Пять картин

Картина четвёртая: Доктор

– В лучшем случае, мы имеем право рассчитывать на светочувствительность.

В маленьком геометрически-квадратном помещении врачебного кабинета расположились трое: доктор Криг (за столом), Анна Адамовна (напротив) и Астя (сбоку, на табуретке, у двери).

Анна Адамовна:

– Что вы хотите сказать?

Женщина подняла на доктора свои огромные глаза, сверкнула ими, как кошка… не помогло – док ещё находился в "демоническом состоянии", он только что проводил операцию.

– Буду откровенен. Зрение не вернётся. Невозможно. И вообще, наш проект следует назвать "если".

– Не понимаю… – проговорила Анна Адамовна. Оглянулась на дочь, Астя слушала, не дыша, как мышка.

Криг стянул с голову голубоватую шапочку, швырнул её на пол, точно использованную шлюху. Потянулся к пачке сигарет, рука его замерла на полпути. Анна Адамовна едва заметно кивнула, и хирург полез в портфель за "насваем".

Откинулся на стуле, опустил веки, пожевал.

Через пару минут он "переродился". Стал мирным, добрым, чувствительным.

– Если… всё зависит, от если… Если мы найдём спонсора, получим двести пятьдесят тысяч долларов.

Если пропустят контракт.

Если швейцарцы согласятся сделать пластины.

Если я смогу удачно их имплантировать.

Если они приживутся.

Если не случится других если…

– Тогда что? – спросила Анна Адамовна. – На что мы имеем право рассчитывать?

Вопрос получился пафосным, нелепо-рекламационным. Претензия звучала назойливо, точно вырванная с мясом пуговица. Доктор мог расхохотаться в ответ, воскликнуть: "Ни-на-что! Вы – твари дрожащие! Вы не имеете права надеяться! Таких как вы много".

И это правда: больных много. По стране – сотни, быть может, тысячи. Терапевтов тоже внушительная армия, но здесь недостаточно быть терапевтом, микрохирургом, или офтальмологом. Нужен Волшебник, способный победить "если".

– Вернётся светочувствительность, – проговорил Криг. – Она сможет различать контуры предметов, свет и тень, если…

– Мне страшно! – воскликнула из своего угла Астя. – А если что-то пойдёт не так?

Криг не ответил. Никотиновое возбуждение быстро отпускало, как сумрак, наваливалась на плечи усталость. Трудно пошевелить головой, не говоря, чтобы встать. Упасть на кушетку и задремать – единственная радость.

"К чему все эти разговоры?.. Господи, избавь! Мне нужно работать. Я трачу время и силы на беседы… какая глупость. А операция сегодня прошла успешно… ещё один тополь найден…"

Вспомнился родной Чон-Гар, цыган Ферка.

Ферка… откуда он взялся? Никто не ответит. Сколько ему было лет? Неизвестно. Ферка жил в пригороде, около фермы. На той ферме лелеяли бройлерных кур особой итальянской породы. Ферма была маленькая, скрытная, располагалась за высоким забором. И судьба кур не случалась простой и линейной: ферма-магазин-кастрюля. Три с половиной месяца курочек выращивали в клетках, потом выпускали на свободный выпас. Ещё полгода куры щипали травку и откапывали личинок из сухой земли. Потом их – нагулявших правильный жир – любовно умерщвляли, и отправляли в Ташкент. Высшему руководству республики.

Разжиться курятиной на выпасе не представлялось возможным. Выпас охраняли бактрийцы с ружьями. Они лопотали на своём языке, и стреляли без предупреждения. Убить вора – за счастье. Премия и недельный (кажется) отпуск.

Тогда Ферка проделал под забором подкоп. Караулил, когда женщины-работницы возвращались со смены, требовал пищи. Ему давали… или верно сказать, подавали? Требуху, головы, куриные лапы. Словом, мусор.

Ферка отваривал потроха на костре, добавлял просо, рис и морковь. Делал плов. Ругался на всех языках мира и один раз в месяц напивался дешёвой водкой до положения риз. Как часы.

Напившись, шел бродить по округе – искал самый высокий тополь.

"Если цыган потерялся, – утверждал Ферка, – он должен найти самый высокий тополь. Сесть под него и ждать".

"Чего?" – спрашивал Миша Криг.

"Когда поднимется сильный ветер, он укажет направление, – отвечал цыган. – Нужно идти в этом направлении и найдёшь своих!"

Сильный ветер поднимался много раз, но Ферка не уходил из долины.

Зато ушел Миша Криг.

Однакось, прежде необходимо сказать хоть несколько слов об отце Михаила Николаевича, Криге старшем. Этот еврей сплошь состоял из недостатков, и национальность была наипервейшим его конструктивным дефектом. Я догадываюсь, как он оказался в Узбекистане… каким порочным ветром его туда занесло. Чья злая воля… впрочем, об этом позднее.

Вторым его недостатком было имя. Отца звали Сруль. Узбеки не ухватывали юмора и охотно кивали головами при знакомстве: Сруль, значит Сруль… чем хуже Ивана? Но устроиться на приличную работу с таким именем было категорически невозможно. И завести русских друзей, и обретаться в приличной компании.

Сруль Криг окончил дорожный университет, приехал в долину по распределению. Три года отработал рабочим, невероятно (просто фантастически) разругался с начальством, был уволен, мыкался, в конце концов, прибился к местной библиотеке. Здесь его имя (и личность в целом) не интересовали никого. Вообще. Узбекская библиотека – высохший колодец в далёкой пустыне.

К счастью, избавиться от отчества оказалось не так уж и трудно. Когда братья (Михаил и Николай) Срулевичи Криги отправились поступать в институт, отец сказал, что не будет противиться и возражать: "Я мучился всю жизнь, нет смысла повторять мои ошибки. Вы больше не мои дети. То есть мои, но ваше отчество теперь…"

"Папа! – вперёд выступил старший сын. – Не говори так!"

"Отныне вы – Николаевичи. Михаил Николаевич, и Николай Николаевич. Берегите честь фамилии! Фамилия у нас раскатистая". И выкатил колесом тощую грудь, словно фамилия была его персональной заслугой.

Что характерно, билеты детям купили только в один конец. Старший сын Николай должен был ехать в столицу, младший – Михаил – направлялся в Худжанд. Там проживала родственница матери, тётя Анора.

Николай должен был поступить в институт и остаться в Москве, а Михаил ехал на заработки. Подразумевалось, что деньги на обратную дорогу он добудет сам.

Клубок – чудовищный, и если вы думаете, что на этом окончилось, вы-таки сильно ошибаетесь.

Братья ехали… ехали… поезд неспешно трусил, кланяясь каждому семафору. Машинист останавливал состав, выходил и лично проверял каждую стрелку – верно ли переведена? Михаилу на ум пришла мысль, что он никогда не бывал в Москве. "И вряд ли когда-нибудь буду. Что если…"

Молодому и сильному, какая разница, откуда возвращаться? Из Худжанда ли? из Москвы?

Судьба… Рок… Жребий… Фортуна…

Не нужно волноваться, господа! Если Провидение имеет на вас виды, оно поставит вас в нужную позицию.

Поезд шел-шел и дошел, куда положено ему. И даже не сильно опоздал – на сутки.

Николай Криг подал документы, ему предстояли вступительные экзамены. Михаил слонялся по городу, изумляя москвичей своей непосредственной дуростью и наивным провинциальным идиотизмом. Он даже попал в милицию по пустяковому скандалу с булошницей, но был отпущен – в отделении обнаружился земляк.

Раннее утро. Три вокзала. До экзаменов – два часа. Братья решили позавтракать пирожками.

Михаил отметил две яркие детали: эмалированная кастрюля (укутанная вафельными полотенцами) была обжигающе горяча, и второе: её глаза непрерывно бегали. Глаза торговки, не кастрюли. Глазки на рельефной лоснящейся физиономии ни на мгновение не останавливались. Шили по сторонам беспрестанно.

"С чем желаете молодые-целые? – осведомилась тётка. – Капуста-картошка-морковь. Лук-яйцо дороже. Натюрлих продукт".

Миша подумал, что брату нужно хорошо питаться и купил ему три пирожка с яйцом. Себе… себе взял минеральной воды в ларёчке.

…Минут через пятнадцать выяснилось, что ни в одном из пирожков нет начинки. Есть только вялое сладковатое плохопропечённое тесто. Тянучее, как слизь.

Но не выбрасывать же, в самом деле?

Николай съел все три "брикета" (брату ничего не пожаловался, не хотел расстраивать).

Ещё через полчаса ему скрутило желудок.

"Слушай… – проговорил Михаил. – Ведь это паршиво…"

Фраза заключала в себя многое: проваленное поступление, гнев отца, слёзы матери, поражение… стыд перед знакомыми – как показаться домой? Немыслимо! Плюс элементарное отсутствие денег на дорогу.

Николай не ответил, цивилизованные условности его мало касались в эту минуту. Унитаз… а лучше бы сдохнуть – вот желанный выход.

"Нет, так не годится". Поразмыслив, Михаил принял единственно правильное решение – пошел на вступительные экзамены вместо брата.

Когда Николай очухался и узнал, что "он" с блеском выдержал экзамен, то жутко обиделся. Как? Как такое возможно? Мишка? Младший? Сдал лучше меня?

"Ты сдал, ты и учись!" – последовал приговор.

"А ты?" – гордость играла в юной душе. Обошел старшего брата – это не шутка.

"А я вместо тебя. Вернусь, проведаю тётю Анору. Не всем же… высоко летать".

"Погоди, – просил младший. – Не горячись, не болтай чепухи. Мы можем…"

"Удачи! – оборвал Николай. – Крепись, ахи (брат, иврит). Теперь на тебе вся ответственность!"

После этого братья не разговаривали двенадцать лет. Можно предположить, что Николай (подсознательно) ждал поражения брата. Ждал, что Миша провалится, сверзится с высоты "столичного студента". Поди ж ты… не сверзился, удержался.

И не просто удержался – выучился, получил диплом, в нужный момент отступил (пропустил вперёд блатных и амбициозных), уехал в заснеженную провинцию – в Сибирь, – на ординатуру. Без столичного пафоса защитил диссертацию. Зато имел теперь клинику, вёл научную работу.

…Ах, да… Николай "заговорил" через двенадцать лет, когда у его супруги диагностировали глаукому. Написал брату, покаялся/попросил…

Ахи вылечил.

Доктор Криг любил яркий свет. Даже тут, в его кабинете, лампы светились ярко. Казалось, можно пощупать ниспадающие упругие волны.

Анна Адамовна сидела вполоборота: линия спины прямая, учительская, на лице – нейтральное выражение. Женщина готова ко всему, и к отражению атаки, и к приёму комплиментов. Профилем можно любоваться.

Михаил любил её. Эту женщину. Ощущал своё чувство к ней совершенно определённо. Знал, когда оно зародилось, когда вспыхнуло в полную силу (в тот день Анна Адамовна пришла в больницу отчаянно взвинченной, отчитала техничку так мастерски, что Криг позавидовал).

"Господи, что творится?"

Заурчал желудок. "Насвай" перебил чувство голода, но пустота стенала – требовала пищи.

"Пустота требует наполненности…"

На женщине был минимум косметики, и проступающая усталость (морщинки, бледность) только добавляли ей искренной сексуальности.

"Хочу её! Хочу её взять, хочу иметь, хочу знать, что она моя, только моя! Хочу иметь детей от этой женщины!.. Господи, разве я многого прошу?!"

Анна Адамовна чувствовала, что Криг плавится внутри самого себя. Однако опасалась вмешаться. Опасалась испортить отношения, навредить дочери.

"Что может быть проще: есть мужчина, есть женщина… зачем нужно усложнять?"

Одна из ламп моргнула – погасла и вновь разгорелась – Михаил Николаевич вздрогнул и решил, что всякая определённость лучше гнусной неизвестности:

"Сейчас… прямо в эту минуту сделаю предложение".

– Анна Адамовна!..

– Да?

– Я давно хочу спросить… как вас звали в детстве? Как называла мама?

Картина пятая: Анна Адамовна

"Странно и неприятно… я не могу вспомнить…"

Анна Адамовна задумалась. Она любила дом отца (маленький крепкий наполненный), и семью этого лысоватого молчаливого человечка, однако многие детали исчезли. Стёрлись.

Отец называл её Паулой… да-да, совершенно определённо. Но откуда взялось второе имя? Притом, в зависимости от обстоятельств, Паула менялась на Полу и даже на Полю.

На отцовском лице никогда не задерживалось выражение. Круглая голова, редкие белёсые волосы, прозрачные ресницы. Только голос – низкий, хриплый, – выдавал в нём мужчину.

…В школе Анну Адамовну зовут Евой Браун. Женщина знает и не возражает: "Хоть горшком назови, только в печь не ставь".

Искала сходство (внешнее) с Евой, но не нашла. Однажды затеяла эксперимент, специально постриглась и покрасилась "под Еву" – ничего не изменилось. Не узнали. Поняла, что "Ева Браун" понятие собирательное. Отклик Гитлера… в большей степени. Тень Великого Злодея.

На четвёртом курсе педагогического института все – без исключения – девчонки твердили о любви. Назойливый гул напоминал жужжание мух над навозной кучей.

В потоке имелось два "индивидуума противоположного пола", однако ни один из них не дотягивал до весомого звания "мужчины", или бойкого – "парень".

Худой, как щепка, невыносимо прыщавый Анатолий, и угрюмый Володя (он заикался). Анна Адамовна Вальсе поддерживала отношения с обоими. С Володей можно было играть в шахматы, Анатолий единственный из потока недурственно разбирался в математике. Без него невозможно было получить приличную оценку на экзамене.

Плохая математика – провальная сессия.

Провальная сессия – низкая стипендия.

Низкая стипендия – письма отцу.

Письма отцу – ответные унижения, нравоучения и морали.

Логика (всегда) банальна, а потому оказывалось, что оба знакомства (с лицами противоположного пола) можно было считать выгодными.

Впрочем… что такое "лица противоположного пола"? Люди, которые моются по-другому?

После душа Анна Паула Вальсе разглядывала себя в зеркале. Красивое лицо, сформировавшаяся грудь, широкие бёдра…

"Анька! – завидовали студентки, – какие у тебя ноги длинные!"

"С лица воды не пить. – Анна Паула не понимала о чём речь. В чём преимущество? – С ног тоже".

Первые догадки закрались, когда соседка по комнате привела в общежитие парня. На вахте договорилась (чтобы пропускали), соседкам объяснила, что они "распишутся через два месяца", отделила часть комнаты занавеской и…

они стали жить.

Временами за занавеской вспыхивала живая напряженная электрическая тишина. Там полыхали невидимые искры, что-то яростно происходило. Звуков не доносилось, однако поле любви захлёстывало. Находится в нём было трудно, учиться – невозможно.

Анна Паула выбрала девушку из некрасивых (она уже изучила вопрос и разбиралась, какая мадемуазель красивая, а какая нет), вдвоём они сняли комнату. Вдвоём получалось дешевле.

Магнитное поле любви осталось в общаге, но вопрос не разрешился. Анна Паула смотрела в зеркало и старалась разгадать: для чего груди? к чему необходимы сосцы?

Неужели только для вскармливания ребёнка? И всё?

Эдик жил в соседнем доме. От отца ему досталась машина – бессмертная в своей надёжности "Победа". "Победа" не хотела умирать, но и передвигаться по дорогам отказывалась. Эдик проводил под её днищем свободные вечера и праздники. Он казался прекрасным объектом для исследования.

…Странное дело, но лица бывшего/будущего мужа Анна Адамовна тоже не вспомнила. Подумала, что нужно посмотреть семейные фотографии. "Скажу лишнего, Астя может обидеться".

В подъезде Анна Паула стянула трусы. Скрутила, спрятала в сумочку. На девушке был длинный широкий сарафан, а потому поводов для опасений не наблюдалось. Старушки на лавочке не могли заподозрить неладного.

Анна подошла к "Победе", постучала по крылу:

"Тук-тук! Кто в теремочке живёт?"

И стала ждать, расположившись на максимальном приближении.

Эдик уронил на физиономию гаечный ключ, обозначил сие обстоятельство нецензурно, принялся выползать из-под машины, перебирая по листу фанеры плечами, как червяк.

Когда добрался до кромки… опешил. Над ним перевернулся купол… купол самой древней и самой загадочной церкви. Две безупречные ноги взлетали в бесконечную высоту, чтобы сомкнуться где-то там… у кучерявого треугольника. Притом, вся эта безумная красота принадлежала только Эдику – ткань сарафана/купола замыкала пространство над храмом. В Мире (в эту секунду) существовали три вещи: перемкнувший мозг Эдика, стройные ноги и кучерявый треугольник.

К несчастью, Природе было плевать на исследовательские эксперименты Анны Паулы. Через месяц она обнаружила, что беременна. Пятый курс института пришлось отложить – взять академический отпуск. На Белый свет должен был появиться новый человечек.

Эдик возложил на алтарь любви свою беспросветную серость, комнату в квартире, "Победу" и неискоренимое желание трахаться.

Трахаться он умел двадцать четыре часа в сутки. Даже во сне.

"Примитивный, но ёбкий, – думала Анна Паула. – Как эти два понятия коррелируются? Нужно задать вопрос Володе".

К несчастью (или всё-таки к счастью?) "личностный разрыв" проявил себя очень быстро. Эдик обнаружил, что ему не о чем говорить с женой. Она умнее, образованнее. К тому же, холодна, как лёд. Даже во время секса остаётся спокойна, как снайпер перед выстрелом.

"Ты хоть бы постонала".

"Зачем?"

"Всё мне полегче… было бы".

"Тебе и так не тяжело".

Анна Паула переворачивалась на спину. Она знала позу, в которой супруг кончал за считанные секунды. "Хватит гимнастических упражнений. Пора спать. Завтра много дел…"

Эдик не выдержал и ушел. Вслед за ним ушел его брат. Собрал вещи и увёл своё весёлое семейство. Асте к тому времени было четыре годика.

Доктор Криг перелистнул тетрадь, побарабанил пальцами по столу. Он находился на стадии превращения.

"Сомневается, – поняла Анна Адамовна. – Почему?"

Михаил Николаевич поднялся, прошел вдоль окна, сел. Сказал, что повода для беспокойства нет ни малейшего, что доктор Бескровный уже готовит Астю к операции.

– Он сделает лучше меня… в смысле подготовит. Проверит досконально…

Анна Адамовна во второй раз подумала, что шторы в кабинете отвратительны, как "истеричные оперы Вагнера".

– Вас что-то беспокоит?

Доктор Криг моментально отрёкся: "Нет!", заявил, что всё в порядке, тут же сказал, что его беспокоит всё: "Решительно всё!"

Что такой операции никто не делал, что трансплантация глазного яблока невозможна и в теории, и на практике не реализовывалась. Что моральный аспект не менее сомнителен, чем…:

– Я не представляю, насколько этично использовать глаза. Их считают зеркалом души.

– Ведь это же орган, – с вызовом проговорила Анна Адамовна.

– Орган, – согласился Криг.

– Значит, гуманно будет пересадить… – только теперь Анна Адамовна осознала, что они говорят вовсе не о швейцарских светочувствительных платинах. Пластин нет, и не будет.

– А парнишка?! – спросил Михаил Николаевич. Развязал тесёмки, папка распалась на две части. Воскликнул: – Да, признаю, я просил коллег из анатомички… – Док опять вскочил, прижал руки к груди, точно просил прощения: – Поверьте, я не знал и даже не предполагал! Я попросил это так… для… на всякий случай, из академического интереса!

Секундная пауза.

– Дурак! – продолжил Криг, сжимая кулаки. – Какой же он дурак! Мальчишка! Молодой мужчина! Придумал забаву, покататься… как этом… как он называется… пёс возьми это дьявольское устройство?.. Прицепился на доске к джипу… доска с колёсиками…

– Скейт?

– Именно! – Криг опять всплеснул руками.

"В таком состоянии он не сможет оперировать", – подумала Анна Адамовна.

– Именно! На повороте адскую повозку… скейт занесло, ударило об дерево, швырнуло… голова несчастного попала под заднее колесо. Я покажу вам снимки! Это труп! Вне всяких сомнений!

Из папки Криг выдернул фотографии. Анна Адамовна всмотрелась: черепная коробка была смята почти в лепёшку. Труп – вне сомнений. Однако колесо прошло боком, глазные яблоки не пострадали.

– Успокойтесь, – вымолвила женщина.

– Что?

– Я! Прошу! Успокоиться! – внутри Анны Адамовны зародился гнев. В третий или в четвёртый раз в жизни. Внешне она оставалась холодна, но ярость прорывалась, взламывала корку льда. – Об этике подискутируем в другой раз. Если потребуется, я подберу тысячи цитат, докажу, что вы поступили правильно.

– Правильно… в чём?

– В том, что вернули моей дочери зрение.

Криг обмяк. Из него вытекала энергия, словно из дырявой автомобильной камеры. Док пошевелил пальцами, перекинул снимки, в эту минуту он сам напоминал слепого. На одной фотографии явственно просматривалась голова погибшего. Угловатым готическим шрифтом на затылке было наколото: "Nur Gott sei mein Richter".

– Что тут написано? Вы не знаете?

– Знаю, – ответила Анна Адамовна. – "Только Бог мне судья".

– Понятно…

– А вам?

– Что мне?

– Кто вам судья?

– Не знаю… не имею представления… – Еврейский мальчик из узбекской деревни потерял себя. Рубеж обстоятельств оказался выше его возможностей.

– Я вам судья, – выговорила Анна Адамовна. – Послушайте меня внимательно. Сейчас вы пойдёте и сделаете операцию. А в следующий понедельник я стану вашей женой.

– Что?

– Я выйду за вас замуж. В понедельник вы свободны?

Криг кивнул, безумными глазами заглянул в ежедневник, что-то там пометил (правильнее сказать, начеркал), сказал "спасибо" адресуясь в пространство. Переоделся в свежий халат и сунул в нагрудный карман бесполезную авторучку.