Черный амулет. Историко-романтическое повествование

Быстро и неотвратимо пустело селение. Арсии шарили по жилищам, выбрасывая наружу жалкий скарб, запасы пищи; набивали мешки и сумы. Собирали оружие меотов. Что не унести – пусть горит.

Кричавших от страха и угрюмо молчавших поселян – всех, кто уцелел, вязали арканами за шеи; потянулись длинные цепи пленников за окраину.

Вопили сотники, отряжая людей. Парсуг крикнул, что впереди еще углядели стены на холме, – не торопись, мол, Мидасп, набивать суму, оставь место. Говорят, даже золотые вещи можно теперь найти в меотских жилищах.

Сангибану поставили походную ставку недалеко от разгромленного поселка. Зачем вождю эта суета – воины сами принесут добычу и знатных пленников приведут. Отсюда же мудрым и верным словом направит Сангибан набег дальше и вовремя повернет обратно разгоряченных соплеменников. Ибо был уговор: уйдет солнце на вторую половину дня – нужно возвращаться, пока сираки не собрали большие силы и не перекрыли пути назад.

И к новой добыче понеслись арсии, а в это время остальные силы племен орды разбрелись по широкой прибрежной полосе, вплоть до Оленьей речки, грабя и хватая. Арсиев же встретил новый поселок невысокой изгородью на крутом валу. Улюлюкающие сотни совсем затоптали посевы, раскинувшиеся возле стен, переловили скот, что пасся в недалеких низинах. 9

Тут распахнулись ворота в изгороди, и выступили из них, надеясь на милость богов своих, ситтакены, населявшие место. Старейшины в белых одеждах несли дары ужасным пришельцам, вели дочерей. Одного из них привели к Патаку. Слезящимися глазами смотрел высокий старик в лицо вождя степняков.

– Ты не знаешь меня? – спросил Патак и назвал свое имя.

– Теперь знаю, – спокойно отвечал тот, – и прошу, не разрушай наших домов, не лишай род наш жизненной силы. У нас и так много стариков.

Патак усмехнулся, оглядел разрисованные кругами и крестами одежды старейшины.

– Если бы вы поменьше слушали сираков, что учат вас жить, мы не пришли бы врагами. Тебя я отпущу, и других ваших, раздавленных тяжестью лет, тоже. А тех, что способны держать копье, как могу отпустить я? И потом… моя милость – плохая добыча для воинов. Пусть же порезвятся, чтобы не был напрасным их путь сюда.

…Мидасп довольно оглядывал взятых пленников, плотно набитые мешки – добычу своего десятка. Набег удался! Первый набег, отмеченный такой щедростью божеств! Хвала Вртрагне и всем предкам арсиев, пославшим удачу.

Он не ощущал жалости. Жалость – презренное для воина чувство. Оно ослабляет руки, лишает зоркости глаза, подтачивает мужество. Прочь, как больную собаку, гонят ее потомки Орсодака. Страдания и позор врагов угодны великим сарматским богам.

Легкая добыча затуманила головы многим. И Гатаорс – двоюродный брат Патака – махнул рукой на уговоренное возвращение. Какая беда? Впереди беззащитные селения. Трусливые меоты разбегаются сразу, только услышав боевой клич арсиев! И взяли потомки Орсодака еще два поселка, и все, что было в них ценного, радовавшего глаз и душу степняка, и новых пленников добыли…

И только к вечеру потянулись, утяжеленные добычей отряды арсиев до границ меотских владений, к условленному месту. Оказалось, что аорсы давно ушли назад, верно рассчитав небыстрое свое возвращение.

– Дождитесь оставшихся! – передал волю Радамсада гонец его.

– Патак пусть ждет всех оставшихся! – так велел Сангибан, забрал все обозы с собой и двинулся за аорсами.

Багровый от злобы, Патак расположил свои сотни на невысоком холме, разослал дозорных и даже не поставил походного шатра.

– Где эти псы! Нищие! – клял он отставших. Были ими аланорсы, которых обуяли жадность и азарт разгрома. Их конница появилась уже в сумерках. Один из ардаров отозвал Патака в сторону. Оживленно говорили они, и аланорс все время показывал вдаль, шарил ею, будто раздвигал невидимые заросли. Там остались еще две сотни аланорсов, но ждать их не стали. Повернули морды коней вслед за ушедшими соплеменниками.

…Ушло в душный сумрак далекое, распластанное, словно шкура огромного белого барана, тело Меотского моря. Совсем не различались краски степи, когда арсии увидели, наконец, вдалеке огни походного лагеря.

«Ждут», – облегченно подумали многие.

Предчувствуя скорый отдых, заторопили коней. Но всеми ли испытаниями поделился с людьми неугомонный Вртрагна – Ветер? И вот уже тихий ропот родился в задних рядах всадников. Тревожно бухнул барабан. И оглянулись все, и увидели в наступающей сзади густеющей темноте непрерывно движущееся пятно. Еще можно различить в нем конную лаву.

Сираки!

Заманчиво горят в безлунной ночи огни отдыхающих отрядов. Сираки не видели арсиев, поглощенные иной целью – догнать грабителей и врагов. Два конных отряда, кажется, полтысячи всадников всего, прикрывшись темнотой и веря во внезапность своего появления, спешат отомстить.

Мидасп вытянул шею. Исчезли приятная расслабленность тела и спокойствие души. Значит, не дано окончить набег беспечным возвращением. Вот они – враги. Он оглянулся, услышал позади голос Патака:

– Отвлечем внимание сираков! Тарсий, пошли гонцов к Радамсаду – пусть поднимает людей. Да торопись!

Тут зароптали иные:

– Нас мало, сираки раздавят! Лучше догоним остальных, успеем, отобъемся вместе!

– Нет, не успеем, – отвечали другие, – перед нами овраг, потеряем время, рассеемся!

А уж пробили барабаны, в дальней сотне закричал рожок, словно призывая врагов оглянуться.

А Мидасп сразу понял, что делать ему.

– Эй, Мастиг! Занат! Все за мной!

Плети прошлись по бокам коней. Мимо удивленных соплеменников помчался вперед десяток Мидаспа – добывать славу отчаянных храбрецов.

– Остановить их! – завопил Патак.

Куда там! Махнул мечом Патак – вперед, вперед! И сорвались сотни, вслед за юными, вдоль склона оврага заторопили коней.

На горе ли арсиям, на удачу – расползлись в небесах облака, мягкий свет переменил мир. И не таким большим оказался овраг – вот уж позади его разверстая пасть – провал с крутыми глинистыми склонами. Ровная степь впереди встречает всадников Мидаспа. А еще взгляды врагов встречают их. С воем и гиканьем понеслись в лоб сираки, послали первые стрелы. Отвели боги меткость сираков, добрый знак!

И ушло глубоко-глубоко в душе Мидаспа все, что было доныне, все, казавшееся детством, игрой, шумливой забавой. Плотно надвинут кожаный шлем, панцирь словно прирос к телу. Мелькнула вдруг мысль-видение – будто бы отец скачет в бой, бьется о грудь черный камень – хранитель жизни и силы воина.

И Мидасп поднимает меч Варкафута, плотнее сжимает коленями конские бока, и первый, подскочивший как-то сбоку сирак получает сокрушительный удар по шлему.

– Пата-а-ак! – зазвучал клич, стал мощнее, громче в тысячу раз – это подоспели арсии.

Сирак падает в траву, под копыта коней своих соплеменников, и новый противник налетает на Мидаспа. Не видно вражьего лица – только черные тени на нем, спрятанном под бронзу глубокого шлема. С железным скрежетом сшиблись мечи, и закрутились всадники, пугая друг друга злобными выкриками.

Силен напавший – Мидасп едва успевает отбивать частые его удары. Скаля зубы, кусаются кони сражающихся, толкаются и мешают верховым. Патак, пробив путь себе, пришел на помощь. Потеснил сирака, отвлек и подставил под разящий удар Мидаспа

– Что, славы ищешь? – крикнул Патак. – Давай помогу, сын Фрасаука! Уж больно ты горяч!

– Сзади! – воскликнул Мидасп, заметив опасность.

Обернулся Патак, ловко принял щитом острие копья, вырвал увязшее оружие из рук сирака, зарубил неудачливого.

– Бей! – донесся далекий рев. То аорсы спешили к союзникам своим. Вовремя доскакали гонцы, пришла подмога…

Стали одолевать сираков. Конница их разбилась на мелкие кучки. Небольшой отряд, явившийся было из серебрящейся в лунном свете рощицы, повернул назад, изчез в темной глубине степи.

Оттеснили подоспевших меотских копейщиков и пращников. Успели те, правда, сшибить наземь некоторых из аорсов, но не устоять против свирепых всадников. Пали многие под длинными мечами, других нашли стрелы, иные ломали шеи, катясь по склонам оврага в спасительную его глубину.

Вырвавшиеся конные сираки помчались прочь, к холмам, к давно изведанным тропам и удобным местам. Кто доскакал, кто не успел. Гиканье, вопли раненых, раздирающее душу ржание скакунов, ломающих ноги при падении – все перемешалось…

Где-то погнались за сираками. И Мидасп рванулся, почуяв верный миг. А тут уж и лунный свет поблек, приходила пора рождения нового дня.

Патак кричал, чтоб не увлекались погоней. И прав был: кто знает, не спешит ли подкрепление к сиракским наспех собранным отрядам? Только разве услыхал Мидасп слова его? Догоняет он всадника и почти ощущает ту надежду на спасение, что внушает сираку недалекая совсем роща.

– Остановись, или я убью тебя!

Примечания