Черный амулет. Историко-романтическое повествование
- -
- 100%
- +
– Я чувствую: ты всех обскачешь скоро, сын Фрасаука. Помни же о том, кто учил тебя.
Колотится сердце, словно продолжается скачка. Мидасп кивает – конечно же, он благодарен Патаку, как благодарен и всем, кто шумно приветствует его в этот миг. Вспомнил, взглянул на Итаксу – увидел страх на лице его. Одно слово правды – и не будет Итаксе жизни в роду, прицепится к обманщику колючка презрения, даже самые маленькие станут кидать в него коровьи лепешки. Таких не любят степняки, зато, говорят, любят дайвы. Но зачем это все Мидаспу? Еще раз взглянул на Итаксу и… улыбнулся ему.
Если скакать на восход солнца от становища примерно четверть конского бега, на правом берегу Дану откроется обширая болотистая низина. Когда-то Дану тек здесь, но по прихоти своей или по воле богов изменил русло, уполз в сторону, обнажив неровное дно. Со временем заросло оно любящим сырость кустарником, мягкой травой с белесыми цветками. Иногда арсии охотились здесь – в низину часто приходили кабаны – порыться носами во влажной земле. Но, несмотря на охотничью щедрость этого места, люди побаивались его. Говорили, что по ночам собираются здесь злые духи обсуждать людей, которым они готовят напасти. Никто не видел дайвов, но иные утверждали, что слышали их отвратительные голоса, проезжая мимо.
– У злого места вы проведете ночь, – приказал Патак мальчикам. – Утром вернетесь, и по вашим лицам посмотрим, какие вы храбрецы. Настоящий воин не испугается соседства дайвов даже в ночи. Такое испытание назначает вам род…
Хитрый Мастиг догадался взять с собой маленький горшочек горящих углей из очага. С огнем не так страшно. К тому же выбрали мальчики удобное место среди кустов – вроде бы спрятались за стенками. Пустили стреноженных коней пастись неподалеку, а сами уселись у костра тешить себя рассказами и грызть лепешки. Чем веселее потечет время, тем слабее страх ночи с ее зловредными обитателями.
Итакса сидит подальше от Мидаспа, старается не смотреть в глаза ему. В душе Итаксы – тревога и стыд. Но еще в уголке ее теплым огоньком горит благодарность…
– Мой отец никогда не боялся дайвов, – говорит Армак, чьи щеки так и ходят ходуном – третью лепешку доедает худенький сын Гаоса. – А чего их бояться? Если есть хороший амулет, ни один из дайвов и близко не подойдет.
– А что же с Фрасауком было? – спрашивает Мастиг и смотрит на Мидаспа. – Вот он рассказывал, как дайвы утащили амулет Фрасаука и сгубили его?
Мидасп подбросил хвороста в огонь и сказал:
– Атавак говорил, что бывают люди хуже дайвов. Видно, были злые завистники у моего отца. Или это дайвы приняли человеческий облик и украли амулет.
– Почему же боги не истребят дайвов? Зачем терпеть их козни? – воскликнул Дадаг.
– Может быть, они не так сильны, – задумчиво сказал Мидасп.
– Что ты говоришь! – всплеснул руками Дадаг. – Просто дайвы тоже созданы богами, чтобы сделать жизнь людей трудной. Мать говорила мне так. Вспомни, сколько дурных тварей живет на земле!
– Да и боги у нас разные, – добавил Мастиг, – есть добрые, а есть и творящие зло…
– Что же это Вртрагна не сделал добра саургам? – насмешливо спросил Мидасп. – Боги добры к тем, кто смел и упорен, злы – со слабыми и лживыми, я так думаю.
Итакса поежился при этих словах.
Мальчики умолкли. Слышно стало, как потрескивает горящий хворост. Легкий ветерок качнул пламя.
Вдруг из темноты донесся странный непонятный звук, похожий на смех. Вскочили мальчики, стали оглядываться. Человек не может смеяться так. Да и откуда здесь человек?
Послышался тихий вой, заставил быстро-быстро биться сердца юных арсиев. И снова смех – нечеловеческий, жутковатый.
– Дайвы… – прошептал Дадаг. – Все это ты своими словами навлек на нас! – повернулся он к Мидаспу.
– Не дрожи! – огрызнулся тот. Схватил налучье и достал оружие. Наложил стрелу и раздвинул куст. Все замерли.
Непроглядна темнота, породившая звуки. Дрожит что-то в глазах, чудится тихое шевеление неподалеку.
– Ты что! – снова зашептал Дадаг. – Не дразни дайвов! Лучше попросим защиты у огня!
Мидасп нашарил на груди амулет, данный матерью, покружил им над наконечником стрелы. Заступись, храбрый Уатафарн, помоги остроголовой отыскать недруга!
И когда вновь зазвучал пугающий смех во тьме, Мидасп быстро вскинул лук и пустил стрелу. А тут и Мастиг выпустил свою.
То ли лошадь заржала, то ли дайв вскрикнул от боли – ответил мрак и умолк.
– Попал?! – не выдержал Дадаг.
– Сядем к огню. Осталось ждать недолго, – Мидасп указал рукой на маленький голубой огонек, появившийся в небе.
Беспокойно ерзая, уселись мальчики у огня. И Мидасп поймал вдруг долгий и, как показалось, восхищенный взгляд Итаксы. Но, может быть, показалось, кто знает?
И все было спокойно до утра. Дадаг с Армаком задремали, а остальные приветствовали светлоликого Михра, прогонявшего ночь.
В свете утра совсем не страшным было злое место. Затренькали какие-то птахи, зашевелилась в траве суетливая живность. Мир просыпался для новых забот. Растолкали задремавших.
– Нас уже ждут, наверное! Распутывайте коней, все кончилось.
Становище начинается вместе с солнцем. Кого первым увидит Йима на земле, наградит удачным днем…
Первой встретила мальчиков жрица Роксамат. Улыбнулась могучая, видя веселые и усталые лица их. Жрица уже приготовила черную краску из сажи и какого-то одной ей ведомого древесного сока; и бронзовые иглы приготовила она. Самое последнее испытание осталось юным – вытерпеть боль от иглы. Что за испытание? С радостью подставят кожу мальчики – за татуировкой начинается жизнь взрослого воина!
– Иди за мной, – зовет Мидаспа в шатер жрица. Там усаживает у трехногого столика с принадлежностями для татуировки. Мидасп стаскивает рубаху, снимает с правого запястья крученый браслет. Он смотрит на строгое смуглое лицо Роксамат, на седые пряди, свисающие из-под перевязи на голове, на множество амулетов, что украшают грудь жрицы, и нерешительно спрашивает:
– Великая Мать, ты могла бы сделать на правой руке те знаки, что украшали камень моего отца? Знаешь ли ты их?
Роксамат улыбнулась.
– Знаю и сделаю, как ты хочешь. Положи руку вот здесь.
Долго делала свое дело Роксамат. Боль не мешала Мидаспу, он увлеченно смотрел, как рождается рисунок на тыльной стороне ладони. Вот знаки верхнего мира – трехрогое убегающее солнце и скачущий конь. Затем на коже появился… человек, метнувший копье. А когда Роксамат заканчивала выкалывать фигурку женщины-прародительницы, Мидасп ощутил, что вспотел от напряжения.
– Молодец, я не слышала твоего голоса все это время, – окончив работу, сказала жрица. – Добрую мысль послали тебе боги. – Она кивнула на татуировку. – Всегда помни об отце. Иди и позови Мастига, сын племени. К вечеру я дам всем краски воинов – будете пользоваться ими перед походами.
За пологом ждал Мидаспа Атавак. Обнял мальчика.
– Патак обещает устроить пир, вы все будете пить франаку* вместе с воинами. Потом, по обычаю, вождь подарит каждому акинак. Вы пройдете военным танцем. А затем дадите клятву роду. Скажу тебе приятное – Парсуг приготовил для тебя подарок – стрелы, я сам видел, как он их мастерил. Мой сын любит тебя!
– А где он сам? Что-то я не заметил его среди воинов?
Атавак развел руками.
– Сказал, что поедет на дальнее пастбище – выбирать нового коня. Его жеребец пал отчего-то этой ночью. Парсуг торопился, чтобы успеть к пиру.
– Если я стану вождем, – покачал головой Мидасп, – подарю Парсугу лучших жеребцов из своего табуна.
– Да хранят тебя боги!
Но не случилось пира. Едва солнце прочно утвердилось на небе, прискакали в становище Патака всадники. Это Сангибан, вождь всех арсиев, прислал своих гонцов. И они привезли гневные слова Сангибана.
Оскорбил Патак великого вождя самовольством своим. Кто, как не вождь племени, должен был объявить войну соседям? Зарвавшихся ардаров умеет одергивать Сангибан – не рукой, не словом, так мечом. И на это хватит сил у него. Таковы были слова Сангибана.
И многие в роду, прослышав про это, наполнились смятением. Ссора вождей – война меж родами. Песни и предания арсиев хранили память о подобных событиях. О том, что не было примирения бескровного, и потом еще долго мстили родичи убитых за гибель близких своих. Обычай кровной мести свят – все сарматы чтут его вторым после почитания матерей.
Все знают, как велика гордость Сангибана; даже стареющий, не хочет он ни в чем уступать никому. Рассказывали, что даже собственного сына как-то не пожалел Сангибан – послал гонцом в кочевья мертвых за волей предка Занака.
Знает и Патак. Только ничуть не боится гнева вождя. Потому и встретил гонцов радушно, угостил щедро.
– Я только позову своих братьев, и наши воины одолеют целое племя, – так сказал Патак. – Только я не хочу проливать кровь арсиев на радость дайвам. Неужто великий вождь преисполнился зависти? Что ж, я поделюсь с ним добычей. Мои люди пригонят ему пленных саургов, а то им тесно в наших загонах. Есть среди них достойные храбрецы, есть даже два оружейника – я поделюсь, и будет пир среди арсиев.
С этими словами, одарив на прощание, Патак отпустил гонцов. Уверен был ардар – Сангибан уймет свой гнев и откликнется на разумное предложение.
Так и случилось
Путь в кочевье Сангибана легче всего проделать мимо маленького поселка, что прилепился на возвышении берега Дану в половине конского бега от становища рода Орсодака. Живущие в поселке сколотские потомки давно служат арсиям мастерством своих кузнецов и шорников. Степняки не обижают своих данников. Те построили прочный мост в узком течении Дану; по нему арсии всегда могут попасть на другой берег, где начинается кочевье Сангибана. По этому пути предстояло гнать пленников. 7
Патак отрядил воинов под началом Парсуга. И Мидасп напросился с ним. Нацепил на пояс меч Варкафута – покрасоваться перед великим вождем, пусть знает, какие воины растут среди потомков Орсодака. Саурги, связанные арканами за шеи, шли довольно быстро для измученных пленом людей. На их понурые лица никто не обращал внимания. Но один из пленников – высокий горбоносый юноша – не сводил глаз с Мидаспа, и особенно с меча его. Заметив это, Мидасп подумал, что пленник близко знавал Варкафута, и не ошибся. Спрошенный им крайний из саургов подтвердил: горбоносый – сын Варкафута.
И растерялся отчего-то Мидасп. Подъехал к Парсугу, указал на юношу.
– Давай отпустим его, я убил его отца.
И Парсуг сказал тогда слова, показавшиеся Мидаспу мудрыми:
– Враг, отпущенный тобой на свободу, – враг вдвойне. Он сделает все, чтобы убить тебя. И пока судьба его не только в руках богов, но и в твоих – будь осторожнее. Мы подарим его Сангибану – ему приятен будет раб – сын поверженного вождя, – и Парсуг засмеялся.
Когда показался поселок и послышался собачий лай, Парсуг велел стать на отдых. Воины раскрыли свои переметные сумы, достали лепешки, вареное мясо. Дали еды и пленникам. Но только уселись они на землю, как трое из саургов выхватили спрятанные дотоле на теле ножи, мгновенно освободились от арканов и бросились к реке. Словно силы прибавилось у саургов. Сбили крайних охранников, ранив ближнего. И уже были у самой воды, как одного настигла меткая стрела Парсуга. Зато двоих укрыл Дану волной.
Стали арсии бить из луков под вой остальных саургов, прижатых воинами к земле. Пять стрел утопил и Мидасп, пуская их наугад в темную воду. Один из убежавших не всплыл, зато другой вылез на берег далеко вниз по течению. Ловок был беглец в нырянии, это спасло его. Выскочил на берег и, крича что-то, бросился в необозримые камышовые заросли. Как теперь отыщешь его? Это был сын Варкафута.
Отправили раненого назад с провожатым, злые двинулись дальше арсии. Всех пленников крепко связали, обыскав прежде. Не уйти теперь никому. Одного убитого бросили в воду – пусть порадуются дочери вод.
Перешли по мосту реку. Долго вглядывался Мидасп в прибрежные заросли. Ветер – свободная сила – шевелил камыш, гонял крикливых птиц, вылетавших из своих затаенных гнезд. Нигде не было видно саурга. Может быть, укрывшись в зарослях, провожал он ненавидящим взглядом фигуры врагов? А может, доверившись воде и своему умению пловца, удалялся вниз по реке прочь от погони? Что ж, боги оказались милостивы к саургу.
Теперь есть у Мидаспа кровный враг в степи. Он не простит ничего.
Глава V
За добычей
Уже две весны тому, как стали земли саургов кочевьями арсиев. Побежденные соседи не желали испытывать судьбу – снялись с родных мест и ушли вверх по реке. И следы их потерялись в степи.
Богаты земли саургов. Раздолье охотникам среди изобилия степных зверей и птиц. Бьют сайгаков, лис и зайцев арсии, ставят силки на куропаток и перепелов, собирают птичьи яйца. Берут дань с непуганых табунов короткогривых коней-дикарей. Открылись щедрые кабаньи места – и свирепых вепрей, размером с хорошего жеребенка, добывают арсии.
Былые данники саургов – бородатые земледельцы, что жили по обрывам рек у клочков лесов, сразу поняли, чего от них хотят новые хозяева. Стали слать подарки Патаку и его воинам. А один из старейших поселян – Хавк – даже отдал свою дочь за Апарнадара – брата вождя.
А еще случилось главное, за что Патак вечно будет благодарен богам – жена Агар принесла ему долгожданного сына. За это семь коров принес в жертву Патак владыкам мира – неслыханная щедрость, и рассказывали о ней во всех становищах племени.
Изменился за это время и Мидасп. Повзрослел. Огрубело лицо, голос, руки налились силой. Живые глаза блеском своим выдавали непоседливый нрав. Ходил Мидасп быстро, но мягко; ловко взлетал на коня, легонько коснувшись холки его рукой. Все увидели в нем взрослого мужчину раньше, чем он сам понял это. Еще било из него порой озорство, и с хитрой улыбкой подсовывал Мидасп колючку под потник чьего-нибудь скакуна, но все чаще высказывал он суждения зрелого человека.
Он уже примеривал доспех Варкафута. На то было право у Мидаспа – оружием владел он ловчее своих сверстников. На последних состязаниях опередил в стрельбе из лука даже Парсуга и Гаоса – лучших стрелков рода; и длинный меч вождя саургов уже не тянул его руку вниз.
В конце весны Патак дал Мидаспу удел. Теперь там паслось стадо, принадлежавшее Мидаспу, и табун из сотни лошадей; добрую часть их хозяин сам отловил в степи с табунщиками. А еще Патак взял Мидаспа в свою дружину, сделал десятником, дав под начало сверстников его и друзей.
А когда ловил Мидасп игривые взгляды дочерей рода, смятением и необъяснимым чувством наполнялась душа.
– Покатай меня на своем крепыше! – то ли просила, то ли дразнила Равага и, смеясь, показывала крепкие белые зубы. Как хороша дочь Патака. Однажды увел ее в степь Мидасп, там позвала девушка послушных ей духов, и те околдовали молодого воина. Высокая молодая трава приняла юных. Ласки Раваги поразили Мидаспа, от взгляда темных глаз ушла напускная суровость… Какой-то пастух, проезжая мимо, вспугнул их. Дурной знак – неужели не хватило места человеку в такой огромной степи?
Пастух, видно, рассказал Патаку об увиденном. Ардар позвал Мидаспа.
– У нас красивые девушки! – восклицал он. – Но боги не разрешат испортить родственную кровь. Ты молод, а в других становищах немало красавиц. Я помогу тебе, не унывай.
О ком унывать? О женщинах? Смешные слова говорит Патак. Женщина – та же добыча, захватил, и она твоя. И зачем думать об этом. У настоящих воинов все свершается само собой.
Но ардар знал, где и зачем искать жену Мидаспу. Еще помнит былую обиду Сангибан – вождь арсиев. Негоже злиться так долго. Есть в его роду Мастира. Умна, а главное – наследница великой жрицы Арьяпат, ее правнучка. И судьба девушки уже определена – станет она служить Могучей Ардви. Жрица – это счастье людей, залог их размеренной благодатной жизни. И древний обычай позволяет ей самой привести в род мужа. Пусть им и станет Мидасп. Разве не рад будет вождь такому воину? Жаль, конечно, что Мидасп уйдет в род Сангибана, но ведь сын растет у Патака. Надежда и смысл теперешней жизни вождя. Пусть же никто не перейдет дорогу, стремясь к власти над родом.
Матери Мидаспа так рассказал ардар:
– Хочу, чтобы Мидасп связал оба наших рода. Сангибан стареет и, может быть, захотят боги и фраваши видеть твоего сына во главе племени. Я готовлю ему славную участь.
Замирает от сладких мечтаний душа матери. В мыслях ее встает на совете племени Мидасп, так похожий на своего отца…
Уже лето бушует в степи, а в кочевье Патака до сих пор не прибыло ни единого каравана с Боспора. Дозорные на просторе проглядели глаза, ожидая боспорян на караванных путях. Все напрасно. И скоро дурные вести долетели до ушей вождя – меоты и сираки перестали пропускать караванщиков в аорссские земли. Торжища в Данае оскудели. Стало известно, что грабят сираки всех купцов, идущих со стороны Гирканского моря в Боспор. И поняли степняки: быть скорой войне.
Патак загодя собрал братьев своих с их отрядами. И когда призвал всех друзей в большой поход на неприятеля великий вождь союза аорсов Радамсад, уже имел род Орсодака тысячу всадников.
Поход! Первая добыча ждет юных! Бывалых – новая слава. По уговору с Радамсадом, все войска должны были встретиться у Священных Могил в нижнем течении Дану. И загудела потревоженная тысячами копыт степь, потянулись из глубин ее племена союза аорсов, бряцая оружием, распевая воинственные песни. Славный будет поход. И путь до недругов не станет долгим. Подвижные отряды лучших воинов, не обремененные длинными обозами и пешими войсками, не затянут перехода. 8
…Временный лагерь установили арсии в кочевье Сангибана, близ становища вождя. Хотел тот осмотреть силу племени. И остался доволен сильнорукий Сангибан, и разрешил воинам пировать один день. Сам же собрал ардаров на совет, чтобы испытать военную хитрость каждого.
Мидасп с друзьями, расположившись у костра, предаются спорам о предстоящем.
– Когда я вернусть, мой Тур-тур будет украшен скальпами меотов! – подзадоривает Мидасп. – А добычи хватит и моим внукам.
– Смотри, проткнет тебя копьем какой-нибудь меот. Я слышал, у них длинные копья, – ехидно отвечал Армак и подмигивал остальным.
– Сам смотри! Забыл, как вчера свалился с коня? – осадил его Мидасп. – Ветром сдуло, что ли?
От хохота друзей зарделся Армак, махнул рукой. Что делать, если вдруг лопнул ремень подпруги? Проверяй лучше снаряжение свое. В бою окажется гибельной такая небрежность. Парсуг, что присматривал за юными, недаром чуть не поколотил Армака тогда.
– Эй, – толкает Мидаспа Мастиг, – глянь-ка!
Оборачивается Мидасп и видит, как приближается к ним верхом незнакомая девушка в малиновом платье, щедро расшитом бисером. Остановила рядом коня, поманила Мидаспа рукой, удивила несказанно.
– Кто ты? Зачем я нужен тебе?
– Я – Мастира, дочь старейшины Намгена, – с достоинством отметила гостья. Улыбнулась и протянула Мидаспу малую глиняную чашу.
– Выпей, молодой воин, это заговорное питье. Я – правнучка великой Арьяпат и помогу тебе стать неуязвимым до конца лета.
«Так вот что за Мастира, про которую так долго и сладко говорила мать, – подумалось Мидаспу, – красива и горда темноглазая…»
– А почему его? Меня полюби тоже! – подскочил тут Мастиг, ухватил всадницу за сапожок. Едва успел отскочить – плеть девушки только зацепила плечо шутника.
– Ух, какая! – изумился Армак. – Прямо ардар!
– Хватит! – одернул его Мидасп и принял чашу из рук Мастиры.
– Ну, сейчас она его околдует, – затянул Мастиг, держась в стороне, – все меоты разбегутся, только увидят его!
Мидасп смерил его озорным взглядом, потом подмигнул дочери Намгена.
– Если я останусь невредимым, а все мои товарищи падут, как я вернусь?
Сделал глоток и передал чашу Мастигу.
– Отпейте все! Мастира обещает нам неуязвимость!
Сузились глаза всадницы. Фыркнула она, как рассерженная кобылица. Рванула уздечку и умчалась прочь.
– Вот и возьми такую в жены, – сказал Мастиг, – сразу наденет седло и будет кормить плеткой.
Все засмеялись.
…У Священных Могил конные разъезды. Стерегут чужаков, замышляющих недобрые дела.
– Смотри, – указывает Мидаспу Парсуг на равнину, покрытую великим множеством курганов, – здесь погребены самые удалые и мудрые из племен нашего союза. И Арсий, предок наш, и отец твой – Фрасаук. Видишь вон тот курган со столбом белым до половины? Сюда арсии приходят всякий раз перед большим походом и после него возвращаются сюда же, чтобы предки порадовались за нашу добычу и приняли благодарственные жертвы. Знаешь, сколько сираков-лазутчиков поймано здесь? Хотели ограбить предков наших, осквернить их могилы. Но стражи бдительны. Головы тех гостей давно торчат на столбах.
…В ночь перед последним переходом Патак вдруг позвал к себе в походную кибитку Мидаспа.
– Ты поклонился Арсию и отцу своему?
– Вместе со всеми воинами, ардар. Мы принесли им в жертву белых баранов. А отцу я еще оставил четыре стрелы у подножия кургана.
– Хорошо… И то, что не вижу трепета в твоей душе, добрый знак, – Патак усмехнулся. – А… Мастиру ты видел?
– Видел, – удивленно ответил Мидасп, – и пил из ее чаши, и с десятком моим поделился питьем.
– С кем? – вытаращил глаза Патак и затрясся в дребезжащем смехе, странном для могучего тела. – Толпа околдованных женихов! Ну и Мастира! А что, хорошую жену подыскал я тебе? Будущая жрица, умная, своевольная. Покоришь, как дикого коня, – тем слаще будет владеть ею! Взять жрицу – честь для любого.
– Но я не думаю о жене… – растерялся Мидасп, нахмурился.
– И правильно, – кивнул Патак, – Воин должен думать только о предстоящем сражении и добыче. Я за тебя уже подумал. И твоя мать хочет того же…
Долго не мог заснуть Мидасп. Смотрел в высокое звездное небо, но мысли его были на земле. Зачем жениться? И что за высокая честь? Честь воина – мужество и доблесть, а не знатная жена. И что это Патак решает за него? Неужели еще не привык видеть в Мидаспе самостоятельного мужчину? Что ж, придется снова доказать это.
Через два дня перехода вышли к меотским землям. Радамсад разделил силы – арсии направились вдоль берега Меотийского моря, имея его справа. Слева, со стороны сиракских кочевий, двинулись более многочисленные отряды аорсов и аланорсов.
Дозорные донесли, что впереди насыпали меоты вал, поставили на него редкие засеки и пустили стражу вдоль укреплений там, где обычно ходили караваны. Много земледельцев, привычных к нудному труду, живет в этих краях, есть кому сооружать земляную защиту. Только удержит ли она свирепых степняков?
Едва оторвалось от края земли красное утреннее солнце, как, набирая разбег, ринулись вперед конные сотни арсиев. Скоро выскочили прямо к валу, торчавшему углом, словно зазывая в огромную петлю.
«Постарались меоты, как велик их страх перед нами!» – подумалось Мидаспу, а глаза уже отметили удобное для проходов место, свободное от засек. И еще увидел он, как из травы, словно перепела, вспугнутые охотником, выскочили на вал немногочисленные стражи. Где-то завыла труба-рожок, показался из-за укреплений отряд конников с сотню числом. На длинных, торчавших вверх копьях болтались яркие лоскутья.
Ударили арсии. Невидимые в полете, устремились к недалеким жертвам своим хищноголовые стрелы. Многие из них несут смерть даже от царапины, ибо воины успели смазать ядом летучее железо.
Разметали меотских всадников. Спасающиеся бегством сами указали путь арсиям. Проскочили те вал, оставив зарубленных пеших копейщиков-ситтакенов, понеслись вглубь меотских владений. Там, куда уже достает глаз, блестит светлая, уходящая в голубизну даль – Меотское море. А еще видны дымы очагов только что проснувшихся жилищ. Теперь там суматоха, страх – поздно, уже не остановить степняков.
– Бей! – завис в воздухе долгий рев. Черные всадники словно извергаются из земли, сшибая возникающие на пути жалкие отрядики.
Хитер Сангибан – вождь арсиев. Знал, какую сторону выпросить у Радамсада. Это там, к восходу солнца, мерят степь многочисленные конные войска меотов и сираков. Здесь же, убаюканные мыслями о близости моря, о надежной земляной защите и стенах городков с бдительными стражами, живут своей спокойной жизнью земледельцы и скотоводы, рыбаки и охотники. Кончено спокойствие…
Плетеную изгородь поселка снесли крепкие кони степняков. Теперь хватай, кого сможешь! Что возьмешь – твое!
Сквозь дым и пыль, заклубившиеся вокруг, протягивались тонкие руки арканов, ловя людей, выбегавших из глинобитных хижин, наполовину вросших в землю. Огонь накинулся на камышовые крыши, играл отблесками на начищенных шлемах сотников.
Мидасп погнался за выскочившим наружу меотом, настиг, сшиб конем, оглушил несильным ударом плашмя.
– Вяжите его! – крикнул подскакавшим Армаку и Занату.
Кто-то из-за стены жилища пустил стрелу. Плохой стрелок, или страх сделал слабыми глаза и руки – улетела зря остроголовая. И убежать не успел, и снова натянуть лук не смог – пал под гибельным ударом.