- -
- 100%
- +
Посвящается С.А. Жданку
Тонкий месяц, снег идет
Купола с крестами
Так и кажется вот-вот
Понесутся сани.
Ждешь и веришь в волшебство,
Кажется все новым.
Так бывает в Рождество.
С Рождеством Христовым!
Отправитель Борис Келдышев
дальше номер телефона и заканчивается – получено 07.01. 2009.
Листаю дальше, от него же:
Под шубою селедочка
И тазик оливье
Ведерко сладкой водочки
Желаю я тебе!
Блестят на елке шарики,
Как Фаберже яйцо
С экрана улыбается
Медведева лицо.
Куранты лупят бешено,
Подбило пробкой глаз
Открыл в лицо шампанское…
Какое-то бесконечное послание. Поздравил с 2010 –м. Да. Сохранилось.
Сын в третий раз разбил свой мобильник. Говорит, забыл вытащить из кармана, когда во дворе колледжа гоняли мяч. «Виноват, извини». В прошлый раз дверь автобусная хлопнула, когда заскакивал – прищемило, раздавило. В позапрошлый девушка стала причиной. Получается – всё обстоятельства и злые люди.
Третий телефон за год. Как вам?
– На, держи! – я вручил ему старенький кнопочный Nokia. Мне жена подарила новый, а этот пылился без дела. Сгодился. Умещается на ладони, не лишенный изящества, шедевр, можно сказать, телефонного дизайна. Но в прошлой пятилетке. Пожалуй, даже так – шедевр десятилетия – черный корпус, ничего лишнего, ничто не отвлекает, хромированная окантовка в виде ленты Мёбиуса, красиво.
У сына кислое лицо, но телефон взял. Этот будет сложно разбить. И потом, кнопочный – только звонилка, только телефон. Прежде чем обрести нового хозяина, он, видавший виды, Nokia вернул мне всё, что хранил в памяти о прошлой жизни.
У Бори Келдышева день рождения 11 сентября, легко запомнить – рухнули башни в Америке, ему в тот день сорок стукнуло. Но я и до обрушений помнил, не забывал, поздравлял всегда. Однако, мои СМС не сохранились, не остались в памяти мои поздравления, остались только те, что приходили, а что уходили, уходили бесследно. Может, у Бори и остались?
Остались бы.
Бори нет. Он погиб.
Однажды он меня побил. Ударил два раза, или один. Один-то точно. Сильный удар, в челюсть. Где научился? Может, с детства умел, а может в Афганистане; почти два года воевал, вот вернулся немного контуженный (может и родился таким), но живой и сильный, а погиб здесь. Давно уже.
Выпивали мы с ним знатно. Расставались, например, заполночь, а утром он звонит из какого-нибудь пригорода: я, говорит, в ментовке, приезжай объясни, кого они взяли. Келдышева! Подтверди. Я начинаю подниматься, сую голову под кран с водой, за окном светает, птички – воробышки чирикают, но автобусы пока не ходят, да и, как правило, не было нужды в автобусах. Шутил Боря. Ни в какой он не в ментовке, шутил, ну и проверял, пожалуй, можно ли взять меня в горы. В горы и с автоматом. За многие годы знакомства не припомню, чтоб он о войне распространялся как-то пафосно, да и вообще никак. Ни пафосно, ни безпафосно.
Я то, что ж? Любопытно. Люди-человеки. Как там, у Горького: «Клим все чаще стал примечать, что живет в нем кто-то, гораздо глупее его». Ну и я, особенно, когда в подпитии – «Боря, Боря, скажи, Боря, ты ж стрелял! Убивал?»
Ответил однажды, как бы себе и будто протрезвел враз:
– Да нет, – говорит, – не видел, чтоб в кого-то там конкретно моя пуля попадала. Нет. Ну а, – помолчал, потом быстро-быстро, наскакивая словом на слово,– в кишлак заходим, после допустим, как выбили душманов, первое – зачистки. А как? Не зачистишь, получишь в затылок. Обязательно. Дуван, кишлак, домики, пробираешься тихо-тихо; ступаешь, горло першит от жара в животе, потом, в окошко или – дверь ногой и пару гранат туда. Заскакиваешь – а там никаких духов, декхане, руки – не забыть – темные в мозолях, узкие и жилистые . И гул от взрывов не стих, эхом под потолком.
Как из него вырвалось? О контузии ни слова, сколько не пытался я подкатить, выведать. А тут вырвалось.
В ту ночь я провожал его после солидных возлияний и задушевной беседы, и тут у самого метро тычка в лоб. Вот именно. А я не ответил. На меня это совсем не похоже. Я опустил голову.
Пока он там воевал, я книжки читал. Много-много книжек. Важно, конечно, не сколько прочел, а сколько догнал, просек, то есть, в смысле – смысл уловил. Мне тогда казалось, что и сам Джойс мне не брат. Да!
Или брат?
Превосходство здесь он чувствовал остро.
В компании, однако, в центре всегда тот, кто с гитарой. Боря! Боря! Боря! Еще бы – перебирает струны; перебирает, перебирает, прислушивается к шорохам в дальних углах, не спешит, не торопится – саспенс. Наконец, подаст голос, сочный, прожаренный пустыней, напитанный восхищением и восторгами, чуть-чуть и истерика, но истерики нет и уже никаких шорохов, ни в каких углах.
Или стихи, по два часа, потоком, Пушкин, Шекспир и искренность какая-то бешеная и обезоруживающая, дарил себя безудержно и не скупясь, подливай только. Привычная лихорадка. Я, говорит, с пяти лет на сцене, даже раньше. Овации, «браво Келдышев, браво, браво!» Большой артист.
Занялся потом рекламой. Купил новую машину, сам уже мог подливать – не жалко. Но беспокойство не оставляло и прорывалось.
Тут снял серию роликов. Духи. Часы. Духи, ударение на первом слоге, в смысле – парфюм, не духи, которых не видно. Вот так – духи, часы, народный артист в кадре, умные глаза.
– Видел, кто у меня снялся? – спрашивает
– Борь, ты думаешь, я рекламу смотрю?
– Мог бы посмотреть… друг. Ты друг?
– Ладно тебе, Боря.
– Нет, не ладно. У меня диск с собой.
Зашли ко мне, смотрели ролики. Смотрели, выпивали, еще выпивали.
– Боря, ну реклама и реклама. «Творцы зачем? Творцы на хер! Криэйтором, пойдешь, криэйтором».
– Такой не было. Никогда. Че молчишь? Я все сам придумал. А звук? Ты… Нет, ты послушай.
Он опять ставил диск, – слушай звук. Закрой глаза, теперь открой, видишь, поворот головы, сейчас вступят струнные, а? Глаза! Ветер! Это тебе какой ветер? А? Ветер Келдышева. По ветру Келдышева запах угадывается. Так-то. Не было такого!
– Ну да, Боря, хорошо. Запахи, звуки. Чего ты хочешь? Зарабатываешь прилично. «Хонду» новую купил. Для денег же – и запахи, и звуки, наливай.
Он налил и замолчал.
Случился тормозок. Не идет разговор, спотыкается, падает, и встать никак. Чтоб выйти из пике, звоню Кудре. Друг его институтский, успешный вполне артист Федор Кудряшенок. Но его нет, ни в городе, ни в стране, снимается в Боготе, у Соловьева.
Боря стал нервничать, порывался уйти, но не уходил. Выпивали. Борю осенило – звонит народному артисту, тот снимает трубку, и они довольно долго говорят о восходящей звезде Кудри, о предстоящей премьере у народного артиста, о пластике и рекламе, о языке кино и сути театра, наконец, народный признает уникальность таланта рекламщика Келдышева… однако приезжать на праздник духов и часов отказывается.
– Машину подгоню, Игорь Брониславович. Уже завожу.
Но тот и от машины отказался. У великих артистов великие дела.
– В рекламе никогда не снимался. У меня снялся.
– Ну да. Сколько?
– Не понял.
– Месячную зарплату за пару часов?
– Я неделю снимал. Что ты понимаешь! Смотри, можно такое за два часа снять?
Он вставил диск, потянулся за пультом, но не стал включать, вдруг усмехнулся.
– Сейчас, она тебе скажет. Скажет. Бике, она с востока, потомок Магомета, а Магомет «больше всего на земле любил ароматы и женщин».
– Ароматы! – Боря звонил Бике, подружке с недавнего времени.
Там не отвечали.
Я налил. Он продолжал звонить. Я выпил. Боря звонил.
– Магомет больше всего на земле любил женщин и ароматы, – я закусывал, хрустел капустой, – но, – я дожевал капусту, – но истинное наслаждение находил только в молитве.
Боря не посмотрел на меня, выдохнул, опрокинул рюмку, достал из компьютера диск с роликами, стал искать ключи от своей «Хонды».
– Погоди. Какие ключи? Борис! Боря. Остынь. А-а, вот они, – ключи его почему-то оказались у меня в кармане.
Борис взял ключи, засопел, уставился в пол, помолчал, потом:
– Ты к чему это – «ис-тин-ное наслаждение»?
–Так, вспомнил, просто. Боря, Боря, постой! – Боря разворачивался к двери, – ты посмотри, – я кивнул на стол, – вторую допиваем. Постоит твоя «Хонда», никуда не денется, гляди сюда, – подтащил его к окну, – во – видно твою «Хонду». Из моего окна видно твою «Хонду», Боря, ну Боря. Сторожить буду. Я сторож другу моему.
Он скосил губы в подобие улыбки. Ладно.
Подходили к метро. Тут недалеко. Поравнялись с крылечком – высокие ступеньки, хромированные перила, над козырьком по одной через паузу вспыхивали буквы «Б» « А» « Р».
– Давай по стопке.
Борис дернул плечом и, привычно, в предчувствии согласия и радости, повел головой в сторону и вверх.
По стопке, так по стопке. Боря – подарок, и сам ты рядом подарком становишься, самому себе уж по крайней мере, все легко и чисто, и на подъеме, только народился и будто не приходилось вовсе ни кривляться, ни врать, ни бегать от судьбы. Сама судьба – восторг, вот он, Келдыш. Да и рано совсем, только темнеть начало.
В зале никого, у стойки дама в высокой оранжевой шляпке без полей и с сильно перетянутой талией. Бросила в сумочку сдачу, поднесла бокал ко рту.
Да, а когда мы поднимались по ступенькам крыльца, нас яростно облаял рыжий песик на поводке, прицепленном к перилам.
Дама оставила на стойке пустой бокал и, скользнув взглядом где-то поверх наших голов, вышла из бара.
Собака ошалело бросилась навстречу, вскочила на задние лапы, стала тыкать носом в плечи и грудь хозяйки, та пытаясь отвязать ремешок, склонила голову, и собака, подскакивая, исступленно лизнула шею, потом лицо, и раз, и два, и три.
Показалось, дама взвизгнула. Нет, нет, это ее восторженное – Нэмми, Нэмми – было сродни восторгам питомца. Звуки сливались! Где дама, где собака? Наконец, ремешок отвязан, и дама, выпрямившись, поворачивает голову в нашу сторону. Нет, это не демонстрация, нет, нет, лицо ее сияет; она готова даже поделиться своим сиянием, готова победить любое уныние. Стоит, застыв, и смотрит; а собака не унимается, скачет, подпрыгивает, визжит.
Непреходящая радость. Она заразительна, радость, когда настоящая. Я не мог оторвать глаз.
Нам налили. Боря поднял стопку, взглянул на крыльцо, на даму с собакой, там радость все-таки пошла на спад.
– Ну, давай, – выпил. – Как там, кто это задвинул? – из невозможности любить людей, любим собак. Кто сказал?
– Мизантроп какой-то.
Выпили еще и Боря сам вспомнил. Шопенгауэр. Артур.
– Когда родился, Шопенгауэр, книжник? – последнее слово «книжник» вышло язвительно.
– Да какая разница, Борь?
– Нет, ну все-таки?
– Думаю, где-то с Пушкиным рядом.
– Щас, важно. Важно! – он достал мобильник, позвонил Кудре, – Федор, когда Шопенгауэр родился, какого числа? Погоди, погоди. Федя.
Там, видимо, отключились.
Боря вздохнул:
– Дал понять, что он далеко. Напомнил, что в Боготе. Снимается. Кудря снимается в Боготе. Не пьет. Давно не пьет. Молодец. Мы, когда поступали с ним, на втором туре показывали отрывок из Гоголя «Как поссорился Иван Иванович и Иван Никифорович», комиссия зашлась от хохота, из коридора абитуриенты двери приоткрыли чуть-чуть сначала, потом весь этаж на уши встал. Двери распахнуты и веселуха в одном порыве. А ты говоришь! А сейчас он в Баготе. Вот так. И где эта Багота? Ладно. Все – таки, какого числа родился Артур Шопенгауэр?
Боря набрал Бике, в этот раз сразу ответила. Быстро нашла Шопенгауэра в Википедии:
– Родился 22 февраля 1788 года в Гданьске, Польша, умер 21 сентября 1860 года во Франкфурте. Оказал значительное влияние на Зигмунда Фрейда, Альберта Энштейна, Юнга, Адлера, Шредингера…
– Понял, спасибо. Спасибо. Я скоро, ты жди.
Борис загрустил, а когда он грустил, он засыпал. В один миг – с зажатым в руке телефоном и с не поникшей головой. Со стороны могло показаться, что задумался человек, прикрыв глаза. Ушел в себя. Но Боря ушел в сон. Или сон его настиг и захватил. Так или иначе, по опыту, я знал, встреча их будет недолгой. Так и случилось, пару минут и Боря, опустив руку с телефоном, встал из-за стойки.
Скоро мы приближались к метро.
Борис остановился, закурил.
– Он умер не 21 сентября, там ошибочка.
– Кто?
– Шопенгауэр. Умер 11 сентября 1860 года. Когда он умирал, ровно через сто лет я родился.
У Бори пунктик с числами. Обычно я не развиваю тему, но в тот раз пошло по-другому. Как-то у него получалось, что в момент смерти Шопенгауэра на свет появился он – Боря. По ходу разговора сто лет вылетели, испарились куда-то. Куда?
Потом завел о сыне. О своем сыне. Он у него родился 11 ноября, в один день с Достоевским. Когда узнал, долго ходил, что-то высчитывал. Наверное, так и не высчитал. Давно, в юности он играл моно- спектакль по Достоевскому – «Сон смешного человека». Был шумный успех, пресса, телевидение, гастроли, цветы, девушки, девушки, девушки. И надо ж, одна из них догадалась родить ему сына, и именно 11 ноября, собственно Достоевский причина.
– Ладно, Боря. Не напирай. Я что? Я против?
– Ты против.
– Против чего, Боря?
– Всего. Ты, – он достал вторую сигарету, – не видишь связей. Чтоб что-то делать, надо видеть. А у тебя словоблудие одно, хаос. Хаос, да? Козыряешь невразумительным. Хаос, кто не видит. Ты не видишь. Понял? А то ему запахи и звуки! Видеть надо. Не умеешь, учись. Понял?!
– Да, да, понял.
Случается, вроде и не задет, но холодный азарт, или точнее, расчетливое желание остудить собеседника подсказывает направление, единственно верное, как тебе кажется, в этом случае, направление в сторону неожиданной темы.
– Что-то вижу. В нашем городе тучи красавиц. Полки, дивизионы, тьмы, легионы красавиц, притом, не увидишь бесформенных. Заботятся. А как же, фитнес, бег на месте, бег по кругу, приседания с гирями, тучи красавиц, и не похожа одна на другую, вес, рост, талия, все единственное и неповторимое. Но ни одной не видел, чтоб зад не подчеркнут. Ты видел?
Боря не ответил.
– Я не видел. Знаешь, форма зада диктует линии лица. По заду легко можно догадаться насколько привлекательно лицо? Ты можешь, Боря?
И тут я получил в челюсть.
Я опустил голову и не ответил.
И получил некую власть над Борей. Теперь, в тупиковой ситуации, когда возразить мне нечего, могу заявить – а ты меня бил. Можно было довести его бешенства. Только никогда я не хотел злить его. Никогда.
Я тоскую. Скучаю. И уныние накрывает с головой. Нет его. Скользкий покатый пол, не обрести и секунды устойчивости, не найти радости от самого себя, не забыться в идущей от него на километры эйфории, в эйфории жадного и ненасытного желания жизни.
Вскоре он погиб. Что-то я успел увидеть. Но не два взрыва подряд.
Накануне получил СМС:
Скатерть белая!
Свеча!
Аромат от кулича!
Льется в рюмочку кагор,
Пить не много – уговор.
Разноцветие яиц
И улыбки светлых лиц!
С праздником!
Христос воскрес!
Доброты! Любви! Чудес!
Отправитель Боря Келдышев
Когда сыну старенькую NOKIA вручал, попросил все неудалённые СМС на флэшку сбросить, он сбросил. А мог бы и забыть, не забыл, спасибо. Сын Гера, Георгий, Жора – балбес. Можно вспомнить, «по плодам их узнаете их». Да. Был бы Боря, я был бы другой, лучше, и смоквы были бы не кислы, и Гера не балбес.
Или не были бы не кислы.
Боря стоял под буквой «М». Буква ярко-красная и подмигивает, это какая-то лампа внутри хочет перегореть. Он не уходил, заехал в челюсть и стоял, чего-то ждал. Чего? Реакции? Я же смотрел, как шаркают подошвами об асфальт прохожие: шнурки развязались, болтаются и мокрые – в лужу попали; каблук подломился, но нет, устоял, не сломался, кроссовки с подсветкой – на пятках полоски вспыхивают.
Постояли так, потом Боря засопел, набычился и направился вниз по ступенькам. Когда придерживался за перила и никого на пути – замечательно, но когда приходилось пережидать, пока идущие вверх обойдут его, тут очевидно – Боря не тверд на ногах.
Я решил проследить, пока он не сядет в вагон.
Он не сел, и до вагона не дошел.
Задержался у турникета. «Идите наверх, там троллейбус, автобус, а здесь поезда, пьяных не пускаем». «Кто пьяный? Это ты про кого?» Ну и в том духе.
Я подбежал, ухватил Борю за локоть. Он не стал упираться и мы вновь оказались за барной стойкой.
– Боря, Бике, девушка эта, знает, что твой сын Достоевский?
– Не начинай. Достоевский – я, сын только родился с ним в один день, тут связь тонкая, постигаемая с трудом. Не всегда и не всеми.
– Понятно. Так она знает?
– Что?
– Ну-у-у…
– Что знает? Ты уже спрашивал.
– А ты не ответил. Кто она?
– Она княгиня.
– Из Грузии? Там все князья.
– Не из Грузии. Бике – значит князева дочь, дочь князя. Только отец ее погиб, конные экскурсии проводил в Домбае, трос не мосту лопнул, спасал туристов, погиб. Так она рассказывает, погиб как герой, а она дочь князя – героя. Сейчас в семье дяди живет. Здесь.
– М-м. Бике! Горянка?
– А что?
– Так. Как ей здесь?
– Отлично. На «Скорой» работает. Медсестра.
– Откачивала тебя? А Борь? Представляю, мчитесь в скорой, она тебе капельницу ставит, а ты ее за коленку. А?
– Примерно так и было. Завидуешь?
– Может быть. И что дальше? Как ты… Как ты с ней?..
Боря молчит, отключился. Заснул. Картинно, с прямой спиной, с приподнятым подбородком.
Я позвонил Зое, своей жене, она сказала, – хорошо,– и отвезла Борю домой, к его жене и его сыну.
Боря очень хорошо водил машину, прошлый свой старенький «Фольксваген» всегда чинил сам, водил виртуозно, никогда и никуда не опаздывал, ни при каких пробках, при этом не припомню, чтоб он жаловался на штрафы, на ГАИ, в общем, родился с баранкой в руках. Поэтому в роли пассажира чувствовал себя ущемленным, осознавал, что всё пузыри – ущемлённость эта, подтрунивал над собой, однако чувство превосходства, как водителя, накатывало помимо воли.
– Зоя, желтый! Успеешь! Дави гашетку, Зоя, Зоя, Зоя, – не мог удержаться Боря.
И, не остывая, но желая уйти от пафоса, в ужасе кричал:
– Зоя, мост! – въезжали на мост.
Мост. И что мост! По прямой же мост. Ай, Боря, Боря! Зоя смеялась. Смеялись вместе. Борю любили все. Не все понимали, что любят, может, от зависти не понимали.
Вот его последняя СМСка.
Больше не было.
Живешь в грехе,
Погибелью живешь ты.
И правит жизнью
Грех твой, а не ты
Небо – спасение твое
Ты сам – беда твоя.
Религиозным Боря не был. Боялся быть не искренним. Крест носил, а когда говорили, «Борь, ты ж еврей», он спокойно – «нет, – отвечал, – я русский и крещеный». В нем виделся кавказец, скорее закавказец, что-то азербайджанское.
Бывало, заводился:
– Откуда ты знаешь, веришь ты или не веришь?
Я пытался не вступать в такие дискуссии. Он дергал меня за руку, судорожно выворачивая шею и дергая подбородком.
– Ну? Знаешь точно?
Иногда я вяло отбивался:
– Причем тут знаешь или не знаешь? Начнешь копаться, такое выкопаешь, чего и не было, а пока рыл, оно, вот тебе – и народилось. Искренность, когда зацикливаешься, она чревата; начинается – а что там еще, какой ужас еще ношу, его может, и нет – ужаса, но тут фантазии являются, да еще болезненные. Умей прощать себя, Боря, если на то пошло, то есть, если есть чего прощать.
На последнее сообщение я не ответил. Не успел, что ли. Сразу не ответил, а потом уже и не кому отвечать.
Что бы я сказал ему?
Сказал бы, «Боря, я – беда. Ты – нет. Ты – и радость, и восторг. Сам знаешь».
А беда – да. Можно, как Триер в «Доме, который построил Джек» – направиться в сторону открытий глубинных мерзостей своих. Кому- то, такая пилюля возможно и поможет. Но сомневаюсь, и она ж не натуральная, пилюля, она из колбы триеровой башки.
– Но, однако, какая пилюля! – сказал бы Боря.
Но только «Дом…», что построил Триер вместе с Джеком, он его построил, когда Боря давно уже лежал в могиле.
«И косточки давно истлели», – так говорила моя мама, про тех, кто пролежал в земле восемь лет и более.
Почему так говорила? Имела в виду что? Что всё забылось и у того, кто в земле и у тех, кто о нем думал. Тут вот, пока пишу, сообщили в новостях, где-то в Якутии, где вечная мерзлота, вчера археологи откопали собачью голову. Целиком, даже мягкие ткани сохранились, не то что косточки. И голове той более сорока тысяч лет. 40 000.
А мама говорит, «и косточки истлели».
Говорила.
А Бике здравствует. Она чуть подтаскивает левую ногу, косолапит. И раньше замечал. Впервые увидел ее со своим дядей, Боря куда-то подвозил их. А тут, в центре столкнулись. Красива вызывающе, ничто ее не берет. Глаза в глаза. Многомиллионный город, а встречи случаются и даже не редко. Случай – подсказка Бога. Не понятно только что Он хотел подсказать. Она остановилась и улыбнулась. Нагло так. Еще чуть и расхохочется.
Я тоже остановился. Оробел.
– Ты вышла? Или сбежала?
Она не сдержалась, захохотала.
– Сбежала. С пузом. Кавказ своих не бросит. Родила уже тут, как бы, на свободе. А ты хромаешь? Ножку поранил? Ай-йяй. Как жаль.
И пошла.
Чего ей стало жаль? Сожалеет, что я живой остался.
Я догнал ее, схватил за руку.
Она стремительно развернулась:
– Ты думаешь, жизнь наладилась? Ну да, я любила Борю вашего. А кто его не любил?
Один глаз у нее затуманился, сейчас слеза выкатится. И выкатилась, только из другого глаза, что был чист и смотрел поверх меня.
Приблизила лицо, и шепотом:
– Так вам понятней. И больней. А вообще мне нет разницы, кого из вас отправлять в ад. Больше – лучше.
– Так, да?
– Так.
– Боря-то, пожалуй, что и из ваших был.
– Тем более, тогда! Служил русским как пес. У меня два брата было, отец. Все… не с миром отошли. Интернациональный долг. Мне твой сынок рассказывал, как он дома наших гранатами забрасывал. Сам – то Боря мне только песенки пел, «зацелую допьяна, изомну как цвет».
Она выдернула руку. Я все еще удерживал ее. Передернула плечом, свела судорогой подбородок, напоминая и передразнивая Борю, и запела в голос на весь проспект. Надо сказать, мало кто даже и взглянул в ее сторону. Всем все равно, а потом, мало ли придурочных в огромном городе. Знали бы, кто она такая, Бике. А она, слегка косолапя, неспешно удалялась:
– Ну, целуй меня, целуй,
Хоть до крови, хоть до боли.
Не в ладу с холодной волей
Кипяток сердечных струй.
Опрокинутая кружка
Средь веселых не для нас.
Понимай меня подружка,
На земле живут лишь раз!
Бике отсидела три года. Вот выпустили. Хотя по всему, надеяться на освобождение в принципе никто не мог, может быть, только сама Бике не унывала, «для Кавказа невозможного мало».
Рвануло у третьей колоны на станции с переходом на другую линию.
Мы договорились встретиться на выходе из предпоследнего вагона, она обещала нас ждать у третьей колоны. Ее дядя после реконструкции открывал ресторан на проспекте. Бике любила тусовки, по ее словам, на открытие были приглашены артисты, юристы, депутат, Юрий Антонов, и даже Кашпировский. Собственно, она приглашала Борю, но так совпало, именно в этот день прилетел из Баготы Кудря, мы пересеклись, выпивали немножко, Кудря рассказывал о Колумбии, о работе. Пересыпал речь испанскими оборотами, утверждал, что испанский ему как родной, «когда влюблен, язык любимой проникает в тебя сквозь поры в коже».
– Ты влюблен?
– Я испанец.
– О!
– О!
– Что «о»? О! О! Пепита до меня не знала и не понимала что такое мужчина.
– Пепита?
– Ура Пепите!
Мы выпивали, веселились. Кудря артист! Артист и не зануда. Только начал он рассказывать о работе со знаменитым режиссером, как позвонила Бике, напомнила Боре, что ждет его в метро. Боря захотел дослушать Кудрю и, чтоб вообще не рушить компанию, захватил и меня с собой.
В вагоне, перекрывая шум поезда, Кудря с нескрываемой грустью признавался, как он разочарован в мастере. «Знаешь, так: балет какой-то разводит – ты здесь стоишь, ты отсюда, а ты сюда, а тут поднимаешь руку, но только медленно-медленно. Медленно! Мушкой цепляешь штору, та-а-а-к, ветерок. Ветерок подул, нажимаешь курок. Стоп-стоп! Штора отклонилась в другую сторону. Штора не в ту сторону. А потом – штора не того цвета, потом, не из той ткани. Вот так! А зерно роли? Развитие характера, сверхзадача – ничего такого, о лепке образа ни слова, ну, там как? – играешь злого, ищи добро. Какой там! Балет – валет! Улыбайтесь, короче, и вам станет весело. Но гонорар приличный. И весьма».