- -
- 100%
- +
Уже произошли стычки между различными забастовщиками и агентами «Ока», во время которых агенты показали себя с лучшей стороны, проломив полдюжины черепов и избив несколько десятков человек.
Шмидт канонизировал Кара и теперь; когда он отчитывал провинившихся агентов, то неизменно добавлял: «Кар так бы не прошляпил дела…», «Вот Кар уж сумел бы…», «Вот Кар давно бы его поймал…» и так далее.
Иногда Кару удавалось поговорить наедине с Элизабет. Ведь она была единственной, кому он мог поведать о своих отношениях с Серэной, от кого мог услышать доброжелательный и мудрый совет.
Ну хотя бы по поводу того встревожившего его разговора, который произошел у них с Серэной во время пресловутого пикника.
Пикник устроили в воскресенье, и впервые они провели его не вдвоем, как обычно, а вместе с сокурсниками. Сначала Кар возражал: придется притворяться, не удастся побыть вдвоем… Но Серэна убедила его в том, что негоже чураться своих товарищей, что иногда все же следует и им посвящать немного своего свободного времени и что вообще такие пикники бывают не часто.
В конце концов Кар согласился, и в воскресенье все отправились за город, на этот раз на большой парусной яхте, которую раздобыл Роберт.
Веселая компания загрузилась в яхту с утра, прихватив такое количество вина и еды, что их вполне хватило бы на экипаж авианосца средних размеров.
Как вскоре убедился Кар, паруса яхты существовали для престижа. Никто не умел ими управлять, и судно, хоть это было совсем не романтично, надежно двигалось с помощью мотора.
Море было таким прекрасным, что дух захватывало.
А может быть, ему так казалось, потому что он в этом городе впервые видел море с моря, а не с берега.
А берег с яхты казался зеленой дугой с вкрапленными в нее белыми точками вилл, ресторанов, отелей. На берегу раскачивались пальмы, пестрели цветы, золотились пляжи. Вдали синели горы, увенчанные снежными вершинами, а обернувшись, он видел синеву моря, уходившего за горизонт. Волны были ленивые, медлительные, спокойные. Яхту почти не раскачивало. Негромко пыхтел мотор, что-то скрипело, что-то постукивало.
Запах смолы, нагретого дерева, соленой воды. Мягкий свежий ветерок…
Как прекрасно все в природе! Как все создано для счастья и радости. И как сами же люди все портят. Воюют, дерутся, плетут какие-то интриги, обманывают друг друга. И уж конечно, свински обходятся с природой. Вон, во-о-он к порту движется танкер. И правда, не дай бог, что-нибудь случится! Вся эта красота будет перечеркнута, отравлена, убита!
Вообще его друзья затевают детские бесполезные игры, но то, что они не хотят войны, насилия – понятно. Кар вспомнил свою жизнь в джунглях, животный страх, когда нарастал вой приближающейся мины, когда по деревьям щелкали пули, когда с безумным лицом налетал на него маленький желтокожий человечек с ножом. А сам он чем был лучше, впиваясь порой голыми руками в худую желтую шею и сжимая ее, пока не обмякало под ним легкое тело? И кровь, всюду кровь и гарь, и горький запах взрыва, кислый запах земли, мертвящий запах оружия.
Запах смерти…
К чему это все? Вон красотища какая кругом, только бы и смотреть на все это, на море, на солнце, просто смотреть – счастье. И вдруг все испоганить, отравить! А люди – он смотрел на Ингрид, на ее разметавшиеся золотые волосы. Смотрел на миниатюрную черноглазую Жюли, порывистую, хохочущую во все горло, на, конечно же, самую красивую из всех, непревзойденную ЕГО Серэну. Смотрел и на Роберта – загорелого, могучего, эдакого бога, героя древнего эпоса, ничего не скажешь!
И что ж, этих красавцев, этих людей тоже уничтожить?
Нет, пожалуй, все-таки очищенцы в чем-то правы.
Конечно, толку от их суетни мало, но стараются ведь, делают, что могут.
Кар ощутил вдруг, как растет в нем какое-то странное теплое чувство к этим веселым ребятам, которым жить бы да жить беззаботной жизнью – пить, гулять, любить друг друга… А вот чего-то бунтуют, наживают неприятности, а то и синяки, ради кого? Себя? Да нет, ради других тоже.
Ладно, все это глупости! Вообще, откуда последнее время лезут ему в голову какие-то дурацкие мысли? Кар – человеколюбец, Кар – борец за всеобщее благополучие, Кар – блюститель нравственности! Ох и бред! Уж не под влиянием ли Серэны становится он таким? Если становится? Или эти ребята на него так действуют?
Не прогадал ли господин Бьорн, отправив своего лучшего (!) агента в Университет…
Он совсем другой. Он – убийца, наемник, каратель. Он – ловкий агент, специалист по увечьям и избиениям. Он – мастер слежки и вынюхивания. Вот он кто!
И эгоист, как все люди. Он хочет побольше денег, потеплей местечко, поменьше риска и получше домик. А еще он хочет Серэну. Именно ее он хочет в жены, и кто попытается помешать ему в этом, может заранее заказывать панихиду!
Воинственные мысли Кара прервала Ингрид. Она возникла неожиданно и неслышно из-за палубной надстройки, села рядом и, склонившись над ним, почему-то шепотом спросила:
– Ты чего тут разлегся? Все работают, обед готовят, удочки настраивают, палубу драят. Я вон полсотни тарелок перемыла, а господин Кар тут дремлет, вкушает радости жизни. – Она смотрела на него откровенно влюбленными глазами, уперлась ему в грудь горячими ладонями.
Кар запаниковал – сейчас поцелует, точно – поцелует, вопьется губами, не оторвешь! И свяжут их имена, как имена Жюли и Эстебана! Какой ужас! Нет, никто не возмутится – романы между студентами обычное дело. Вот и прибавится еще одна узаконенная пара: Альберт и Ингрид. Но Серэна-то как к этому отнесется? Как ее переубедить, как перед ней оправдываться? Нет! Ни в коем случае нельзя допустить, чтоб у кого-то возникло даже предположние о том, что он и Ингрид… Черт возьми, что делать?
Драма усугублялась тем, что тайну их отношений с Серэной следовало неукоснительно хранить (роман с преподавателем – это уже выходило за правила игры). Поэтому и здесь, на яхте, они не подавали вида, были строго официальны друг с другом (по мнению Кара, даже перебарщивали, она, во всяком случае, – уж слово-то нежное можно было незаметно прошептать или взгляд бросить!).
Кар ловко вскочил на ноги, чуть не опрокинув Ингрид, и фальшиво бодрым голосом вскричал:
– Винюсь! Винюсь! Сейчас буду работать за десятерых! Готов! – И он помчался на переднюю палубу, а разочарованная Ингрид поплелась за ним.
Кар энергично включился в работу, продолжая размышлять о грозящей ему опасности. И тут Кару пришла в голову прекрасная мысль – надо поделиться своими тревогами с Серэной, а попросту – переложить на нее ответственность за решение (чего уж себя обманывать?).
Кар повеселел (как все-таки мы любим, чтоб другие решали за нас), он драил палубу, вязал какие-то узлы, переносил тяжелые ящики. Его могучее, великолепно тренированное тело легко и ловко перемещалось в пространстве. Движения были молниеносны и точно рассчитаны. Вот где сказалось преимущество Кара перед не менее красивым, но куда менее умелым Робертом. Конечно, когда тот застывал неподвижно на носу яхты, скрестив руки, подобный юному богу, можно было без конца любоваться его совершенной мускулатурой, по которой, казалось, следовало изучать анатомию. По сравнению с ним даже Кар со своей богатырской фигурой казался хрупким.
Но когда надо было поднять тяжелый груз, быстро что-то переставить, перекинуть, укрепить, влезть на мачту – вот тут-то и видна была разница между эффектной, но мертвой горой мускулов культуриста и эффективными, готовыми к любым нагрузкам, хорошо натренированными мышцами атлета.
Зрелище это было настолько наглядным, что женская часть компании на какое-то время перестала что-либо делать, а лишь следила за Каром и Робертом. К великой досаде Лиоля и Эстебана. Что касается Эдуарда, он лишь презрительно поглядывал на этих, как он считал, «животных» с куриными мозгами.
Уж не говоря о толстом Бобе. Тот без конца фотографировал своих товарищей, море, берег, встречные пароходы, даже чаек в небе. «Ох, жена будет довольна, она любит, когда я привожу ей фото из своих путешествий», – бормотал он себе под нос.
Наконец пристали к берегу.
Выбрали уединенный пляж, окруженный пальмовой рощей, укрытый в небольшой бухте с бирюзовой водой.
Вылезли. Девушки захлопотали, накрывая скатерть прямо на песке, разжигая спиртовки, доставая продукты.
Мужчины принялись открывать консервные банки, бутылки, разгружать переносной холодильник, разжигать костер, так, не для дела, для экзотики.
Тут снова всех поразил Кар. Буквально за считанные минуты он соорудил какой-то особый костер, разжег его без помощи спичек и зажигалки. Огонь горел ровно и сильно, а дыма почти не было.
– Где ты так научился? – восхищенно спросил Лиоль. – Ты смотри, словно и нет дыма.
– Чему в джунглях не научишься, – усмехнулся Кар, – если б не научился, не сидел бы сейчас с вами. («Кажется, я уже кому-то говорил это», – недовольно подумал он.)
На минуту все умолкли. Они вдруг осознали, что вот этот ловкий красивый парень прошел войну и наверняка сто раз рисковал жизнью, в него стреляли, и он стрелял в других, быть может, убивал. На минуту словно темная гора нависла над ними, и война показалась не отвлеченной картиной, о которой они кричали на своих митингах, которую в виде черной бомбы, зачеркнутой красным крестом, рисовали на своих плакатах, а реальностью с ее кровью, грязью и смертью.
Случайно поймав устремленный на него взгляд Серэны, Кар с удивлением заметил, что глаза ее повлажнели.
– Молодец, Кар! – воскликнул Лиоль. – Все-то ты умеешь. Рассказал бы чего-нибудь из своих военных похождений. Уж представляю, как ты там им жару поддавал!
Он бросил злорадный взгляд в сторону Роберта. Уж раз он не мог уколоть обоих, так хоть одного. Используя другого.
– Нет, – решительно сказал Кар, – об этом вспоминать не буду никогда! Никогда! – повторил он твердо.
– Напрасно, – неожиданно сказал Эдуард, – такие вещи надо помнить, чтоб не повторить. – Какое-то время он с загадочным выражением смотрел на Кара и добавил: – Прости, я хотел сказать – не повторились.
В тот момент Кар не уловил разницы.
Некоторое время, усевшись, улегшись вокруг «стола», все гневно осуждали войну. Кар в разговоре участия не принимал. У него почему-то испортилось настроение. Только много позже он понял: из-за реплики Эдуарда.
Когда он вновь спустился на землю с облаков своих размышлений, речь шла о высоких материях – о гуманизме, долге, призвании.
– Гуманизм – высшее призвание человека, – разглагольствовал Роберт, – люди должны быть гуманны. Все! Во всем! Тогда на земле настанет рай.
– Да? – ехидно вопрошал Лиоль. – Все должны быть гуманны? Интересно, как ты себе это представляешь? Например, заповедь «не убий», да? Никого не надо убивать? Так?
– Так, – неуверенно соглашался Роберт, он чувствовал подвох.
– Ну, а вот посадят тебя перед двумя кнопками, одну обязан нажать. Нажмешь левую – погибнет, скажем, миллиард китайцев, все население, или, вот, мы все тут, кроме тебя; нажмешь правую – твоя мать. Интересно, какую ты нажмешь? А?
Роберт молчал. Вот подлец, подловил-таки его. Действительно, кого уничтожать – собственную мать или миллиард ни в чем не повинных людей?
Его выручил Эдуард. Сняв очки, он близоруко щурился на солнце. Он совсем не загорел – его узкая белая грудь смешно поросла редкими волосами, узкие белые плечи сутулились.
– Все дело в том, – медленно заговорил он, – чтобы не допустить такого выбора, вот в чем задача.
– Ну, а если? – настаивал Лиоль.
– Выбор не в кнопках, – так же неторопливо развивал свою мысль Эдуард, – а в том, может быть такой выбор или нет. Так вот, такого выбора быть не должно. Возьмем не твой отвлеченный пример, Лиоль, а реальное положение. Ты ведь не случайно прибег к образу кнопки. Ты же не сказал – утопить, расстрелять, сжечь, ты сказал – нажать кнопку. Ты имел в виду кнопку атомной войны, а может, и не имел, образ пришел к тебе бессознательно, автоматически. И неудивительно, он реальность.
Эдуард помолчал, его внимательно слушали, хотя, быть может, и не всем была ясна его мысль. Эдуард никогда не старался «опускаться» до уровня слушателей, пусть шевелят мозгами и поднимаются до его.
– Так вот, – заговорил он снова, – если проанализировать твой образ, то речь идет, повторяю, о том, в каком случае нажать кнопку атомной войны. Вот здесь твоя ошибка – ее нельзя нажимать вообще! Ни в каком случае! Никогда! Но ты прав в том, что если такая кнопка есть, то когда-нибудь, кто-нибудь ее непременно нажмет. Есть только один способ, чтобы ее не нажали…
Он опять сделал паузу.
– Какой? – не выдержала самая нетерпеливая – Жюли.
– Чтобы ее вообще не было! – твердо закончил Эдуард. – Тогда и нажимать будет нечего. Тогда и выбора, который ты предложил, не будет.
– Я не предлагал! – запротестовал Лиоль. – Я просто говорил, я привел пример, если кто-нибудь… Я не предлагал!
– Так что главное в том, чтобы не было кнопок, – снова заговорил Эдуард, не обратив внимания на бормотание Лиоля, – а вернее, чтобы от них не шли провода. Не будет атомного оружия, пусть кнопки остаются, для электронного бильярда например. Вот за то, чтобы этих бомб не было, мы и боремся, мы с вами, наше общество «Очищение».
Начатом разговор закончился. Постепенно напряжение серьезной беседы спало, побежали купаться, играть в мяч. Роберт стал принимать разные позы, описывая Ингрид и Мари конкурсы культуристов. Лиоль, покачиваясь – он поглотил больше банок пива, чем все остальные, вместе взятые, – бродил бесцельно по пляжу, пока не прилег на песок. Вскоре раздался его громкий храп. Эстебан и Жюли растворились в природе.
Как-то так получилось, что Серэна и Кар остались в сторонке одни лежать и загорать.
Издали казалось, что они просто лежат, подставив солнцу лица, и молчат, а между тем они вели тихий разговор.
– Тебе нравится? – спросила Серэна. – Ведь первый раз с нами поехал.
– Очень нравится, – ответил Кар, он слегка кривил душой, но не хотел разочаровывать подругу. – Только жаль, что мы должны маскироваться.
– А по-моему, это даже интересно, – рассмеялась Серэна. – Знаешь, как я хочу тебя поцеловать! А нельзя. Зато что тебя ждет сегодня вечером!
– Вот тут они несли всю эту чепуху про кнопки, – проворчал Кар, – а я бы всех с легким сердцем утопил, лишь бы сейчас остаться с тобой наедине.
– Ты такой кровожадный? – с притворным ужасом спросила Серэна. – Всех? Даже Ингрид?
«Вот черт! Заметила все-таки что-то, – подумал Кар. – Ах, эти женщины, шиш их обманешь!»
– Кстати, об Ингрид, – заметил он озабоченно, – я хотел поговорить с тобой насчет нее, видишь ли, она…
– Не трудись, – снова рассмеялась Серэна (но на этот раз Кару показалось, что не совсем искренне), – я тебя не ревную.
Они долго молчали.
Вдруг Серэна сказала:
– Я хотела поговорить с тобой, Ал, – но снова замолчала, видно не отваживаясь на серьезный разговор.
– Я слушаю, – как можно мягче сказал Кар, чувствуя, что ей почему-то трудно продолжать. – Что случилось?
– Видишь ли, ничего не случилось. Но вот ты вроде вошел в нашу группу, в компанию, ребята хорошо о тебе отзываются, а мы же все очищенцы. Мы объединены общей идеей. Справедливой. Я знаю, ты считаешь, что все это глупости. Но неужели тебе трудно пойти с нами на демонстрацию, на собрание? Тебя ж это ни к чему не обязывает. Посидишь, послушаешь. Ну хоть ради меня.
Кар задумался.
В конце концов, действительно, что его, убудет, если он пройдется как-нибудь по улице в их компании? Что тут такого? Смешно, конечно, эдакая экскурсия детишек, а в качестве строгой учительницы – очкарик Эдуард! Но, в конце концов, что плохого? А уж на собрании посидеть…
Даже интересно послушать. Может, они в чем-то правы, может, скажут что-нибудь умное. От него ведь не требуют, чтоб он выступал.
– Ладно, Серэна, схожу как-нибудь на твое шоу, раз тебе этого так хочется, – снизошел он.
Серэна мгновенно перекатилась по песку к нему вплотную и крепко поцеловала. Он никак не ожидал такой ее бурной реакции и, испуганно оглядываясь, приподнялся на локте. Но на них никто не обращал внимания.
– Не пугайся, – смущенная своим порывом, прошептала Серэна, откатываясь на прежнее место, – просто я очень рада. Мне так хочется, чтоб ты был с нами, Ал!
– Буду, буду, чего я ради тебя не сделаю, могу даже заняться культуризмом. – Кар решил на всякий случай подпустить шпильку, уравновесить, так сказать, Ингрид.
– Не остроумно, – фыркнула Серэна. – И вообще хватит лежать, пошли купаться.
Они побежали к морю и долго плавали в теплой, такой прозрачной воде, что хорошо видели дно в десятке метров под собой, стайки рыб, морские звезды, водоросли…
Плавали, лежали на воде, слегка шевеля кистями рук, обратив лица к голубому небу.
Какое блаженство! Какой покой! Как далеко унеслись заботы, тревоги. Так бы всю жизнь – плыть по этим теплым волнам, ощущать на лице ласковый взгляд высокого солнца… И чтоб рядом всегда была его Серэна…
А впереди чтоб ждали всякие приятные сюрпризы. Интересно, о каком приятном сюрпризе говорил тогда вице-директор Бьорн? Бьорн, Бьорн – вдруг Кар почувствовал холодок в затылке. А как Бьорн отнесется к тому, что он пойдет на собрание очищенцев? На демонстрацию? Вообще свяжется с ними?
Настроение Кара сразу испортилось. Эх, не надо было ему ничего обещать Серэне! Стоял в стороне и стоял бы себе! Так нет, захотел сделать ей приятное. Тряпка, влюбленный дурак, марионетка в руках девчонки!
Кар ругал себя на чем свет стоит, обвинял в несуществующих грехах, в безволии, в мягкотелости, в отсутствии принципиальности, в желании угодить Серэне любым способом…
К концу пикника он наконец вернул себе хорошее настроение, но озабоченность осталась.
Домой вернулись поздно, усталые, слегка хмельные от воздуха, моря и еще кое от чего, более материального. Расстались на набережной, пообнимались, перецеловались. При этом Ингрид сжала Кара с такой силой и так долго не отпускала его губы в страстном поцелуе, что он чуть не задохнулся.
Когда наконец она оторвалась от него, он быстро огляделся, но Серэна ничего не заметила, она прощалась с другими…
Вот о том разговоре Кар как-то и поведал Элизабет. Но, разумеется, ничего не сказал о Бьорне, просто поделился своими опасениями, как, мол, отнесутся в агентстве к тому, что он свяжется с этим чертовым «Очищением», не повредит ли это карьере.
Элизабет основательно и подробно, как обычно, разобрала ситуацию и пришла к выводу, что хотя причин для самоубийства пока нет, но лучше бы, конечно, от очищенцев держаться подальше. Вряд ли Шмидт будет от этого в восторге. И не послужит ли это препятствием к возвращению Кара в «Око». Да, положение не из приятных. А нельзя как-нибудь избежать, потянуть, чтоб не огорчать Серэну?
Словом, надо подумать.
Разговор этот никак не успокоил Кара. Уж если, по мнению Элизабет, его поведение не понравится Шмидту, то что говорить о Бьорне! Не бросит ли он Кара на произвол судьбы, не отречется от него? Прощай тогда карьера, повышение, мечты и планы.
Кар не находил себе места. Что делать? Что делать?
И именно в один из этих дней, когда поздно вечером он ворочался в постели, не находя сна, раздался телефонный звонок.
Кар вздрогнул и схватил трубку с такой поспешностью, что чуть не уронил аппарат. Кто бы это мог быть? С Серэной он уже попрощался – она давно спит. Лоридан в такое время не звонит, тем более Ингрид (которая, чтоб ей пусто было, взяла манеру иногда позванивать ему просто так, видите ли, чтоб услышать его голос, ну?).
В трубке раздался приятный негромкий голос вице-директора Бьорна:
– Добрый вечер, Кар, надеюсь, я вас не разбудил? Нет? Я так и думал, что вы еще не спите, занимаетесь, наверное. Дело в том, что хотелось бы повидаться. Вы смогли бы завтра часа в четыре заехать по тому же адресу? По-моему, у вас в это время занятий нет, а у вашей подруги как раз есть – в другой группе. Договорились? Значит, жду. Покойной ночи.
И он повесил трубку. Кар не успел вставить ни одного слова.
«Все ясно, – в панике решил он, – Бьорну стало известно, что я решил пойти на собрание, и теперь меня ждет отлучение, изгнание, страшная кара. Все кончено, все рухнуло!»
Кар даже не в состоянии был сообразить, что о его в общем-то довольно неопределенном обещании, легкомысленно данном Серэне, никто, кроме них двоих, не знает. И уж кто-кто, а Серэна была последним человеком, который мог бы поделиться этой тайной с вице-директором Бьорном. Хотя ведь знала еще Элизабет.
Но обо всем этом Кар не думал. Он напряженно размышлял, как выйти из положения. Все отрицать? Признать и раскаяться? Соврать, что он просто сболтнул, чтоб отвязаться от Серэны?
В беспокойных мыслях прошли ночь и день, и вот к четырем часам ровно он вошел в запущенный сад. И почему-то только тогда, посмотрев на часы и подумав о Серэне, вспомнил, что Бьорн выбрал этот час, так как знал не только, что у Кара нет занятий, но и что Серэна занимается с другой группой. Откуда он знает? И зачем упомянул об этом? Ясно, зачем. Чтоб Кар помнил: ни на минуту его не выпускают из-под контроля. Настроение его, когда он нажал на кнопку звонка, достигло нижней точки.
Охранник ожидал его за дверью, а вице-директор – все в той же комнате, уставленной креслами и низкими столами. Те же орешки и маслины, те же бутылки. Все в жизни повторяется.
– Мы давно не виделись, Кар, – улыбнулся Бьорн. – Как идет учеба?
– Хорошо, господин вице-директор, осваиваю язык успешно. Тем более Серэна помогает. Грозит, что скоро перестанет говорить со мной на родном языке, а будет только на иностранном.
– Молодец, ха-ха! – рассмеялся Бьорн. – Настоящий преподаватель. Впрочем, с ней-то вы всегда общий язык найдете. А? Кар? – Он игриво подмигнул.
Кар сделал вид, что смутился.
Он уже выработал тактику поведения. Скажет, что притворно согласился, чтоб не ссориться с Серэной, но, конечно, ни на какие собрания ходить не намерен. Только неловко начинать этот разговор самому, надо ждать, пока заговорит вице-директор.
А тот не торопился подходить к главному. Он дотошно расспрашивал Кара о занятиях, о программе, словно сам собирался поступать в Университет, пустился в пространные воспоминания о том, как в свое время учился на юридическом.
Потом стал расспрашивать о сокурсниках Кара. Кар давал им довольно меткие характеристики, и порой господин Бьорн хохотал чуть не до слез. Особенно его заинтересовал почему-то Лиоль.
– Ревнивец, говорите? – смеялся он. – К таким молодцам, как вы и этот, как его, Роберт, ревнует! Ха-ха! Что ж поделаешь, не всем такими красавцами быть, как вы. А? Кар? Ну, а как вы свободное время проводите, где бываете, о чем спорите?
Кар понял: сейчас заговорит о главном. Он подробно отвечал, а вице-директор все задавал вопросы, но как-то беспорядочно. В чем дело? Может быть, он проверяет профессиональную наблюдательность Кара, его память, умение оценивать людей? Всем этим должен в полной мере обладать сотрудник любого сыскного агентства, а может, это особенно необходимо для его будущей работы? Может быть, его переведут в аналитический отдел?
К «Очищению» вице-директор особого внимания не проявил, так спросил, между прочим, бросил презрительно: «Все в игрушки играют» – и продолжал говорить на другие темы.
Кар почувствовал, что разговор подходит к концу. «Ага, – сообразил он, – решено проверить мою лояльность – сообщу ли я сам, ох хитрец!» И сказал:
– Господин вице-директор, тут одна вещь меня немного беспокоит. Хотел спросить вашего совета.
Кар старался показать, что это мелочь, но он как добросовестный работник считает нужным все равно посоветоваться с начальством.
– Да? – насторожился Бьорн. – Что случилось?
– Ничего особенного. Просто был тут один разговор с Серэной. Она считает, что нельзя быть белой вороной, уж раз я вошел в их компанию, в смысле, сошелся с сокурсниками, вместе занимаемся на факультете, с некоторыми берем частные уроки у нее, вот на пикнике были вместе, так не годится откалываться…
– Не понял, – Бьорн нахмурил брови, – что вы имеете в виду?
– Ну так они же все члены этого движения, этого «Очищения», ходят на разные там собрания…
– Ну и что? – лицо Бьорна приняло скучающее выражение.
– Вот она и говорит: «Все ходят, участвуют, а ты нет. Могут не понять тебя. Тебе бы тоже следовало ходить».
– А вы? – Бьорн устремил на Кара совсем не скучающий взгляд.
«Вот оно! Сейчас я все выложу, сейчас опережу его, а если попрекнет, скажу, что как раз хотел получить совет, а пообещал, чтоб не обострять». Кар повторял мысленно свой сценарий.
– Ну, для вида пообещал. Не хотел ссориться. Сказал, мол, да, да, как-нибудь зайду. Она ведь, знаете, господин вице-директор, как припрет к стенке – не выкрутишься, но я, конечно, не собираюсь там бывать…