Творческие работники
- -
- 100%
- +
– Думаю, что мой помощник узнал, либо знал лишнее, от чего кому-то могло не поздоровиться. Его решили убрать. И убрали. Довольно издевательским в наш адрес способом. Вопрос здесь заключается в том, кто это может себе позволить сейчас? Это ведь не какая-то шпана…
– Вы думаете, он знал что-нибудь о ком-то с киностудии?
– Да.
Трубка замолкла. Тра-та-та-та пробарабанил нервно дождь по стеклу, и шумно, порывисто вздохнуло за окном.
– Я подумаю, – вдруг сказала трубка и стихла.
Иван Александрович поглядел на часы. Четыре часа дня. А за окном густой вечер, темный, мятущийся мрак… Мда. В дверь неслышно вошла секретарша.
– Иван Александрович, – мяукнула она низким голосом, – такая жуть на улице. Вы не подвезете меня?..
«Кошка, – подумал шеф. – Пантера. Ишь глаза какие… так и светятся».
За окном вновь раскололось все, и трещина ослепительно засияла. У секретарши волосы встали дыбом, и явственно слышал Иван Александрович, как она нервно фыркнула, сузив острые зрачки… Края трещины с грохотом сошлись…
– Конечно, подвезу, – сказал Иван Александрович непринужденно.
Она благодарно изогнула спину и, зажмурив чуть глаза, ласково мурлыкнула:
– Спасибо. А я так боялась, – качнув бедрами, вышла на неслышных мягких лапах.
«О Боже», – мысленно вдруг застонал шеф и понял, что ему очень хочется погладить эту ручную толстую кошку…
* * *
К вечеру стало холодно. Тучи не разошлись. Наоборот, они теперь плотно укутали город, легли на него тяжелым, сырым, толстым войлоком. И безрадостно повисла в воздухе мелкая пронизывающая морось. Ветер почти стих. Только иногда еще вдруг вздыхал город, и холодный воздух катился, обдавая вас пронзительно и мокро.
Сегодня раньше обычного зажглись фонари. Люди черным, смазанным месивом текли ручейками во все стороны. Истерично визжали тормоза. Автомобили всхрапывали и с шумом, расплескивая воду, бежали, отражаясь в ней. Мчались по темным мостовым, теперь напоминавшим реки, где в черной, тусклой воде горят огни.
Погодка была нерадостная. Холодно, сыро, неуютно.
Невысокий, пожилой человек, казалось, хотел сам в себя втиснуться, так, видно, было ему зябко в легком старом плаще.
Это был служитель из крематория. Он торопился, спешил, подталкиваемый ясным, сильным желанием. Как мотылек, летел он на невидимый свет. Летел, чтобы еще раз стало тепло и разлилась по жилам горячая слабость. Зашумела, постукивая, кровь в голове, стала жидкой, быстрой, и, подхваченные алой, горячей волной, взлетели мысли и растворились. И стало на душе покойно, уютно… Одним словом, спешил служитель в забегаловку. Не путайте с рестораном, кафе… Совсем это не то.
Спустился в низкий, дымный, душный подвальчик. «Винный автомат» гласит проржавевшая местами вывеска. Металлический жетончик – и вот уже полилась мутноватая, цвета испитого чая, струйка жидкости к тебе в стакан. Дешево и сердито… Да разве в этой струйке дело…
Отстойники человеческих эмоций. Город был предусмотрителен. Они его когда-то построили, они могли и разрушить. И быстро, ловко гигантский паук плел из каменной паутины узелки, тысячи узелков, коконов, в которых, вялые от горячей, мокрой духоты, ползали темные фигурки и жужжали предсмертно. Томно жужжали. О чем только не жужжали…
Но это вечером, особенно таким холодным и сырым. А днем, с утра здесь все по-иному. Молчаливые фигуры в длинной очереди. Ни слова. Тишина. Автоматы рыгают дешевым портвейном. И озлобленные, с трудом удерживающие озноб хомосапиенсы – быстро пьют. Молча, чтобы подхлестнуть себя и снова, который день, схватиться с каменным пауком. Пройти, не страшась, по его ревущим, как канаты под ветром, бетонным паутинам. И не задохнуться, не ошалеть в чаду и грохоте гигантского лабиринта, растянутого по земле, в котором мечется безжалостное каменное чудище, высасывая у жертв последние мысли, душу…
Стоп! Служитель попался. Вот он нырнул по скользким ступенькам вниз, толкнул дверь. Готово! Дверь захлопнулась. Он – внутри. Еще не понял, что с ним, но вот-вот поймет и зажужжит в липкой паутине…
– …Да, на твоей работенке, Нил Нилыч, не соскучишься, – приятель открыл рот с редкими, через один, гнилыми зубами и захохотал. – Душевная у тебя работа. Упокоиваешь души. Тело горит, а душа к солнышку…
– Гори, гори ясноооо… – заревел пароходным гудком кто-то рядом и захлебнулся.
– Я не жгу, – пробормотал служитель, вдумчиво сопя над кусочком рыбки. – Автоматика все делает.
– Я и говорю, – ласково зашлепали мокрые губы второго соседа. – Автоматика – это все! Скоро все будет автоматическим. Скажем, пережрал, нажал кнопку, а автомат блеванул за тебя…
– Паразит! – завизжало в углу. – Сволочь!!
Огромный верзила брезгливо, двумя пальцами вел за шиворот занюханную фигуру, напоминавшую груду лохмотьев, от которой несло чем-то кислым и мочой. В углу еще повизжало и смолкло. Лохмотья выбросили на улицу. Дунул ветер, и оборвал паутину, и унес кокон с пустой, давно высосанной мухой.
– Ну, расскажи, Нил Нилыч, кого сегодня сжег, душегубец ты наш, – и полезли, потянулись, как лопух к спящему, мокрые дряблые губы.
Служитель отодвинулся и, выплюнув косточку, вытер пальцы бумажкой.
– Еще по одному? Чего-то у меня, братцы, нервы расшалились.
– Что, покойнички в огненных гробах прилетать стали? – спросил приятель и зазмеился улыбкой в тонких изгибах костистого лица. Гнилые редкие зубы его на мгновение выступили, как частокол в ночи.
Мокрые красные губы с другой стороны одобрительно зашлепали.
– Смеешься, – сказал служитель, – а иногда такая жуть возьмет. И тебя в ящик, как апельсины, забьют гвоздиками и под музыкальное сопровождение в эту пасть крематорскую. Кнопочку нажал – и поехал вниз. Пшшш – и кучка пепла. Автоматика. Энергетика. А… где человек? Ведь был, был же человек?! – Нил Нилыч одним духом хватанул стакан.
Костистое лицо горестно обтянулось и закачалось из стороны в сторону. Губы второго соседа скорбно и дрябло повисли, как приспущенный флаг…
– Был! – решительно сказал Служитель. – И нет! Как же так? Был чуть- чуть, а нет – навсегда… Навсегда тебя нет!! И птичек не будет, и не выпьешь, не вздохнешь воздуху… Как засвеченная пластинка – черно и себя не помнишь…
– Брось ты эту философию, – сказал костистый. – Живем пока, и слава Богу. Не торопись помирать, еще успеешь и поплакать над собой, и подумать… А пока живешь, чего отравлять себе жизнь раньше времени. Тогда с детства надо рвать на себе волосики, что станешь старым, и импотентом, и мама любить не будет, и вовсе ее не станет… А кто рвет, кто?
– Никто, – меланхолично шлепнули Губы.
– Вчера привезли чудака и похоронили, – Служитель впал в задумчивость и теперь говорил как будто про себя, внутрь глядел. – А сегодня пришел другой чудак и говорит: неправильно похоронили. То ли не того, то ли зря похоронили. Давай, говорит, крути обратно. А обратно нельзя. Все. Под музыку в последний путь, и черным дымком к солнышку душа…
– Что такое душа? – прохрипело за соседним столиком: – Фикция. Неземное существование… А на кой нам… оно сдалось? Немати…терьяльность эта. Липа, обман и все. Смотри, говорят, Вася, понюхай, а пить не моги! – Голос еще похрипел, но уже неявственно, и смолк. Запись кончилась.
– Душа… – Губы мечтательно-сладко и радостно сложились. – Эх, иной раз воспаришь, летишь, и хорошо. И Боженька кивает. Лучики от солнышка. А оно, как пряник, висит… А наша жизнь, что в ней? Пьешь да разглагольствуешь…
– Да брось ты эти песни, – озлилось вдруг костистое лицо. – Придешь выпить, как человек, так не дадут. Душа, – проблеял он злобно, передразнив Губы. – Что ты, мокрая, дряблая, образина, в душе понимаешь?
Губы обиженно повисли, но не возразили. Служитель снова опрокинул одним духом и заговорил, как бы продолжая.
– …А мне и самому они не понравились. Этот толстенький все крутился, крутился, маячил. А родственники, правда, все в черном, вроде по высшей мере, а какие-то они, – он понизил голос до шепота и оглянулся, – ненатуральные были. Как куклы заводные. Жуть взяла…
– Меньше, Нилыч, пить с утра надо, – грустно сказали Губы.
– Дурак, – обиделся Служитель, – это вечером было.
– Я и говорю: меньше надо. А то до вечера так наберешься, что собственная жена стиральной машиной покажется…
– Гы, гы, гы… – загоготал костистый.
Служитель даже не улыбнулся.
Губы обиделись пуще прежнего.
– Не любите вы меня, не уважаете. И уйду я от вас…
– И катись, – добродушно звякнул костистый.
– И покачусь…
– И…
Жужжало в маленьком коконе. Тысячи отстойников для чувств. Каменный паук стремительно, неслышный в ночи, наклонялся и припадал. И еще одну пустую, высосанную жертву уносил ветер. И еще ярче, ликуя, вспыхивали немигающие желтые глаза. И только вверху кто-то обманутый лил печальные слезы, тяжело вздыхая холодным мокрым ветром. Темная, жаркая толстуха давно превратилась в скорбную вдову, оплакивающую потери, себя. Страсть угасла. Город ее бросил, насытив себя, остыв и затвердев прохладными мускулами. Текла вниз, моросила безрадостная темная вода и, растекаясь, отражала в глубине огни. Летела жизнь по блестящим асфальтовым рекам. Отгородила себя стенками. Тепло в машине и уютно…
Иван Александрович ехал не спеша. Рядом лениво растянулась на сиденье большая, толстая рыжая кошка. Потрескивая, пробегало по ней электричество голубенькими огоньками, и оттого хотелось самому зажмуриться и, мурлыкнув, потереться о мягкую, бархатную шкурку… Да что говорить…
«Губят нас женщины», – думал Иван Александрович и тихо насвистывал себе под нос, довольный погибелью своей.
Дворники работали, неторопливо поскрипывая. Вправо-влево. Капли оплывали в ярких снопах встречного пламени. Бездумно катились глазастые, темные машины. Движение – значит, жизнь. И вспыхивали холодным огнем кошачьи глаза в ответ. Острые зрачки лениво щурились от пролетающего мимо света.
* * *
– Дядя Ваня? Я испугалась. Не случилось ли чего? И ждала вас. Я такой ужин приготовила, а все уже невкусное. Вам звонили…
Она стояла перед ним в пижамке. Стройная, тоненькая, с распахнутыми большими глазами. Горные озера, чуть зеленоватые, даже изумрудные и очень глубокие, прозрачные, чистые… Изящный тонкий нос над чуть пухлыми, мягко очерченными губами. И этот матовый, нежный овал в золотом водопаде…
«Какие тонкие у нее запястья и лодыжки, – подумал Иван Александрович. – А ручка сухая, горячая…».
– Кто звонил?
– Очень строгий человек. Спросил, кто я. Я сказала – племянница. Он удивился и велел сказать вам, что завтра в десять вы должны быть на киностудии. Что вы там будете делать, дядя Иван. Сниматься в фильме?
– Да, – задумчиво ответил он, – в детективном…
Не знал Иван Александрович, как близка к правде его шутка.
– Вы будете комиссаром полиции?
– Да.
– Как в жизни?
– Почти, как в жизни, – он усмехнулся. – Ну, где твой ужин? Приготовила, так корми…
– Ой, – радостно всплеснула она руками и помчалась на кухню.
А еще через полчаса…
– А где вы были, дядя Иван?
Он посмотрел на нее. И вдруг заныла душа опять. «Любит, люблю, Аннушка ты моя родная, Аннушка», – беззвучно закричало сердце.
– Что вы, дядя Иван, что с вами? – два изумруда засияли тревожно, а горячая ласковая ручка погладила его по щеке. Он неожиданно для себя схватил ее, поцеловал и прижал ко лбу…
– Аннушка!
Она затихла. Чутко девичье сердце. Затихла и поняла. И не отнимала руки. Наоборот, другую, как будто машинально, опустила ему на голову, гладила волосы…
Он поднял лицо. Долго смотрел в бездонную, ясную глубину, потом встал, притянул ближе сияющие изумруды и нежно, ласково поцеловал мягкие, теплые, душистые губы…
Аннушка тихо застонала, вся загорелась, вспыхнула и убежала из кухни.
Искусство требует жертв
Киностудия затаилась в небольшом зеленом тупичке. С одной стороны ее полностью скрывал красавец небоскреб. А с другой – телебашня, стройная, хотя и немного тяжеловатая. Старые деревья прижимались стволами, ветками к небольшому пятиэтажному строению, окончательно защищая его от любопытствующих глаз. Массивная, чугунная ограда вокруг завершала дело…
Дом стоял в небольшом парке. И когда Иван Александрович шел по красивой аллейке, ему пришло в голову, что вся секретность, отгороженность студии – это все потому, что так здесь хорошо. Шум, бензин, толкотня исчезали, стоило переступить чугунный порог.
Огромные деревья задумчиво роняли первые листья. Песчаная желтая дорожка красиво вилась меж толстых, очень выпуклых рельефных стволов.
«Как хорошо тут», – подумал с тоской Иван Александрович…
– Да, у нас тут чудесно, чудесно, – жизнерадостно кричал толстый человечек. Он кричал уже минут десять, не давая и рта открыть Ивану Александровичу.
Но тот все же протиснулся, в бурном потоке мелькнули его слова:
– …Я хочу спросить вас…
– Весь к вашим услугам, весь, – и толстый человечек неожиданно смолк и засиял радостной готовностью сделать для Ивана Александровича все…
– У нас исчез сотрудник. А на вашем катафалке, с киностудии, похоронили меня.
– Похоронили?! Вас? Ай-я-я-я… – заверещал он горестно.
– Судя по описанию, там и вы были?
– Я там был, – тут же деловито согласился толстячок. – Был и хоронил. Но, мой дорогой, – он сделал попытку пухлой ручкой обнять Ивана Александровича.
– Мой дорогой коллега, мы все коллеги по жизни, – пояснил он. – Мда… Искусство требует жертв!
– Вы что убили нашего сотрудника и похоронили его под моей фамилией ради искусства?
Человечек печально кивнул. Мол, да, еще раз да, а что же тут поделать. Так надо. Иван Александрович почувствовал, как в нем заклокотала ярость. Но маленький шут, попрыгав по кабинету, как пухлый резиновый детский мяч, не дав ему опомниться, неожиданно с пафосом и надрывно заверещал:
– Да, да, да. Искусство требует жертв! Нам нужны не какие-то надуманные люди, их придуманные судьбы, подделки под смерть! Нам не нужны суррогаты! Наша сила в жизненности. У нас все без обмана, настоящее.
– Вы что?! – Иван Александрович медленно привстал с кресла. – Шутки со мной шутить…
Но пухлые ручки нежно толкнули его обратно, и толстенький субъект мячиком снова запрыгал вокруг него.
– Вы не понимаете ничего. А я вам объясню. Мы, – тут он величественно пнул себя кулачком в грудь, – новое искусство. Такого не было. Самое прогрессивное в мире! За все эпохи. Жизнь! – величественно взвизгнул он, закатив глаза. – Жизнь всегда была дойной коровой для искусства! Откуда вдохновение? Откуда фантазия?! Из жизни! И те, кто отрывался от ее сосцов, – погибали. Но даже сюжеты из жизни нас не спасли. Шекспировские страсти. Вообразите их в натуре, а! Актер? Что в нем? – тут толстячок презрительно сострадательно поглядел на Ивана Александровича… – Нам оставалось сделать последний шаг. И мы его сделали! Мы стали брать не только сюжеты из жизни, реальные судьбы людей, но и актеров тоже. Актерами стали те, кто по-настоящему участвует, живет в выбранном нами сюжете! Одним словом, мы переносим на экран подлинные, настоящие куски жизни…
– И протестов не бывает? Все счастливы?
– Помилуйте, какое недовольство? Вы живете себе своей жизнью и одновременно становитесь знаменитым. Ваша жизнь, самое в ней лучшее, интересное, показывается миллиардам. Вы герой настоящего искусства! И никаких хлопот, длинной роли, зубрежки… Все естественно. У нас, практически, не бывает дублей…
– Как дублей? – вздрогнул Иван Александрович.
– Ну, – тут человечек закрутился, стал носиться по кабинету и неожиданно пробормотал? – А ваш сотрудник – персонаж нашего фильма. Детективно-мистического, – пробормотал и замолк, и облегченно плюхнулся в кресло.
В кабинете наступила тишина. Наконец застрявшее у Ивана Александровича в голове поперек полено – выскользнуло, и он услышал свой голос:
– Вы убиваете, чтобы снять фильм?
Толстяк протестующе поднял руки:
– Что вы забубнили: убиваете, убиваете. Нет, конечно! Я все вам объяснил. Наши сценарии просто пишутся сразу в виде готовых судеб отдельных людей, настоящих судеб. Вашего сотрудника убили, потому что должны были убить в его настоящей судьбе! При чем здесь мы? Так ему на роду было написано, – теперь голосок у толстенького человека стал раздраженно-сварливым. – А наше дело было лишь заснять все это. А убийство вы расследуйте. Это ваша забота…
Иван Александрович машинально кивал головой. У него, как во время резких спусков самолета, как будто уши закладывало, и звуки пропадали.
– Да, да, – машинально кивал он, судорожно прислушиваясь к чему-то внутри.
В окне на белом, ровном фоне спокойного дня причудливо сплетались темные, выпуклые ветви деревьев. Ровный белый свет наполнял кабинет.
– А откуда вы узнали, что именно сегодня, скажем, его убьют? – наконец медленно проговорил он.
Тут толстяк даже подпрыгнул в кресле и горестно всплеснул ручками:
– Какой вы непонятливый! – закричал он тонко и противно. – Я ведь сказал вам. Сценарии – это кусок жизни. В нем все роли и персонажи – реальные судьбы реальных людей! Все настоящее! – завопил он и оборвал звук сердито.
Ивану Александровичу показалось, будто что-то тяжелое легло ему на шею и основание затылка. Он стал делать вращательные движения головой, пытаясь стряхнуть эту неприятную, сводящую с ума тяжесть. Но тут у него в голове вновь прояснилось, и просто, тихо он спросил:
– Что же, сценарий пишется заранее?
– Конечно, конечно. В этом-то все и дело. Это наша находка! – заорал облегченно-радостно человечек.
Тут Иван Александрович окончательно понял, что он спит и видит сон. И вздохнул. Во сне все может быть. Он спросил непринужденно.
– Быть может, есть сценарий, в котором и я участвую? И вы?
– Есть, есть. Конечно, есть. Мы с вами в одном сценарии участвуем. И ваш померший сотрудник там же, – толстяк широко улыбался, жмурился от удовольствия. Ясно было, он счастлив играть в одном сценарии с вами… Он вас любит…
Иван Александрович тоже улыбнулся и легко вздохнул. Сон есть сон.
– И можно прочитать?
– Вам можно, – сказал пухленький человек, – так задумано в сюжете, что вы читаете о своей судьбе. Книгу судьбы, так сказать, ха-ха-ха… Вот! – заорал он. – Наш каждый сценарий – это книга судьбы для тех, кто в нем герои, – и заливисто захохотал. – Это и есть главная находка! Какой ход!
– А кто их пишет? Сценарии?
Тут в кабинете все затихло, потому что толстяк сполз с сиденья и неожиданно мягко стал подкрадываться к окну. Бац!
– Убил, готово, – заорал он снова. – Комары, – пояснил он уже спокойно Ивану Александровичу. – Терпеть их не могу. У меня на них аллергия. Да, так о чем вы спрашивали?
Тут Ивану Александровичу в голову стукнула другая мысль.
– А она участвует?
– О, это ее первая роль. Ваша, впрочем, тоже.
Иван Александрович почувствовал, как сердце томительно напрягается. Какой странный сон. Он осторожно, стараясь делать это незаметно, крутил головой. Казалось ему, стоит освободиться от этой тяжести внизу затылка – и он проснется.
– Вы дьявол, – неожиданно для себя сказал он. – Но разве дьявол пишет судьбы? Где же Бог тогда? Или он покинул этот мир?
Толстяк обиженно поджал губы.
– Дьявол пишет сценарии, сценарии, мой дорогой, а не судьбы. Правда, – скромно добавил он, – прямо в виде судьбы, но это уже другое дело.
«Какое такое дело?» – хотелось спросить Ивану Александровичу, а потом взять и встряхнуть слегка этот жирненький круглый мячик. Он понимал, что спит, наяву киностудия вовсе не в таком здании помещалась, да и не помнил он такого места в городе вообще… и не мог проснуться. Господи!
– Где сценарий? – грубо спросил он и зло, не таясь, в упор посмотрел на человечка.
Тот вдруг затосковал, стал заламывать ручки и горестно выдохнул, весь слезясь от огорчения.
– Не дописан, не дописан еще. Вот в чем штука. Сценарист заболел…
«Врет, жирный поросенок», – с ненавистью подумал Иван Александрович.
Тут толстяк оживился вдруг…
– Ха-ха-ха, – захохотал он. – Все это пустяки, – и, неожиданно подбежав, хлопнул его по плечу. – Не берите вы себе это в голову. Ха-ха-ха… Завтра, завтра приходите и почитаете…
– Нет, – не отступил Иван Александрович. – А то, что написано, где? – спросил он, глядя в пол. И не успел подумать или сказать еще что-нибудь, как тонкая папка шлепнулась перед ним на стол.
Иван Александрович поднял глаза. Никого. Толстый человечек смылся. «Ну и сволочь!» – подумал он о толстяке от какого-то гадостного предчувствия.
Белый ровный день за окном спокойно лил свет. Сухо и пасмурно.
«Какой удивительный сон. Нет, торопиться я не буду. Такое не каждый день снится. Поглядим, что будет дальше. А проснуться всегда успеешь», – так думал Иван Александрович, открывая папочку.
…Ровно и быстро бежала лента асфальта под резиновыми колесами катафалка. Гроб слегка покачивало… Рубчатая выпуклая резина бешено мяла асфальт… Солнце слепым раскаленным добела кругом повисло…
«Да это ведь позавчера так было», – подумал Иван Александрович и перевернул страницу.
…Глянь, сегодня не хоронят. Рай и Ад на ремонте, Вася…
…Такого нет катафалка в Москве.
…Как нет?
Глаза Ивана Александровича прыгали по строчкам, а сам он уже сидел в своем кресле, тогда, в позавчера. Отчетливо слышал свой голос: «Занимайтесь и докладывайте, но ненавязчиво, ненавязчиво последите…»
И где-то в этой липкой паутине душных улочек таилась беда… Город млел в изнеможении… А-а-а-а…
Вздрогнул Иван Александрович. Казалось, у него над ухом заорал неожиданный голос:
…Любопытствуешь? Хватай его, ребята!
…Спешите жить скорее. Не тот это огонь. Все ложь, никто вас не зовет на огонек. Не близкая душа вам светит и ждет. Нет…
Алло! Старик? Привет тебе! Тоскуешь? Одинок? Я, чтобы не скучал ты, прислал тебе свою племянницу, Аннушку, помнишь ее?.. Да смотри, я у нее за отца. А она красивая. Но, если что – женись, не возражаю, ха-ха-ха…
..Здравствуйте, дядя Ваня… И я рада… Я вас всегда помнила… А вы, вы очень чем-то были похожи на нашего кота, помните?
Он машинально перевернул страницу:
…Что-нибудь случилось?.. Да! Исчез Андрей… Небо резало глаз, раздражало. Он резко опустил штору… Несчастный случай? Исключено. Сам бежал? Но куда и зачем? Или были враги? Какое-нибудь темное место в биографии? И что, если недоглядели? И скрыл пропавший кусочек жизни своей?.. А, черт!
…Ой, Иван Александрович, пустите, что вы делаете…
…Дядя Ваня, это я. Вы заняты, наверно?..
«Не был я занят, – подумал Иван Александрович, на мгновение отвлекаясь от страницы. – Какой странный сон. Обязательно расскажу Аннушке…» – Он снова забегал по строчкам:
…Господи, старый идиот, неужели ты влюбился?!.. Здесь мы расстались… Собака закрутилась упруго и… взяла, повизгивая, потянула вперед…
…Ты, бабушка, вчера вечером дома была?.. Катафалк тут стоял. А и уехал как раз около семи часов…
Неожиданно Иван Александрович понял все. Мерзкий человечек не обманул его. Самый удобный способ. Вам надо убрать кого-то. Отлично, давайте его похороним. Но могут раскопать кости и прочее… А здесь – горсть золы и все. Гениально. Подделать свидетельство о смерти – пустяки. Да и кому придет в голову, что хоронят только что убитого, а может быть, и еще живого, в беспамятстве. Он вздрогнул от этой мысли. «Но кто это сделал? Киностудия? Их катафалк… Идиотский сон!»
Быстро перевернул страницу. «Пусть это все сон, воспользуемся. Может, там и правда написано, кто убил Андрея. Если его вообще убили», – шевельнулась вдруг мысль…
…Как фамилия мужчины?.. Одну минуточку… Сордин Иван Александрович. Что?!.. Гроб не открывали…
…Я из крематория, шеф. Вчера после шести похоронили, не открывая гроба, только одного мужчину. Кого? Вас!
…Вы что, с ума сошли?!.. Кошка… Конечно, подвезу… – Спасибо. А я так боялась…
…Да, на твоей работенке, Нил Нилыч, не соскучишься… Был и нет! Как же так? Был чуть-чуть. А нет – навсегда! И птичек не будет… Вчера привезли чудака и похоронили. А сегодня пришел другой чудак и говорит: неправильно похоронили. То ли не того, то ли зря похоронили. Давай, говорит, крути обратно! А обратно нельзя…
Тут Иван Александрович, как ему показалось, чуть не проснулся. Все расплылось перед ним на мгновение. И папка, строчка, лист. А на лбу явственно он ощутил мелкие холодные капельки пота…
«Вот оно как», – почему-то подумал он. Но в этот же момент все опять стало резким…
…Душа. …Эх, иной раз так воспаришь. Летишь и хорошо…
Дядя Ваня? Я испугалась… Вы будете комиссаром полиции? Как в жизни?.. А где вы были, дядя Иван?
Он поднял лицо. Долго смотрел в бездонные, ясные глаза, потом потянул их ближе и нежно, ласково поцеловал мягкие, теплые, душистые губы…
…Да, у нас тут чудесно, чудесно…