Творческие работники
- -
- 100%
- +
Странные вещи для атеиста говорил он, очень странные:
– Есть стойкие, крепко своего будут держаться, пока не наступит та самая страсть. Тогда возопит: Боже пронеси эту чашу мимо! И предаст сам себя в такой момент, распнет свою душу через это предательство любимого и главного на мучительном кресле сожаления и боли! И боль победит, очистит, и тогда он – воскреснет и явится в тихий час к себе тайно, будет вечерять и спросит, где Иуда? «А он себя убил», – ему ответят. Тогда станет ему жалко Иуды, всех ему станет жалко без разбора. Тут и поползет сомненьице, обернется Фомой неверующим и воскликнет: «Дай вложить персты!» И вложит тогда человек себе персты в еще незажившие раны, разбередит их, снова ту же боль ощутит и только тогда поверит, окончательно поверит в собственное Воскресение… (Перевел дыхание Лектор. В зале осторожно кашлянули.)
Но чудный призрак уйдет, тайное чувство покинет, вновь станут сутяжничать апостолы души нашей и набивать себе цену, пока не придет непримиримость, и все начнется сначала…
Сколько их движений сквозь то же самое? Лишь пред смертью, в последний раз, когда вся жизнь бешено промчит перед взором, быть может, разглядит, что топтался в своей жизни на месте, кружил. Тогда повиснет человек на кресте самой сильной боли – безысходности, да не вознесется и лишь умрет, сжав душу последним горьким «за что?», недоумением даже, по отношению к такой бессмыслице своего существования…
Люди в зале совсем замерли, тихо было. Только человек в плаще по-прежнему что-то быстро записывал. Главный распорядитель весь так и подался в сторону Кирилла Петровича, набычился, но с места не вставал.
Савелий слушал внимательно, а взглядом присматривал за человеком в плаще. «Вот сейчас он встанет и выйдет», – думал Савелий. И в самом деле, человек встал и осторожно вышел из залы. «Ну, конец нашему лектору!» – умозаключил Савелий даже с некоторым весельем в душе. Попахивало большим скандалом. Но события стали развиваться совсем не так, как он ожидал. Неожиданно лицо Кирилла Петровича сильно изменилось, он даже испустил глубокий вздох, хорошо слышный через микрофон, как будто справился с какой-то важной задачей и победил. Оглядел устало сидящих и неожиданно сказал: – Выходит, мы суть программа, вложенная в машину жизни, хотим мы того иль нет. Но Странная эта машина! Без нас ее нет, мы та программа, которая непрерывно творит собственный компьютер. Мы роли, расписывающие пьесу, в которой нет зрителей, кроме нас! Нет Бога иль Беса, есть лишь познание себя и открытие глаз своих на то, что мы есть на Самом Деле! Программа, себя осознающая и исполняющая – вот главный и вечный сюжет судьбы у каждого из нас. Задача творческая и благодарная, и… очень ответственная. И то, что не учатся на ошибках люди, что существуют вечные сюжеты искусства, не про тупость говорит человеческую, вовсе нет! Лишь подтверждает замысел и общий план нас, очерчивает роль, подобно наследственному коду определяет главные черты и облик сознания нашего, в котором каждый носит им сотворенный мир, мирок, как ни назови. Увы, сотворенный часто по шаблону без мысли и ответственности! – И тут он совсем неожиданный поворот сделал. – Вот эта мысль об ответственности в творении своей судьбы, своего внутреннего и внешнего мира, и есть главная мысль последнего постановления Партии и Правительства: «О дальнейшем развитии творчества масс и об усилении личной ответственности за взятые на себя обязательства», – прочитал он по бумажке. – Мысль ясная и простая: Мы – все творцы и исполнители своей жизни, и, как в любом творческом деле, главное – творить осознанно и вдохновенно…
На словах про постановление человек в плаще вдруг снова возник в зале и спокойно уселся на свое место. Ведущий же вроде очнулся, расслабился и даже заулыбался облегченно.
– Товарищи, – вопросил он залу. – Есть вопросы?
Вопросов не было.
– Что ж, товарищи, поблагодарим лектора за интересную и содержательную лекцию, в которой он обрисовал положительные с точки зрения разума элементы в так называемых священных книгах и при этом вывел и показал еще раз всесилие человеческого разума… Я, конечно, не совсем согласен, с товарищем лектором, что книги эти – программа нашей жизни. Мы живем по другим программам, о чем наш гость сам говорил вначале. Но, с другой стороны, нельзя отрицать, что в священных разных писаниях есть историческое, так сказать, зерно… Одним словом, поблагодарим нашего столичного гостя, – и первым опять захлопал в ладоши.
Зала на этот раз весело и бурно отозвалась аплодисментами. Кирилл Петрович неловко откланялся и поспешно ушел за кулисы.
Люди стали подниматься, зашумели и, переговариваясь, потекли к выходу. Стали закуривать на ходу, пока женский голос не прокричал: «Товарищи! В зале просьба не курить!» Тогда те, что уже закурили, стали прятать сигареты в рукава.
– Вот дал Лектор! – возбужденно кричал чей-то голос. – Живем, говорит, в точности по Библии… А, если чего не так в жизни, то вроде сами под себя делаем, а значит, «сам дурак»…
– За такую лекцию по головке не погладят, – гудел бас.
«Действительно, не погладят» – подумал Савелий, вместе со всеми пробираясь к выходу.
– А чего? У нас один партийный тоже вроде все хорошо начал говорить, а потом как завизжит! Жги, кричит, бесовское знамя. Дьявол это!! И давай переходящее знамя, знаешь, что в клубе у нас стоит, поджигать. С себя одежду содрал… приехали, связали…
– Ну и чего? – полюбопытствовал кто-то.
– Чего? Посадили в сумасшедший дом. Кричал, как в машину сажали, что власть советская от дьявола… Говорят, недавно вышел. Вылечили…
– Там быстро вылечут…
– Известное дело, чикаться не станут.
Последних слов Савелий не слышал. Он вышел на улицу. Тяжелая дверь театра захлопнулась за ним. Вышел он последним. Остановился, закурил, и решил подождать Лектора. Он вспомнил, где они встречались.
Взгляд Савелия остановился на аляповатой афише с огромным портретом молодой красавицы. С трудом, но все ж узнал ее Савелий. «В провинции все позже начинается», – отметил он. В столице фильм с Аннушкой уже сошел с экрана.
«Надо ж тебе, – меж тем думал Савелий, глядя на афишу. – Если правда, что говорили про этот фильм, то повезло девке. Жила, как могла, а ее засняли и на тебе – Знаменитость! Игра естественная, все как в жизни! – он даже сплюнул. – Интересно, какую ей дальше роль определили? Теперь так естественно не выйдет сыграть, небось озираться будет, подыгрывать».
Легкая на помине Аннушка
Проснулась Аннушка в этот день поздно. Долго лежала, ощущая во всем теле легкость и сытость. Потом легонько поднялась и, как была в рубашке, подошла к зеркалу и стала на себя смотреть. Ох! И красива стала она в одну эту ночь. Даже жутью какой-то веяло от ее лица, так неестественно хороша была Аннушка. «Что это со мной приключилось? – спрашивала она себя, не без удовольствия разглядывая лицо свое, ставшее неожиданно таким загадочным и прекрасным. – Да я ли это?» Она наклонилась, совсем вплотную приблизила глаза к стеклу и убедилась, что вроде это она и есть…
Что говорить, одна перемена за другой вышли у Аннушки в жизни. Вся ее судьба переменилась, а теперь и сама иной стала. Сразу и квартира у нее появилась, и в институт приняли без экзаменов… Сам, сам толстенький директор позаботился о ней отечески. Впрочем, не совсем отечески, потому что стала Аннушка (и довольно быстро) его любовницей, и не только его, впрочем… Эх! Закрутила, завертела светская суета! Вначале, конечно, переживала сильно, но однажды в ней что-то как надломилось, когда услыхала, что про нее самые близкие две подружки говорили. «Подумаешь, – говорила одна из них. – Корчит из себя великомученицу, страдание изображает…». «Невинность потеряла, – подхватила вторая зло. – Да тут под каждым полежишь, батальон по тебе протопчет, пока на роль выберешься. Эх! Да я бы десять раз теряла бы всю себя, чтобы попасть в такой успех!»
Аннушка подслушала невольно и поняла, что ей завидуют, и, сопоставив всякие черточки их отношения к ней, увидела, что зависть эта лютая у них. И никаких других к ней чувств они не испытывают, а с ней общаются, разыгрывая дружбу, лишь оттого, что возле нее сам директор вьется… И тогда она от них отошла, замкнулась. Что, впрочем, тут же объяснили по-своему: «Загордилась! От успеха голова закружилась!» И еще говорили всякие гадости о том, что она сама под директора лезет и не хочет его ни с кем делить. В одиночку, мол, присосалась, и дальше во всякие сальности пускались завистницы. Впрочем, чего про них писать, про завистниц и завистников?!
Фильм шума наделал. Народ валил в кинотеатры. В газетах были статьи о новом достижении реалистического искусства, а в журнале «Экран» с огромной фотографией Аннушки на обложке даден был ее творческий портрет. Писали, что игра актрисы «бесконечно естественна и тем она подкупает…». Что Аннушке удалось осуществить дотоле недоступное и слить в одно: жизнь и искусство. Что актриса в прямом смысле слова «живет» в фильме, являя игрой своей верх сценического мастерства, и вот (так бравурно гремели заключительные аккорды статьи): мол, наконец-то стали неразделимы искусство и жизнь. Это новое и очень важное достижение реалистического творчества, цель которого не только пассивно, но теперь и активно воспитывать настоящего человека для грядущего прекрасного Завтра…
На Западе крик поднялся. Поборники прав человека всколыхнулись. «Большевики открыли способ управления судьбами!» «Телепатия Служит Кремлю»… Впрочем, про телепатию придумали китайцы, а Запад лишь цитировал.
Группа западных интеллигентов и лауреатов Нобелевской премии написала гневное письмо – протест властям. Протест против (так было в письме сказано) «бесчеловечной игры чужими судьбами». Газеты кричали о попрании человеческого достоинства и еще о том, что есть все же люди, которые не боятся выступить (потому что группа молодых людей внутри тоже написала письмо протеста и переправила его копию неизвестным способом в западную прессу).
Фильм тем не менее получил международный приз, а некоторые газеты Свободного мира стали писать вовсю, что ничего ущемляющего человека в этой истории нет, что, мол, когда наша актриса совокупляется перед камерой, то вовсе неизвестно – жизнь это для нее или игра сценическая? Так что прежде чем кричать о соломине в чужом глазу, не поискать ли бревно в собственном… Вышел большой спор в заграничной прессе. Если она при этом испытывает чувство, то это не искусство, а просто совокупление у всех на виду, то есть жизнь, а если не испытывает сексуального удовольствия, то это мастерская игра… (так писали одни). Другие зло смеялись и вопрошали, что это такое «просто совокупление у всех на виду», да если на виду, то совсем это «не просто». А критики театральные и кино закричали, что грош цена такой актрисе, которая не испытывает чувства. На сцене надо жить!
Аннушка в интервью «скромно выразила свое удовлетворение» (так и было написано) сыгранной ролью… Западные философы затеяли спор: и ожило старое направление под названием: «Искустенциолизм»… Последователи возвысили голос до крика и выступили за Красоту жизни и главность ощущения минуты, достичь которого можно, лишь сделав жизнь искусством! Но не насильственно и грубо, как у нас, а так, как у них, в «Свободном Мире», потому что личностное должно быть первично…
Но все это шумело и волновалось, бурлило за Границей. Внутри стояла тишина, и только слабо доносились сквозь приемники «Голоса» из «Свободного Мира», да слухи ползли по стране…
Голоса твердили в основном одно и то же. Конец приходит, мол, любому индивидуальному существованию, и возвращаются страшные времена, и снова тех, кто не вписался в один запланированный поток жизни, теперь даже и в лагеря не будут отправлять, попросту вычеркнут, и никакой судьбы им представлено не будет. Таким, мол, образом личности приходит конец, и личностному началу в человеке грозит полное уничтожение, а Власть опять достигла крайнего предела. Мрачно рекли Голоса, но им не больно верили, и даже, как сказал один Управдом: «Одни говорят – одно, Другие – другое… А х… его знает, как на самом деле?!» Так нецензурно он выразил важный и главный вопрос всей жизни: «Как Оно, на самом деле?!»
Четыре женских роли для Аннушки
Аннушку только вначале тревожило, что не сказали ей, какая у нее теперь роль, кого ей надо играть. Попробовала даже выбрать себе роль сама, – стала играть роковую женщину, что при ее внешних данных совсем было не трудно, но вскоре роль эта ей наскучила. Когда ж стала постоянной любовницей директора, то и вовсе стала жить без сознательного отношения к своей судьбе. Но при этом все ж старалась соответствовать, не знала точно чему, но соответствовала! Однажды к ней пришли борцы за права человека на свою судьбу и стали корить ее, что она соответствует! Сказали, что каждый должен свою судьбу расписывать сам, и что есть у человека на свою судьбу право! С этим она согласилась, но потом заявила:
– А что, если мне интересную роль предложат, какая очень мне подойдет и сделает меня счастливой? Что, я откажусь играть? Да и вы, небось, рады б были, а просто не дают вам ролей подходящих…
Очень она этими словами оскорбила, а только зря обижались. Она по простоте душевной сказала. Да что Аннушка, все играли! Хуже, лучше соответствовали даденной роли, а то и просто соответствовали, сами не зная чему. И если говорить про естественность жизни, то лишь Служитель Крематория не больно старался. Впрочем, все от никчемности его. И рад был бы, да не знал своей роли, потому что у него в жизни никакой роли вовсе и не было. И чего бы борцы за права ни говорили, не может человек жить без роли, никак не может! И если вправду нет у него никакой, то будет играть, как Служитель, роль выброшенного, униженного, бессудьбинского человека, загубленного бесчестием, царящим в мире. Тоже роль.
Однако сегодня, разглядывая себя в зеркале, Аннушка твердо решила жизнь свою переменить. Даже брови нахмурила… И в это мгновение вкатился колобком директор, розовый, сияющий, с охапкой цветов, зажатой короткопалой ручкой. Семеня подбежал к Аннушке да так и остолбенел, даже цветы чуть не выронил. Речь потерял. Отступил на шажок.
– Ухх ты! – выдохнул он наконец.
– Что, красива я стала? – спросила Аннушка и грозно брови соболиные нахмурила.
– Ох, как красива! Прямо что-то с тобой случилось. Совсем-совсем замечательная, удивительная, необыкновенная, – верещал он тонко и патетически закончил: – Земная воплощенная красота – вот ты кто! – и припал к ногам ее, букет протянул.
И она улыбнулась. Взяла цветы.
– Какой вы смешной, – сказала Аннушка.
– Я не смешной, – директор разом стал серьезен и даже в размерах увеличился. – Я очень важный и значительный! – произнес он и еще сильнее раздулся.
– Ха, ха, ха… – расхохоталась Аннушка, и серебряные монетки ее смеха так и рассыпались по комнате, чисто и мелодично позванивая.
– Ну что ты, Аннушка? – он осторожно присел рядышком, коснулся пухлой ручкой ее худенького плечика. – Похорошела, а чую в тебе, в глубине, что загрустила, закручинилась. Может, привиделось чего? Смутные видения, так сказать, ха, ха, ха… – неизвестно чему хохотнул директор.
Она отодвинулась вялым движением. Букет сняла с колен и положила рядом. Посмотрела в розовое ласковое лицо толстячка.
– Ну, Аннушка. Ну же! Ну же! Да что это за грусть, тоска с печатью?
– Какой печатью? – спросила она машинально.
– С печатью разочарования, моя дорогая Аннушка, наша блистательная актриса!
– Скажите, – перебила она директора. С ним, несмотря на близость, она была на «вы». Что-то мешало ей переступить эту границу. Какую тайную власть он имел над ней? Вот и сейчас будто ушло из нее все собственное: мысли, слова… По телу распространилось приятное томление, лечь захотелось и забыться, а он?.. Пусть делает что хочет. Все как во сне… Аннушка резко мотнула головой: – Скажите, а все это время меня снимают? – она в упор поглядела на толстячка.
Тотчас он руку отнял, и она почувствовала облегчение, сонливость пропала.
– Вы меня гипнотизируете? – спросила машинально.
– Два вопроса. Два! – воскликнул директор и забегал по комнате. – Два вопроса – не шутка. Нет. Один ответ… ха, ха, ха.
Она нахмурилась, разозлилась на шутку. Вмиг толстяк заметил и посерьезнел, тут же проникновенно сказал:
– Аннушка, мы не снимаем. Все это взаправду. Раньше жизнь была искусством. Теперь искусство стало жизнью. Вот!
– Но все, что было со мной за все это время, – она остановилась в каком-то затруднении. – Все в личном… – произнесла с трудом. – Не только с вами… тоже будет показано?
– Тебе честно сказать? Честно?! – закричал толстяк.
– Что вы мной, как с ребенком разговариваете, – закричала ему в ответ Аннушка. – Ненавижу ваши кривлянья. Вы загубили мою жизнь! Кто я теперь? Скажите кто?! Содержанка ваша, шлюха!! – выкрикнула Аннушка и зарыдала. – На меня все пальцами показывают…
– Никто на тебя пальцами не показывает.
– Что, я не вижу?! Не слышу, как про меня говорят?!
– Завистники и завистницы! Завидуют!! – завопил директор возмущенно. – И сама так не думаешь. Что-то другое у тебя, – он пытливо заглянул ей в лицо. – Что-то другое, моя милая Аннушка, на душе… А?! Не хочешь разве на себя поглядеть, со стороны, на экране?! По-честному?!
Она раскраснелась от злости, так и жгла синью глаз розовую тушку, прыгавшую перед ней. Он отскочил и замер, любуясь.
– Ах, как ты замечательна в такие минуты. Глупая девочка… Ладно, все скажу, во всем признаюсь, – сдался он, но Аннушка ему не поверила. – Скажу! – закричал он. – Садись, слушай! – Тут маленький директор ловко придвинул к ней кресло поближе, уселся в нем важный и важным очень серьезным голосом объявил: – Четыре фильма – вот твоя бессмертная слава! Как называются? Пожалуйста! – великодушно улыбнулся. – Только самые классические, лучшие сюжеты. Ну, разумеется, в современности, в сейчас… Мммда… «Бедная Лиза» – первый сюжет.
– Второй сюжет, – зло вставила Аннушка. – Блеск и нищета куртизанки?
– Ну что ты? К чему тебе эти напудренные кукольные роли. Ты – живая, свежая! Что тебе порок? Он мимо, мимо бежит. Ты еще совсем девочка, и души твоей дрянь жизни не коснется… Нет!
– Ах, как много слов, как много заклинаний. Кто же я в этой второй, по-видимому, сыгранной части, а? Кто?! – заорала на него Аннушка.
– Бессмертная Манон Леско, вот кто! – не обращая внимания на крик, эстрадно объявил толстяк.
– Потаскушка, значит? – на всякий случай возмутилась она (не знала про Манон).
– Вольна ты, Аннушка, думать как хочешь. Только боюсь, ты просто не читала эту удивительную историю, что плохо и тебя недостойно!
– А третья?
– Третья – Джульетта с Ромео, – вяло, усталым голосом ответил Директор. – Только самые сильные, классические роли!
– Какое издевательство, – тихо, но очень выразительно сказала Аннушка.
– Тебе, Аннушка, настоящей, самой настоящей любви, разумеется, не надо. Так жри суррогаты! – вдруг закричал толстяк. – Отбросами питайся!
– Любви мне надо, да только своей! Не от вас подсунутой! – тоже стала кричать Аннушка.
– Да кто тебе подсовывает? Кто? Кто тебя заставляет? Я?! Все, все по этим пьесам живут, потому что такая мы жизненная программа, сами себя исполняем, но как?! На каком качестве?! Дура!!
– Четвертая какая роль?! – холодно поставила вопрос Аннушка.
– И это скажу. Скажу! – упорствовал неизвестно в чем толстяк. – Счастливый брак! Вот! – и он замолчал, отдуваясь.
Аннушка, затвердев, не двигалась, как будто всю гибкость и упругость потеряла ее фигура, стала угловатой, неподвижной.
– Драма, конечно, женщины. Но ты же не мужчина. Или тебе нужна мужская роль, так нет тут правды искусства, и правды жизни тоже нет – одна патология. А мы патологией не занимаемся, не ставим! Поезжай в так называемый «Свободной Мир», там это любят, клубничку да солененькое. А у нас качество! Заменителей не надо…
– Своей шкурой сыграю я эти роли, и жизнь пройдет, – тихо сказала Аннушка…
– А ты хочешь в бессмертие в чужой шкуре втиснуться? – совсем сварливо стал кричать на нее директор.
– Не надо мне никакого бессмертия! Не хочу я никуда втискиваться! – закричала Аннушка.
Но толстый человек вдруг вмиг успокоился и согласился жестко и холодно:
– Не хочешь, – сказал он, – не надо. Как тебе угодно. Незаменимых нет. А я, дурак, думал ей подарок сделать, – горько заговорил он, – думал порадовать. Верил в твою истинность. Думаю, готова она на алтарь святой искусства – жизнь положить. Так все Великие поступали, и тебя к их сонму причислил. Но поспешил, поспешил!
– Ты бес, дьявол, – сказала Аннушка. – А только заменить меня некем! Не знаю, почему я так думаю, но точно знаю, что некем! И поэтому я душу свою вам не отдам. Тело берите. И так использовали, – она усмехнулась. – Пользуйте дальше. А душу сберегу.
– Кто тебя просил душу продавать? Что ты напраслину возводишь? Кто тебя пользует?
– И полюблю, если по-настоящему, то без ваших обойдусь классических сюжетов.
– Все ты путаешь, Аннушка, – устало прервал ее директор. – Сюжет он один, заглавный, других нет просто. Вечный замысел нашей жизни, из разных колец составленный. Они, эти сюжетики-кольца, потому и классические, потому и вечные, что по ним живем и развиваемся. Это правила уличного движения для нашей машины жизни. Сила чувств – ее бензин. И едет, катится жизнь.
– Кто же будет этот Ромео? – она некрасиво усмехнулась развратной усмешкой. – Ради которого мне небось и убить себя придется. Для большей драматичности, а?
– Цинизм в тебе играет, приобрела, – с досадой сказал директор. – А вот посмотрим, как ты запоешь, когда Его встретишь! – многозначительно сказал директор и поглядел в глаза Аннушке пристально.
Она вдруг вспыхнула вся.
– То-то же, – довольный, произнес толстяк. – Неудобно стало. И мне бы стыдно было. Не надо ризы марать… – толстяк разглагольствовал, а у нее прямо от сердца отлегло: «Ничего он не знает».
Улыбнулась.
– Вы не сердитесь, – вдруг прервала его Аннушка и робко, застенчиво улыбнулась. – Спасибо за цветы, – почти прошептала она, вся такая худенькая, с просвечивающей голой стройностью фигурки и взглядом, смущенным, виноватым…
– Я не сержусь, – директор отечески обнял ее, чмокнул в лоб. – Искусство требует жертв, и ты это знаешь. Вот так! – он отстранил ее и, осторожно ступая, с видом печали и даже скорби на лице вышел. Когда закрыл дверь ее квартирки, ухмыльнулся: «Ох актрисуля! – сказал довольный под нос себе. – Далеко пойдет, хе, хе, хе…»
Аннушка тоже усмехнулась. Подошла вновь к зеркалу. Нахмурилась. Потом сбросила она ночную рубашку и стала голая себя разглядывать. И так она была хороша, что сама себе чрезвычайно понравилась. Будто из слоновой кости вся точеная. Кожа – как полированная, с этаким матовым отливом и чуть-чуть смуглая. Маленькие груди розовели двумя сосцами, подобными свежей землянике после дождя. Девичий живот сбегал вниз пушистым уголком меж двух налитых высоких и стройных ног.
– Ну нет, – сказала она. – Я вашего Ромео с Джульеттой играть не стану. Я свою теперь пьесу выжду и не хочу никаких трагедий. Счастливой хочу быть! Вот! – громко заявила она и стала представлять, и воображать духа в его телесной оболочке, в которой к ней он явится. Красавцы самые разные маршировали перед ее взором, но всех она забраковала. – Он мудр, – сказала Аннушка. – И всесилен. Дух! Значит, должен быть постарше возрастом, с красивой сединой, строен и в движениях легок, изящен… – и много еще разных черт она в нем обнаруживала и воображала облик (увы! далекий от вида Кирилла Петровича).
– Впрочем, если Его почитать за Ромео, то я и впрямь Джульетта, потому что люблю и жду его больше Жизни, – так разговаривала она с собою в зеркале. – И разумеется, он будет прекрасен. Но что нас может разделить? Нет, нет, он все устроит. Ах, неужели противный упырь догадывается? Как сказал он! Как поглядел! Нет! Быть не может! Сны не подслушаешь, не подглядишь…
Тут беспокойство совсем по иному поводу охватило Аннушку.
– Манон Леско, – произнесла она. – Кто она такая? А вдруг Он придет, увидит фильм и не захочет со мной встречаться даже! – неприятна и страшна ей показалась такая простая мысль. – Ах! Что же делать, что же делать? – засуетилась Аннушка, набросила рубашку и сжала руки. – Но разве я виновата? Мог бы и раньше мне присниться, тогда ничего бы не было! Откуда я могла знать! – кричала она своему изображению в стекле. – И еще неизвестно, в кого он воплотится… Надо срочно почитать про эту Манон… Боже! Хоть бы поскорей Он пришел, хотя бы поскорей!
В том, что она Его сразу узнает, Аннушка не сомневалась.
Встреча Героя с Духом
Увы, сильно не похоже было телесное воплощение Духа на то, как представляла его себе Аннушка. Это воплощение, в виде Кирилла Петровича, Лектора по атеизму, теперь сидело испуганное и нервное в комнатке за кулисами театра. Глядел Кирилл Петрович в одну точку.