Творческие работники

…Много званых, а мало избранных.

(Новый завет от Матфея 22,14)

Ровно и быстро бежит асфальтовая лента. Гроб слегка покачивается, подергивается из стороны в сторону. И скорбно-печально сидят на двух скамейках вдоль бортов катафалка родственники в темном и друзья. Молчаливые георгины пышно-похоронно колышутся в траурном великолепии. И урча мотором, катится автобус-катафалк в тесном потоке.

Визжат тормоза у светофоров. Рубчатая выпуклая резина бешено мнет темное тесто дороги. С гулом катится поток в раскаленном, бетонном желобе с асфальтовым дном. И судорожно сжимается кислород, уступая черноватой дрожащей бензиновой гари. Солнце слепым, раскаленным добела кругом повисло, и небо плавится, растекается, расползается от него во все стороны белесыми, обожженными лоскутами…

Взвыли моторы, заскрежетали зубцы бесчувственных металлических шестеренок, и снова в монотонном гуле катится катафалк. Покачиваются мерно в такт толчкам темные георгины, молчаливые фигуры, траурные, черные. А в закрытом деревянном ящике, на белой подушке мотается уже никому не нужная голова…

– Стой! Опять перекопали! – шофер выматерился про себя.

– Поехали в объезд, через Смирновскую.

– Там тоже работы. Вчера ехал, и пришлось поворачивать…

До крематория теперь даже не доберешься, – пробурчал кто-то сквозь зубы, – все стало сложно…

Темные фигуры родственников застыли.

– Попробуем, поехали!

Качнулись вперед-назад, и снова закачались в такт георгины. Автобус взвыл тонко и зло и, заурчав, покатился в каменном, раскаленном лабиринте. Солнце жарилось в вышине, застыв в одной точке…

– Стой! И тут перекопано…

– А через Трифоновскую?

– Там уже две недели проезд закрыт.

– Поехали вокруг, с Ленинского проспекта заедем…

– И здесь перекопали… – прошептал шофер от неожиданности и изумления. – Больше дороги нет. Придется нести или тележку достать.

Он вытер платком пот со лба.

Темные фигуры, как по команде, поднялись…

– Что, не проехать? – веселый парень в спецодежде подошел к автобусу. – Сегодня вы уже пятые. Вон тележка, возьмите. А то, если хотите, подложим бревнышки – и поезжай…

– Подкладывай бревнышки свои, да побыстрей!

– А ты не злобись, – добродушно сказал парень, – мы тоже дело делаем…

Родственники, как по команде, сели…

Автобус перевалился раз, другой с боку на бок и, зло фыркнув мотором, выскочил на асфальтовую дорогу, что вела в крематорий.

На центральной чугунной калитке крематория висел плакат с отчетливыми буквами:

КРЕМАТОРИЙ ЗАКРЫТ НА РЕМОНТ!

ПОХОРОНЫ ОТМЕНЯЮТСЯ!

Двое пьяных, держась друг за друга, остановились поодаль.

– Ты глянь, сегодня не хоронят. Рай и Ад на ремонте, Вася…

– Гы, гы, гы, – загоготал второй и мутными глазами уставился на гроб. – А кого это хоронят? – спросил он, заплетаясь в согласных. – Может, ему еще срок не вышел, а его хоронят…

– …Ууффф… ну и жара, – выдохнул первый. – Каково ему там, в ящике?

– В крематории еще жарче, – второй пьяный неожиданно помрачнел и, зло сплюнув, резко дернул первого. – Пошли отсюда! Еще успеешь насладиться. Все там будем…

Солнце как застыло вверху, так и не двигалось. Только горело все жарче. Листья деревьев превратились в мягкие серо-зеленые тряпочки. Бессильно висели они на темных гладких ветвях. Ни ветерка. Только горит воздух, дрожит невидимо голубовато-серое пламя выгорающего кислорода, и все выше над раскаленным лабиринтом поднимаются, как тончайшая кисея, волны удушающей гари.

– Стоп! Отлично, ребята! Отлично!!

Невысокий, плотный человечек выскочил откуда-то сбоку и радостно запрыгал возле гроба. Темные родственники, до этого вытащившие гроб и молчаливо стоявшие вокруг него, ожили. Лихо подкатил автобус, до этого уехавший зачем-то за угол. Гроб ловко втолкнули в него, и все шумно полезли внутрь…

– Ну и жарища! Представляешь, если бы все снова пришлось делать.

Человечек подскочил к плакату и, подпрыгнув, ловко его сдернул.

– Поехали! Поехали! – заорал он.

Из кустов выскочили люди с кинокамерами. Дверца автобуса лязгнула, и, лихо взбив пыль на обочине, катафалк сгинул за поворотом.

Двое пьяниц мигом протрезвели.

– Ты запомнил номер? – быстро спросил один из них.

Второй кивнул.

– Беги и разузнай, кто нанимал катафалк. А я поеду на киностудию. Быстро!

Встречаемся у шефа.

Дорожка перед чугунной решеткой опустела. Темный металл нагревался. Совсем свесились дряблые листья. И, неестественный, унылый, проталкивался сквозь душный плотный воздух звон из соседнего монастыря.

* * *

– …Вы говорите, в пятый раз приезжают?

– Да.

– Но ведь это естественно. Киносъемка. Иногда и по десять раз снимают одну и ту же сцену. Что вам показалось подозрительным?

– Катафалк.

– В каком смысле?

– Такого катафалка нет в Москве.

– Что значит нет? С таким номером?

– Нет, номер здесь ни при чем. Нет такого автобуса. У него много особенностей. Царапины и т. д. Не спутаешь.

– Ну и что? Значит, киношники используют какой-нибудь свой автобус. Вам это не пришло в голову?

– Видите ли, мы проследили за ним. Катафалк въехал через ворота на территорию киностудии и сгинул. Исчез!

Брови на сухом, гладком лице шефа вначале слегка поднялись, потом сдвинулись. Он чуть откинулся в кресле и медленно затянулся. Ароматный дым трубки плыл по кабинету.

– Мы обыскали всю территорию. Как в воду канул…

Тут брови шефа совсем сошлись на переносице.

– Вы что, проникли на территорию киностудии? – медленно спросил он.

– Нас туда пригласили, – поспешно пояснил молчавший до того второй инспектор.

– Пригласили? – теперь брови шефа опять чуть приподнялись.

– Выскочил какой-то толстяк и спросил, что нам здесь надо, а потом предложил делать все что нам угодно и выписал пропуск.

– И потом, – заговорил опять первый инспектор, – потом нет такого сценария…

– Как нет? – шеф пустил клуб раздраженно крутящегося дыма.

– Вернее, сценарий-то есть. Но никто еще и не собирался по нему снимать…

– А тот, кто снимает этот фильм, режиссер, ничего не знает об этих пяти выездах. Он думает начать съемку только где-то в следующем месяце.

– Почему вас заинтересовал этот катафалк? В самом начале.

– Случайно. Что-то в нем не понравилось, показалось необычным. Я расследовал как раз то дело с крематорием. А потом решил на всякий случай узнать, в чем дело.

– И потом, – заговорил второй, – студия какая-то странная…

– Это центральная студия страны, – меланхолично заметил шеф.

– Я понимаю, но там как-то все необычно…

– Необычно, странно, – шеф неожиданно резко выпрямился в кресле. – Раз

туда они сами вас пустили, то меня это все не касается. Но в другой раз я вам не

советую околачиваться возле киностудии. Не советую, – с ударением произнес

он и, сделав паузу, сказал уже совсем по-другому. – А сейчас можете отдыхать.

Жарко сегодня очень…

Оба инспектора встали.

– …Впрочем, – шеф скрылся за густым синим клубом дыма, – ненавязчиво,

издалека последите… Ненавязчиво…

* * *

Шел шестой час вечера. Город от удушья, казалось, потерял сознание. И в бреду без остановки грохотал что-то своим шершавым, высохшим бетонным языком. Все яростнее визжали тормоза тысяч автомобилей, и все меньше оставалось глотков чистого кислорода в умирающем, размякшем лабиринте…

Люди, переполненные горящей кровью, уже давно все делали молча, автоматически. Как в бреду, втискивались в транспорт и, почти теряя сознание, прижимались к потным, горячим, чужим телам своим таким же потно-горячим, липким телом. И с гулом, безостановочно все катилась и катилась раскаленная, душная, распаренная жизнь в шестом часу безумного августовского дня…

Оба сотрудника медленно шли, выбирая тенистые переулки. Одного из них в самом деле звали Васей, Василием Петровичем. Другого звали Андрей Петрович. Кровными братьями они, несмотря на одинаковые отчества, не были. Но в остальном очень походили друг на друга.

Переулки кружили прихотливо, незаметно сворачивали, разбегались надвое, натрое, и причудливая их паутина запутывала прохожего… И где-то в этой липкой паутине душных улочек таилась беда. Паук поджидал жертву, готовясь быстро промчаться напрямик из центра и схватить прохожего в тот миг, когда, истомленный борьбой, он, ничего не подозревая, забудется на мгновение. Не доверяйте этим бесконечным московским переулкам. И если с вами ничего не случится, то выведут они вас в такое место, что и сам не поймешь, как же ты мог попасть сюда. Но зато в такой страшный, раскаленный день, как сегодня, в них хоть и душно, и липнет воротник рубашки к потной шее, а все же лучше, чем на просторных, прямых и широких улицах…

В такую сеть переулков и улочек и углубились наши двое знакомых.

Разговор

– Ну и денек, – распаренно промычал Василий Петрович. – Самоубийство, а не погода…

Андрей Петрович вытер рукой пот со лба и мрачно вздохнул. Василий Петрович жил здесь, неподалеку, а ему еще добираться черт знает куда. «Подохнуть легче, чем в такую даль ездить на работу», – угрюмо подумал он.

– Что ты сказал? – спросил его напарник.

– Ничего. А что?

– Вроде кто-то позвал меня…

– От такой жары свихнуться недолго. И ангелы запоют…

Они замолчали. Переулки бежали во все стороны, сплетаясь в сеть. Как птичек силками, город ловил свои жертвы…

– Ну я пошел, – Василий Петрович вяло махнул рукой.

Они постояли несколько секунд перед невысоким домиком, и второй, вздохнув тяжело, двинулся по переулку.

«Может, такси взять?» – подумал он, с трудом собирая мысли, растекающиеся в горячей, потной голове. Пошарил в кармане. Всего рубль. А надо два…

Город прел в изнеможении. Сомлев, застыли в беспамятстве листья. Асфальт переулка мягко, как тесто, месился под ногой. И судорожно теперь катился вниз ослепший, безумный солнечный диск…

Андрей Петрович шел медленно, глядя себе под ноги. Сейчас поворот, потом другой… метро… Там двадцать минут автобусом… «Господи! – взмолился он вдруг, хотя и не верил ни в какого Господа. – Господи! Спаси ты меня от всего этого!»

Тут он резко поднял голову и отшатнулся, выбросив вперед руку. Еще мгновение – и он изрядно стукнулся бы об автобус, тихо стоявший на обочине. Перед ним был катафалк. Тот самый. И номер тот же, и царапина, очень приметная, по жестяному боку.

Андрей Петрович стоял и собирался с мыслями. «Откуда он взялся здесь? Что за черт…».

Медленно он отошел и заглянул в окна. «Вроде сидит там кто-то? Неудобно как», – подумал он и опять чертыхнулся. Потом подошел и, решительно открыв дверцу, заглянул внутрь.

На железном рифленом полу стоял гроб. Темные закутанные фигуры, застыв, сидели на скамьях по обе стороны…

– А-а… – заорал у него над ухом голос. – Любопытствуешь? Хватай его! Темные манекены ожили и кинулись на теряющего сознание Андрея Петровича…

* * *

Есть где разгуляться Случаю в городе-гиганте. Не то что в маленьких городках. Там все на виду. Все знают про всех и каждого. Негде развернуться Судьбе, и все течет ровно и тихо. И, может быть, написано кому на роду не так жить, но, видно, родился не в том месте. В маленьких городках судеб не бывает. А кто гонится за призрачным роком, тот уезжает. И, сойдя с поезда, самолета, попадает в каменные сети. Какая там теория вероятностей! Как написано на роду, так и случится.

Но кому в наше время интересна судьба отдельного человечка? Его и не видно среди миллионов других. Муравей он, и того хуже. Где он там в зарослях каменной плесени, раскинувшейся на десятки километров? Где? В наше время все массовое, и тут вероятность как раз и расцветает. И получается, что катастрофы происходят вроде чисто случайно. И от инфарктов гибнут так, как надо и как раз в нужной пропорции…

И при чем здесь судьба? Смешно! Пожимает иронически плечами мордастый субъект в дорогом костюме. Судьба? Улыбка скользит, и, как ядрышки, рядами белеют крепкие зубы.

Можешь – значит, и судьба тебе будет! А не можешь… ррраз его! Вот и вся философия. Куй железо, пока не остыло… Куй, чтобы быть кузнецом своего счастья…

Стоп! Так, значит, счастье-то есть? Есть или нет?!

Ну, счастье? Это вроде как радость большая. Так сказать, состояние души… Субъект мнется.

Души? Позвольте, выходит, и душа есть?

Тут вознегодует здоровячок. А город ухмыляется, наглыми желтыми глазами глядит не моргая в ту самую душу, и некуда спрятаться. Все на виду. Только обманчивое это море огня и шум, поток… Спешите жить, скорее. Ревниво следят горящие глазницы бетонно-этажных черепов. Все как один спешите! И летит, летит ночная нечисть на огонь, и бабочки, и мотыльки ночные все летят одной переливающейся шорохом толпой. Напрасно кричат Кассандры: «Остановитесь! Не тот это огонь! Все ложь. Никто вас не зовет в уютной дом, под кров, в тепло… Это не близкая душа вам светит и ждет. Нет! Это страшные желтые, подлые глаза Чужого смотрят, рассматривают вас».

Ухмыляется про себя каменная поросль-чудовище. Никто ее не распознает, не углядит за чистой случайностью. Все по науке. Щерятся ядрышки зубы у крепыша. Кует он счастье свое, кует и… бац! – посыпались зубы, хватил его удар, раком заболел!

И никакой теории вероятностей.

Заболел и помер Иванов Петр Сидорович! Не Сидоров Иван Петрович. Точно означенный номер. В ящик его и в крематорий. И рассказать некому, что вдруг почувствовал, что открылось неожиданно в последние минуты.

Некому и нечем…

А раскинули его кончину на тысячу, другую. Процент вывели, и получилось все закономерно. Статистика. Так и должно быть, и никакой Судьбы! Случай, случайно… Зыбок обманчивый песок из слов, ох, как зыбок!

А в узких пустынных переулках, в шумящей льющейся потоком толпе, в реве и тишине затаился Случай.

Настоящий, тот, что поджидает только вас, а не другого. Он воля города, он его прихоть.

Лениво каменное чудовище забавляется, подталкивает… и нет тут никакой вероятности. Все точно расписано. Точно!

Когда шеф вышел из здания и сел в машину, город напоминал больного, которому положили на лоб мокрое полотенце и он пришел вдруг в себя после хрипящего бреда. Только что горел, а тут вдруг стало познабливать, холодновато.

Обманчивы августовские дни. Потянуло сырыми сквознячками из-под арок и прохладных дворов, стоило побагровевшему от удушья светилу грузно провалиться под землю. Побежали цепочки огней.

Как китайские фонарики, вспыхивали трепетно окна домов и вместе с громадной бледной Луной в просвете медленно и недобро разгорались желтым. Цвет измены. Предательства. Берегись, прохожий! Лучше поспеши домой, запри дверь и дождись утра. При свете солнца все как-то проще, спокойнее. И нет этой знобкой тревоги неожиданно холодного августовского вечера…

Тревога возникла у него еще на работе. А теперь выросла настолько, что невольно шеф стал искать причину. Нет, город его не пугал. Он привык к нему, как привыкает охотник к лесу и ко всем его обитателям. И не пугал его Случай, притаившийся где-то на дороге у каждого. Машина ровно и мягко всхрапывала, и, как в темном омуте, сияли огни, отражаясь в черных стеклах встречных автомобилей… С грохотом втянул его тоннель и выбросил с противоположного конца.

Он вдруг осознал причину тревоги. Одиночество. Начинался очередной припадок одиночества. И первыми всегда приходили тревога и беспричинное томление. Где-то в глубине, бессознательно, он бесконечно хотел встречи, любви или хотя бы участия. И так же бессознательно он вытеснял это желание, как опасное, невозможное, недостижимое… Желание, из которого ничего хорошего не может выйти. И от этого вытеснения возникала тревога, предчувствия… Но почему недостижимого? Почему хорошего не может выйти? Или нет вечной и верной, с первого взгляда любви на белом свете?

Приняв звезду за огонек ночлега, напрасно спешим… И бесконечна дорога.

Он резко надавил на газ. Автомобиль рванулся. Теперь огни в черных, стремительно летящих мимо лужах-стеклах безжалостно хлестали его по глазам…

«На что ты еще надеешься? – шевельнулась мысль. – Поздно. Любить самому – как трудно это, больно теперь. Щедрость души порастерялась в ящиках-годах… Все тяжелее груз. Горечь, утраты, обманутые надежды… Все выше требования к любимой, претензии… С ними все и кончается… Неужели любовь одно из заблуждений лишь юности? А после – ты мне, а я тебе… Я тебе деньги – ты любовь. Я тебе ласку – ты мне уют и ужин. Я тебе любовь – ты мне заботу обо мне…».

Он резко затормозил. Струйка пешеходов, волнуясь, спешила через дорогу. Смутные, смазанные лица… Город жил. Судорожно вздрагивал рекламным светом. Швырял в лицо новичкам снопы огня и одновременно, не моргая, глядел и глядел. Из-за закрытых занавесок, штор просвечивали желтые глаза…

Зеленый! Рванулся и, заревев, покатился асфальт по резине. Резина по асфальту… Рвут колеса шершавую кожу уже затвердевшего после дня, но еще теплого тела города…

«Тело, – подумал он. – Оно еще живет. – Но тут же возразил себе: – Ведь не нужно тебе чужое тело просто так… Нет, и возраст не тот… Хочется обнять того, кто любит. Кого любишь сам. Любви мне, – горько подумал он. – Яду мне, яду…».

Вот и его окраина. Пустовато после центра. Лишь изредка навстречу скользнет зеленый огонек или нагло упрется двумя яркими зрачками грузовичок. И снова темно и пусто. И одинокие горят фонари, высвечивая черноту… Ночь и тайна. И томление. И прямо в глаза глядит Луна, и завораживает, чуть звенит странным звуком желтый свет – прозрачная кисея, натянутая в ночи над черными, прямоугольными домами…

Как одинок в бездонном темном небе-омуте твой спутник, Земля. Загадочная, желтая сказка парит беззвучно. И нет жизни, молчит, как молчат губы покойника, хотя и чудится, вот шевельнутся! Но не шепнет ни слова призрачный застывший свет.

Он долго глядел на круглое желтое отверстие в черноте. Приветливо и насмешливо помаргивали синие огоньки на темной мантии ночи. Кто вырезал дыру в тайне и подсветил ее с той стороны желтым, ровным светом? Ночь, и тайна, и Город, и… одиночество.

Он вздохнул и не спеша вошел в подъезд.

На двери белела записка. «Буду в одиннадцать». Сердце стукнуло и замерло на мгновение, будто ожидая ответа. Но никто не отозвался. Тогда он открыл дверь и вошел. Иступленно верещал телефон.

– Алло, – он поднял трубку.

– 135-81-12? – прозвенел металлом голос телефонистки.

– Да.

– Говорите, – и туго натянутая сталь уступила место сочному, даже жирному

басу его старого приятеля.

– Алло, – заорала трубка, – не могу дозвониться. Старик! Привет тебе. Как жизнь? Тоскуешь? Одинок? Я, чтобы ты не скучал, прислал тебе свою племянницу, Аннушку, помнишь ее? Она поступать в институт должна. Приюти. Да смотри, я у нее за отца. А она красивая. Но, если что – женись, не возражаю, ха-ха-ха, ха-ха…

Он давно держал трубку сантиметрах в двадцати от уха. «Аннушка выросла. Та забавная девчушка…». Помнил он, отлично помнил ее. Тогда она, кажется, даже влюбилась в него. Двенадцать лет. И они повсюду гуляли вместе назло дебелым, изнывающим от тоски местным красавицам. Отец? Третий в их троице друзей – он умер… Остались они двое, и звонившему выпало взять Аннушку к себе. Все-таки ему она была родной племянницей…