать это недостатком. Ты не видишь внешнего, но различаешь суть вещей. Такое виденье много важнее.

– И поэтому ты считаешь меня "новым витком эволюции"? – Астя налила в кружку кофе, добавила дольку лимона. Кофе с лимоном считался её "фирменным" напитком. Кофе, сахар, имбирь, лимон, плюс один "секретный ингредиент" (корица) о котором "не знала" мама.

– Почему нет? – мудро ответила Анна Адамовна. – Нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся. И нам сочувствие даётся, как нам даётся благодать…

В четверг следовало покормить Эдуара.

Астя подогрела в чайнике воду (Эдуар любил тёплую) растворила в баночке кругляш аскорбиновой кислоты. Кто-то поделился информацией, что цветы любят человечьи витамины, Астя попробовала, Эдуару понравилось.

Эдуар – цветок. Кодиеум пёстрый.

Вылила воду в поддон, погладила листья. Цветок обожал прикосновения, млел, Астя любила трогать. Глянец листьев походил на… глянец листьев, и ни на что другое.

Первый клиент был записан на десять утра, Астя приехала в клинику заранее. На целый час раньше – когда ты лишен зрения, мир полон сюрпризов, и время единственная "валюта", способная за них расплатиться.

Впрочем… Мир не был однороден, он имел в своём составе две значимые части. Маленькая Светлая часть: дом, работа (Астя работала массажистом), продуктовый магазин на первом этаже пятиэтажки, две автобусные остановки, театр (фойе и бенуар), музыкальный маркет. Этот Уютный Светлый Мир дружил с Астей. Был родным до самой последней крохотной ступеньки.

И всё остальное – Тёмное Царство.

Тёмной эта половина Мира стала, когда Асте исполнилось двенадцать. Мама подарила книгу Толкина "Властелин колец". Астя прочла и… внешний мир моментально сделался Царством Мордора. Согласитесь, приятнее считать, что живёшь в сказке. Многие зрячие тоже так поступают.

Клиентка опоздала на четыре минуты. Поздоровалась, быстро разделась, легла. От неё исходила дрожащая напряженная аура.

Астя согрела руки.

– У тебя удивительный цвет лица. Каким тональником пользуешься? Или ходишь в солярий?

– Я? – опешила Астя. – Никаким. Это мой естественный цвет.

– Хм… везёт…

Судя по голосу, женщина была молода. Лет около тридцати. Уже не девушка, но ещё не женщина (в полном смысле этого слова).

В карточке было записано имя: Ирина Вязина. И вид массажа: антицеллюлитный.

– И халатик у тебя стильный. На заказ шила?

– Нет, – ответила Астя. Она чувствовала себя неуютно. Её рассматривали, а она не могла. В принципе, такое происходит ежедневно, но не настолько в упор. – Униформу привезли из Таиланда, для всего персонала. Директор ездил отдыхать в прошлом году. Очень удобный халат. Жаль, я не могу оценить его красоты.

– Не можешь? – удивилась клиентка. – Почему?

"Ну, вот!" – Астя не любила говорить о своём изъяне.

– Я лишена зрения. Вас разве не предупредили на ресепшене?

– Нет.

Девушка резко села, схватила блузку, прижала к груди (точно слепая могла оценить красоту её персей). Астя механически продолжала согревать руки. Выжидала: клиент имеет право отказаться или потребовать другого массажиста. В сущности, это резонно: зачем оказывать услугу, если она неприятна?

– Хотя… не страшно… так даже лучше. – Ирина вернула себе горизонтальное положение. – Хм… лишена зрения… это что значит? Абсолютно слепая?

– Можно и так сказать, – согласилась Астя.

Обиды она не почувствовала. Мелькнула лёгкая досада (как облачко), и только лишь. На себя ли досада? На беспардонность Ирины Вязиной?

Постоянные клиенты любили Астю. Тому имелось множество причин…

Каждая живая личность чем-то наполнена. Правило работает от улитки и до небесного селезня. У психически здорового человека такое "наполнение" состоит в основном из зрительных образов.

Чем наполнена наша память? Немного формул/схем/правил из университетского курса. Прочитанные книги (полузабытые), инструкции по работе (полуненужные), телевизионные передачи (беспечные в своей пустоте), заботы/хлопоты по хозяйству, тревоги о здоровье, знакомые/родственники/дети – но это опять же визуальные образы.

Мы воспринимаем Мир глазами.

Астя ощущала его по-другому.

Вопрос: сколько звуков издаёт закипающий чайник?

Зрячий человек ответит – два: "ещё не закипел" и "уже кипит".

Слепая могла рассказать, как холодный сосуд начинает потрескивать, как в его чреве зарождается нота, тонкий бархатный звук восходит по гамме, томится, нервничает, чтобы замереть на четверть минуты в высшей точке (китайцы зовут её "белая вода") и превратиться в бульканье – грубое, простецкое. Кипит.

Что такое тишина, для зрячего? Отсутствие речи, выключенный телевизор… молчание…

Ерунда! А шум воды в трубах? Этажом выше открыли кран.

За стеною ругаются люди. Семейная пара выясняет отношения.

В соседней комнате заработал компьютер. Сонливый гул вентилятора.

…звуки – тонкие струны – связывают воедино пространство…

Стучит сердце. Стука не слышно – метафора, – но ощутимо, как кровь двигается по жилам. Зрячий человек может услышать ток крови только, если поднесёт к уху морскую раковину. Звук крови – звук моря.

Наконец, самый нежный тон – падение листочка на мёрзлую землю. Его можно услышать лишь в Абсолютной Тишине.

Китайцы тысячу лет ищут ответ на вопрос, что такое "хлопок одной ладони"? Астя знала прекрасно – снежинка. Когда она опускается на подоконник.

Кончики пальцев ощущали предметы. Через руки проходила огромная часть информации. Астя умела чувствовать – за это её ценили постоянные клиенты. Она отличала десятую долю градуса, чувствовала эластичность кожи (здоровую-нездоровую), толщину жирового слоя. Знала пульс… пульс она никогда не считала, цифра вспыхивала в голове, как данность.

– Всё хорошо? – спросила Астя.

Она только что разогрела бёдра клиентки, прошла от ягодиц к икрам. Вернулась к пояснице.

– О, да! – Ирина Вязина тихо млела, плавилась, как масло на сковороде. – У тебя пальцы волшебницы. Знаешь, я…

"Знаю…" – мысленно ответила Астя.

"Не нужно человека перебивать! – так учила мама. – Дай ему высказаться, и он будет тебе бесконечно благодарен".

Правило простое, но никогда не подводившее. Астя массировала и слушала. Слушала и массировала. Массаж невольно совмещался с сеансом психоанализа.

Излить душу, ведь это тоже терапия. Притом самая эффективная.

Слепая массажистка оказывалась лучшим собеседником. Даже лучше попутчика в поезде дальнего следования. Мы раскрываем душу соседу по купе только по одной причине – мы никогда его больше не увидим. Отстучат колёса, пшикнут тормоза и… разбежимся. И можно не опасаться последствий. Астю… с Астей всё хуже и… много лучше. Мы её увидим, а она нас – нет.

Значит, не сможет опознать.

Значит, не сумеет уличить.

Значит, можно пройти на улице мимо, сделав вид, что не знакомы.

Это плохо, доктор Борменталь? Это великолепно, Филип Филиппович!

Можно быть искренним. Можно сбросить напряжение притворства. Можно побыть самим собой.

Слепая массажистка… что может быть восхитительнее?

Особенно для мужчины.

…и для женщины.

– У вас уплотнение в левом бедре, – сказала Астя. – Следует показаться хирургу.

– Это шрам, – успокоила Ирина. – Я порезалась в детстве. Подвернула ногу и упала на бутылочное стекло.

– Шрам рядом, – ответила массажистка. – Уплотнение в глубоком эпителии. Оно небольшое, скорее всего, вы ушиблись или… Всё же лучше показаться специалисту.