Письма из Посторомкино

Приветствую тебя, драгоценнейший друг мой Аркадий!

Пишу тебе из Посторомкино, где я остановился у родственников. Посторомкино - маленький, уютный городок на юге России. Я приехал сюда на недельку отдохнуть от столицы, но, скорее всего, задержусь тут на все лето. В городке тихо, почти как в деревне, если, конечно, не считать Никиту Ягупца. Он гоняет на мотоцикле с пробитым глушителем. Соседи так и говорят: «На нашей улице только два дурака - Ягупец и его мотоцикл». Но ездит он редко – то ходит в гипсе после аварий, то ремонтирует свою тарахтелку. Так что жить можно.

В Посторомкино есть швейная фабрика, работает фарфоровый завод, поскольку рядом карьер с белой глиной. Как и повсюду что-то строят. В городе выходит газета «Посторомкинский вестник», есть народный театр, и даже, не поверишь, небольшой зверинец. Но главное, чем интересно Посторомкино – удивительными людьми. Я перезнакомился тут со всеми соседями. Каждый из них достоин отдельного рассказа.

Письмо первое. Счастливое преображение

Аркаша, тебе - как начинающему писателю, мечтающему о славе – интересно будет узнать, что на нашей улице в уютном особнячке проживает местная знаменитость - писатель Вадим Головко. Да-да, в провинции тоже встречаются писатели! Попадаются они, конечно, реже, чем в столице, но проблемы у тех и у других одинаковы.

Вот что недавно случилось с нашим соседом.

В молодости к писателю Головко муза приходила в ситцевом платьице, затем – в пеньюаре. Через несколько лет совместной жизни она перебралась на другую кровать в спальне, а затем Верочка – то есть его жена - и вовсе ушла к другому. Что обиднее всего, ушла его законная муза к счетоводу Утюжкову – никоим образом непричастному к творческому полету мысли.

Головко десятки раз описывал семейные драмы, где оставленные мужья стрелялись, убивали соперников и делали подобные глупости. Женщины в его книгах падали на колени и просили прощенье за случайную интрижку.

Но в жизни все произошло иначе. Верочка заявила, что она, будучи его музой, в молодости ошиблась адресом, а теперь полюбила другого. По ее словам, Головко умер в ее сердце - теперь он только и делает, что курит и валяется на диване, а последнюю книгу не может закончить уже два года. Для всякой музы это все равно, что жить с покойником.

Головко не удержался и вполне интеллигентно объяснил супруге, что она, будучи музой, действительно, вошла не в те двери. По всем своим физическим и интеллектуальным параметрам ей следовало бы прибиться к какому-нибудь фельетонисту! И он – Головко - потрясен ее многолетней мимикрией под добропорядочную вдохновительницу!

Но вскоре Головко был сражен не только уходом Верочки. В городской газете «Посторомкинский вестник» появился некролог. В этом скорбном и достаточно пространном сообщении выражалось соболезнование родственникам и друзьям безвременно ушедшего из жизни писателя Вадима Головко.

Смерть прозаика оказалась неожиданностью не только для посторомкинцев, но и для самого Головко, который готов был дать голову на отсечение, что он живой, и умирать не собирается.

Головко причесался у зеркала, в отражении увидел нимб разгневанного страдальца и побежал в «Посторомкинский вестник». По дороге, вспоминая некролог, он вынужден был признать, что газета тепло и душевно отозвалась о его смерти. Скорбное сообщение даже украсили траурными виньетками. В большинстве случаев этого не делали, а некоторых усопших так вообще не упоминали. Вероятно, полагали, что с них хватит и некролога, выбитого на могильном камне – «Родился тогда-то – Умер тогда-то».

Когда Головко предстал перед редактором Борисом Смысломеловым, то не заметил на лице последнего и намека на скорбь. Напротив, увидев Головко живым и здоровым, редактор обрадовался и воскликнул.

- Ума не приложу, как такое случилось! Слава богу, что живой. Секретаршу лишу премии – это она принимает платные объявления. Но сразу скажу, за твой некролог мы и копейки не взяли.

- Похоронили бесплатно?! Кто давал объявление?

- Секретарша сказала, что твоя Верочка. Говорила, с ней был какой-то хмырь. Верочка все время рыдала и говорила «Он умер в моем сердце!»

Услыхав такое, в сердце самого Головко кольнуло запоздалое раскаянье – все-таки не следует говорить женщинам обидные слова по поводу их интеллектуальных и физических качеств.

Редактор тем временем продолжил.

- Верочка согласилась, чтобы мы сами выбрали вариант некролога –слезы не давали ей сосредоточиться. Вадик, мы не об одном покойнике не говорили с таким уважением и так проникновенно. Я и предположить не мог, что она решила похоронить тебя заживо. А ведь согласись, для писателя это неплохой сюжетец!

Редактор вздохнул. За ежедневной суматохой он давно распрощался с надеждами написать гениальный роман. Смысломелову приходилось строчить передовицы, проводить планерки, спорить с типографией о стоимости бумаги. Разве тут воспаришь над серыми буднями?

- Извини, - согласился редактор, - с твоим некрологом получилась небольшая промашка.

- Как это небольшая, если я живой?! Это надо срочно исправить!

- В каком смысле?

- Дать опровержение.

- А, ты об этом. А я уж подумал… Да, действительно, как-то некрасиво… Но ты ведь знаешь, мы выходим раз в неделю.

- Знаю. Четыре раза в месяц печатаете всякую глупость!

- Согласен, не без греха. Взять хотя бы твою последнюю повесть с продолжениями. Тогда тираж упал на двадцать процентов.

- Да вы ее начали печатать в мае, когда все разъезжаются на дачи.

- Вадик, не обижайся. Но ты должен понимать, за неделю в редакцию придет десяток воспоминаний о памятных встречах с тобой. И как нам быть после этого? В следующем номере оглушить читателей, что вышла промашка? Как мы будем выглядеть?! Тебя уже многие похоронили, а ты взял и объявился.

- И что теперь прикажешь – оставаться покойником?

- Нет, это тоже никуда не годится! Ты еще крепенький. Но бывает, что и с богатырями всякое случается. Вспомни Илью Муромца – до тридцати годочков на печи валялся.

- Не пойму, куда ты клонишь?

- А Николай Васильевич?

- Какой Николай Васильевич?

- Гоголь. Того вообще живьем закопали. Дает же господь людям крепкий сон! А тут до утра ворочаешься, не знаешь, что в номер поставить. А теперь еще ты со своей историей!

- Понимаю - предпочел бы и меня закопать, лишь бы не давать опровержение!

- Не говори глупостей! Боже упаси! Но гоголевская известность тебе не помешала бы. Вадик, я вот что подумал. Нашу оплошность с твоим некрологом, конечно, надо исправить…

- И как можно скорее.

- Обязательно исправим. Но желательно сделать это с обоюдной выгодой. Сначала мы напечатаем воспоминанья о встречах с тобой. Ручаюсь – только хвалебные. А через пару недель ты возьмешь и объявишься. Что тебе стоит дней десять побыть в летаргическом сне? Или даже лучше – в клинической смерти. Придешь в себя, а потом напишешь, что успел рассмотреть на том свете. Я уверен, у тебя отлично получится. Вроде как путевые заметки. И тебе хорошо, и газете не надо оправдываться – выставлять себя в дураках. Обещаю публиковать твои воспоминанья по двойному тарифу. Материалец получится забойным. Ты ведь знаешь, среди наших подписчиков половина пенсионеров. Они очень озабочены своими перспективами. Уверен, если печатать с продолжением, будут вырезать и подшивать в отдельную книгу. Согласись, не было бы счастья, так…

- Я подумаю, - неуверенно сказал Головко.

- Тут и думать нечего! Соглашайся и пиши что хочешь. Только это… про свет в конце туннеля не надо. Не поверят, скажут сплагиатил. И конечно… дружище, дней десять для достоверности посиди дома, не шляйся по улицам. Ночами, конечно, можешь выйти подышать свежим воздухом. А днем пока воздержись.

Негодование у Головко к этому времени улеглось. Предложение Смысломелова показалось заманчивым. Если хорошенько подумать, то в некотором смысле у него появилась возможность переплюнуть даже неудачника Гоголя, которого закопали живым вместе с его талантом. С Головко этот номер не пройдет - он очнется вовремя.

Одним словом, Вадим Головко согласился оказаться в шкуре Гоголя, разумеется – до определенного момента. Стопроцентно копировать классика он не собирался. Он выпрыгнет из гроба, вскочит на Пегаса и пришпорит его как следует.

Что ни говорите, а Верочка в некотором смысле была права – ведь раньше Головко неделями курил и валялся на диване. А если лежишь и ничего не пишешь, то для писателя это настоящая смерть.

И что бы ты, Аркаша, думал! Редакторская идея с клинической смертью была разыграна, как по нотам. Десять дней Головко не выходил из дома – с интересом читал воспоминания о себе. Что удивительно, подробностями встреч с ушедшим из жизни писателем делились совершенно незнакомые ему люди. А вот друзья и коллеги по творческому цеху почему-то не торопились с воспоминаниями. Только редактор Смысломелов разразился статьей на полторы полосы. В ней он трижды упомянул гениальную повесть усопшего, которую опубликовало только его издание.

От похвалы в свой адрес, Аркаша, поневоле воспаряешь духом. На Вадима Головко снизошло вдохновение, и он играючи накатал путевые заметки о пребывании на «том свете». Работалось даже лучше, чем отдыхалось.

Уже лет двадцать мысли Головко не перепрыгивали на бумагу с такой резвостью. Оно и понятно. Ведь теперь не надо истязать себя реализмом, добиваться совпадения с повседневной жизнью. К черту всю эту натуральную природу с ее утренними рассветами, багровыми закатами и клейкими листочками на ветках! Кому все это интересно, пусть смотрит в окно и любуется сколько угодно.

И не дай бог описывать людское горе! Трагедий и в жизни хватает. Он, Головко, не опустится до того, чтобы заколачивать деньги слезными историями. А читатели, которым приятно наслаждаться чужими бедами, пусть заливаются слезами хоть над Софоклом. У Головко задача иного рода - изобразить заоблачный мир таким, каким хотелось бы видеть земной. Тут в мечтах можно куролесить сколько угодно, и никто не смеет усомниться в достоверности. Вот вам, критиканы - выкусите! Вы там не были, и нечего рассуждать о том, чего не знаете! А если хотите сказать свое слово – сначала отбросьте копыта, а потом судите о творчестве Головко!

Первые главы воспоминаний Головко «Здравствуйте, я покойник!» о его путешествии на тот свет в «Посторомкинском вестнике» пошли без единой поправки. Обыкновенно редактор Смысломелов не упускал возможности исковеркать чужую рукопись перьевой авторучкой с красными чернилами. Но на этот раз, отвинтив колпачок ручки, он позабыл о своей негодной страстишке.

- Ну и Головко! – воскликнул редактор. – Сколько лет измывался над нами своей тягомотиной, притворялся, что не умеет писать. А тут и сюжет, и словарный запас. Видишь заоблачный мир, словно в кино.

Номер с путевыми заметками Головко в неизведанные края разошелся в считанные часы. Способствовало тому не столько клиническая смерть автора, сколько возвращенье из нее! Не всякому удается выскользнуть из таких объятий.

Редактор умолял Головко.

- Вадик, ради бога, не останавливайся!

- А я и не собираюсь. Поначалу, конечно, садясь за стол, понятия не имел, о чем буду писать. Но затем воспоминания нахлынули, будто и вправду кто-то сверху диктует.

Редактор завистливо вздохнул.

- Не иначе, как новая муза приковыляла?

- Хватит с меня этих муз! Нахлынуло потому, что оторвался прежний якорь… с подкрашенными губками. Теперь налетают волны вдохновения. Пальцы сводит от авторучки – не могу остановиться. Ты ведь знаешь, я по старинке придерживаюсь дедовского бумагомарательного метода. Чтобы хоть как-то отдыхать от работы, купил мотоцикл. Часика три поработаю – сажусь, и лечу во весь дух!

- Вадик, ты бы поосторожнее с мотоциклом.

- Я аккуратно. В основном практикуюсь за городом. В Посторомкино не разгонишься, кругом колдобины и лежачие полицейские.

От приобретения мотоцикла популярность Головко только выросла. Во-первых, гонял он без шлема. Стало быть, вероятная смерть его не страшила. Скорее даже наоборот - бессознательно стремился в прекрасный заоблачный мир.

Но, увы, не все читатели с одобрением встретили новую публикацию Головко. Появились и критики. Среди них, не считая собратьев по перу, был и счетовод Утюжков, захапавший чужую музу.

В голове Утюжкова появилось опасения, что Верочка после успешной публикаций недоумершего супруга захочет вернуться к нему. Головко расхваливают на всех углах, а о нем – об Утюжкове – словно воды в рот набрали. Согласитесь, несправедливо.

И вот Утюжков, не будучи никоим боком причастным к литературному труду, написал рецензию на мемуары Головко. Озаглавил ее «Возвращаться - плохая примета!»

Аркаша, ты спросишь, как ему это удалось?

Вероятно, каждому пишущему человеку, в том числе и критикам, без двуногой музы не обойтись. И она должна быть индивидуальной – созвучной со струнами души автора. Вероятно, Верочка своими регистрами не подходила Головко, а Утюжкову – в самый раз.

Свою рецензию новоиспеченный критик начал издалека. Перво-наперво прошелся насчет падения уровня городской газеты, превратившейся из уважаемого издания в сомнительный желтый листок, печатающий небылицы. Автор одной из них, ранее известный своими занудными опусами, неожиданно разродился низкопробной фальшивкой. Чтобы уверить читателей в реальности написанного, он носится на мотоцикле без шлема. Якобы теперь ему смерть не страшна. В его случае может быть оно и так. Имея дубовый чурбан вместо головы, вероятность расколоть его очень невелика. Но наш «уважаемый» писатель, - продолжил Утюжков, - не учитывает одного. Если гоняешь без шлема, то рискуешь выветрить из головы последнее, что досталось ей от скупой матушки-природы.

Чего стоят уверения Головко о его кратковременном пребывании на том свете? - спрашивал Утюжков в своей рецензии – Это могли бы объяснить его коллеги. Таких в Посторомкино всего лишь четверо – и все они находятся на излечении в психдиспансере.

Увидев подобный отзыв на свои мемуары, Головко прибежал в редакцию и с порога перешел на официальный тон.

- Борис Николаевич, как вы такое допустили?!

- Вадик, умоляю тебя! Не обращай внимания. Собака лает – ветер носит. Он и на газету что-то вякнул. А чем громче вякает, тем больше интереса. Половина читателей за тебя, одна десятая за него! Ни одного равнодушного. Это звездный час для тебя и для нашего издания! Припомни, сколько тебя ругали за повесть с продолжениями. А ты взял и воспарил! И где теперь они, а где ты? Вадик, я вот что подумал. А не учредить ли нам с тобой издательство и не взяться ли за серию книг «Там, за облаками»? Уверен, серия пойдет на ура. Я договорюсь с друзьями в типографии, на областном радио и телевиденье. Тебе же останется только писать и выступать на творческих вечерах с читателями. Стоимость билетов на такие мероприятия завышать не станем. Но и за копейки перед ними распинаться не стоит. Все-таки ты расходуешь свое драгоценное творческое время, отрываешься от письменного стола. Тут необходима умеренность. Это патентованные бездари, неспособные на шедевры, могут встречаться с читателями по три раза в день. Скачут как тушканчики из города в город! А тебя мы будем экономить. Составим график. По четным дням пишешь мемуары о заоблачной жизни, по нечетным – встречаешься с читателями, или снимаешься на телевиденье. А если телебригада будет на твоем выступлении, почему бы после него не дать интервью? А станут ломаться, ссылаться на нехватку времени, то можно и заплатить.

Вадик, денежки у нас появятся, не сомневайся! А если, не дай бог, какая-нибудь книга получится сырой, что называется, спечется комом, то и это поправимо. Зачем, спрашивается, интернет и книжные блогеры. Им что, кушать не хочется? Закажем хорошие отзывы. Вадик, это в прежние древние времена – лет эдак пятьдесят назад – если книга не удалась, или провалился спектакль, то автору с актерами хоть погибай. А теперь, если конечно, есть капиталец, совсем иное дело. Зрители не идут?! Господи, что за проблема! Хорошенько заплати каждому входящему в зал - и у тебя аншлаг.

Вадик, в свое время в дореволюционном Киеве – я говорю о 1917-м годе – две пароходные компании на Днепре в состязании за пассажиров снижали стоимость билетов. Конкуренция дошли до того, что вскоре стали перевозить киевлян бесплатно. А одна из компаний стала вручать каждому безбилетнику дармовой каравай хлеба. Вадик, учись, как привлекать читателей!

Вскоре редактор Смысломелов и писатель Головко, как и задумали, организовали издательство. И дело у них пошло на лад - книги появлялись одна за одной.

Но у всякого начинания, как известно, всегда находятся недоброжелатели. Самым зловредным оказался недавний счетовод, а ныне известный критик Утюжков. Однако его беда в том, что специализировался он на обливании грязью исключительно только Вадима Головко. Надо признать, писал он въедливо – не критик, а резервуар с желчью. Но все его усилия оказались напрасными. Популярность Головко от рецензий Утюжкова только возрастала, как аппетит от острых приправ.

Разумеется, от сизифовой безысходности Утюжков начал попивать. Верочке ничего не оставалось, как уйти от него.

В этом месте, Аркаша, я вынужден повиниться перед тобой. Немного ранее я выдвинул теорию об индивидуальном предназначении муз. Моя теория оказалась ошибочной, ибо Верочка вернулась к Головко. Да, к тому самому Вадиму Головко. И правильно сделала! Зачем ей оставаться с критиком, да еще и с пьяницей?

Письмо второе. Пенсионный уникум

Аркаша, я знаю, что ты, будучи начинающим писателем, желаешь развить свои творческие способности. Поэтому тебе пригодится опыт нашего соседа Скобликова. В свое время он так далеко продвинулся в этом направлении, что о нем, пожалуй, следует рассказать подробно.

Аркаша, Петр Алексеевич Скобликов давно уже пенсионер. Но лет этак двадцать назад с ним произошла невероятная история, о которой он не любит вспоминать. Когда я расспрашиваю, он отмахивается, говорит, что ничего подобного не было. Но супруга его, Наталья Егоровна, уверяет, что все это было, пусть не притворяется. Она-то и рассказала мне все подробности.

Когда Скобликову исполнилось сорок лет, его настигла так называемая административная реформа - попал под сокращение штатов в своем строительном управлении, где работал инженером в планово-техническом отделе. Его сократили с производства, как в свое время сократили «ять» из русского алфавита. И хотя вместе с ним сократили «фиту» – Федорова Степана, а также «ижицу» - Иванова Николая, Скобликову от этого легче не стало. Теперь он удостоверился, что западная модель экономики натолкнулась не восточные, а то и на африканские реалии.

Но незадолго перед этим в руки Скобликову попала книга по аутотренингу, написанная известным психиатром. И вот, после сокращения, чтобы не погрязнуть в обычной для безработного меланхолии, Скобликов начал спасаться самовнушением. Он ложился на диван и в расслабленном состоянии мысленно уверял себя – то есть внушал - что руки и ноги у него теплые, а в тело вливается живительная энергия, идущая из космоса.

Со временем, которого у него теперь, как ты, Аркаша, догадываешься, было вдоволь, он натренировал свое воображение настолько, что мог внушить себе все что угодно. Однажды во время очередного расслабления, которые йоги именуют медитацией, он закашлялся и невольно подумал, что простудился вчера у открытого окна в электрички. И каково же было его удивление, когда, измерив температуру, увидел, что ртутный столбик сиганул до тридцать девятой отметки. Другой бы сразу побежал в аптеку, но Скобликов догадался о причине недомогания. Он снова опрокинулся на диван, расслабился и мысленно поплыл, подобно бревну, сплавляемому по реке. При этом постоянно твердил: «Я бодр и весел, я абсолютно здоров! Все злобные хвори повержены мной!»

Минут через десять он опять воспользовался градусником и увидел, что температура перестала хулиганить и вошла в норму.

- Вот она - сила внушения! – воскликнул он, обращаясь к жене. – Натуля, это похлеще гипноза. Сам себе и гипнотизер и внушаемый объект! И психиатрам платить не надо, тем более что все они жулики.

Надо ли говорить, что после этого случая Скобликов стал практиковать самовнушение еще энергичней. С помощью мысленных форм он выбросил из головы уволившее его начальство, вернее, вымел их оттуда драной метлой – пусть не захламляют умное пространство.

Когда не хватало денег на продукты, Скобликов воображал их, лежащие горой на обеденном столе. По окончании сеанса, разумеется, деньги со стола исчезали, но вместе с ними исчезала и недавняя грусть. Оно и понятно. Ведь своим внутреннем взором он вызывал в памяти не нынешние деньги, а прежние, не знавшие инфляции. Лицезрение денег всегда благотворно сказывается на психике. Деньги, Аркаша – настоящее чудо! С их помощью чужая собственность может сделаться твоей.

Однажды, находясь в постели, Скобликов провел над собой очередной эксперимент. Левую руку он вообразил горячей, а правую – ледяной. Якобы кровь из одной конечности перебралась в другую. Довести эксперимент до конца не удалось – помешали вопли супруги, лежащей рядом. Наталья спросонок закричала, ощутив ледяной холод, исходящий от мужа.

Скобликову пришлось успокаивать ее, объяснять, что он, слава боги, еще жив, и всего лишь экспериментирует с воображением. Для наглядности он погладил супругу левой рукой, отчего едва не вызывал у той ожоги.

- Глупое у тебя воображение! – обругала его Наталья. – А твои эксперименты еще глупее!

Скобликов принялся объяснить ей волшебные свойства человеческой психики.

- Наташенька, вот посмотри, - говорил он, - даже если человек уснул, но забыл выключить телевизор, то весь бред, идущий оттуда, перепрыгивает в людские головы. В результате сознание у них трансформируются.

- Ничего у меня не трансформируется.

- Ну, не скажи, - пошутил Скобликов. - До свадьбы ты была девушкой, а после трансформировалась в женщину. И произошло это во сне. В народе так и говорят – они переспали.

- Глупости городишь - похлеще, чем в телевизоре! Сделался безработным и валяешься на диване. Воображаешь кучу денег, вместо того, чтобы искать новую работу.

- Я не только воображаю деньги, я мысленно создаю, вернее, конструирую свою будущую биографию. Вспоминаю судьбы выдающихся людей и примеряю их на себя.

- Воруешь их опыт?

- Да все они давно померли! Какие претензии с их стороны? И зачем они безбожно врали в своих мемуарах? Но я их не осуждаю. Если человек талантлив, то трудно устоять, чтобы не похвалить себя? Опять же, большинство из них писали мемуары в склеротической старости, когда самые неприглядные моменты улетучились из памяти. А я читаю их красочные мемуары, заимствую кое-что и придумываю мою будущую биография.

- Все биографии заканчиваются кладбищем.

- Натуля, у тебя слишком мрачный взгляд на действительность. Рекомендую самовнушение. Посмотри на меня. Теперь я бодр и весел, я бодр и весел – здоровье пышет из меня! – Скобликов в очередной раз повторил свою любимую мантру.

Благодаря психологической практике, Скобликов и в самом деле постоянно был веселым. Где бы он ни находился, в магазинной очереди или в транспорте, всегда шутил и рассказывал анекдоты.

Однажды автобус, в котором он ехал в дождливую погоду, остановился на обочине и не мог тронуться с места. Одно колесо вертелось в грязи, а второе словно приклеилось к асфальту. Скобликов тут же рассказал старый армейский анекдот, где генерал увидел застрявший в грязи грузовик. Водитель грузовика попросил вытолкать машину. Генерал повздыхал и, несмотря на высокое звание, вместе с водителем своей легковушки вытолкали машину из грязи. Отдышавшись, генерал сказал водителю грузовика:

- Ну и тяжелая у тебя машина!

- Еще бы не тяжелая, - ответил тот, - если в кузове сидят двадцать солдат - не хотят, черти, в дождливую погоду вылазить из-под тента.

Пассажиры автобуса посмеялись и вышли, чтобы сдвинуть свой транспорт с места. Но Скобликов с ними не вышел.

К сожалению, автобус оказался тяжелее армейского грузовика – сдвинуть с места его не удалось. Грязь фонтанировала из-под колес, «украшая» пассажиров-помощников. Решено было остановить попутку и сдернуть автобус с помощью троса. Только после этого Скобликов выбрался из салона.

- Разойдитесь! – скомандовал он, после чего уперся руками в автобус и крикнул водителю. – Трогай помаленьку!

И чтобы ты, Аркаша, думал? Скобликов в одиночку вытолкал автобус с обочины. Ведь перед этим он не отлынивал в салоне, а внушал себе богатырскую силу.

Справедливости ради следует заметить, что после такого подвига мышцы его болели целую неделю, а супруга выговаривала за глупость.