Игра в переводного

Игра в переводного

Рассказ

Зоя Геннадиевна умирала тяжело. Болезненными страданиями извела вокруг себя и проживавшего с ней сына Петю и его старшую сестру Вику, из самого Нижнего Новгорода приехавшую поухаживать за доходящей престарелой матерью. И врачей измучила – чуть не каждый день карета скорой помощи с перевёрнутой надписью «Ambulance» подъезжала к подъезду двухэтажного дома – бывшего общежития закрытой поселковой мебельной фабрики. Поднимавшиеся на второй этаж в перепланированную из двух комнат тесную квартиру врачи делали уколы с транквилизаторами, успокаивали Зою Геннадиевну, желали здоровья, скорейшего выздоровления и, вручив невидимый букет оптимизма, уезжали под безучастные укоризненные взоры Петра и Вики.

– Слушайте, вы бы поменьше бодрили её, – не выдержал однажды Пётр, среднего роста крепко скроенный, хоть и рано облысевший шахтёрский пенсионер пятидесяти лет. – Вы как уезжаете, она же жизни никому не даёт. Орать начинает, командовать. Мол, врачи сказали, что я скоро танцевать начну, а вы, мол, подлецы эдакие, меня заживо хороните. То деньги какие-то требует, которые мы у неё украли. То лекарства от неё прячем. То нужным врачам её не показываем. Она уже на горшок оправиться сесть не может, вдвоём её поднимаем и держим, а вы – про танцы…

– Работа у нас такая, – улыбнулся моложавый, но, судя по сноровке, опытный врач, – ну, не про опухоль же в её головном мозге нам рассказывать. Сильное сердечко у вашей мамы. Сильное. Извините за каламбур, могла бы ещё сексом заниматься, было бы с кем. Мужа, как я наблюдаю, нет. Давно умер?

– Батя с нами и не жил. В райцентре где-то дни разменивает.

– Понятно. Извините и не обессудьте. Всю жизнь сама?

Пётр удивлённо поднял на врача посеревшие от постоянного недосыпа глаза и переспросил:

– Вам это зачем знать?

– Просто интересуюсь, – не смутился доктор. – Бытует такое мнение, что одинокие женщины болеют раком гораздо чаще замужних. И что любопытно, рак головного мозга в первом случае имеет преобладание над остальными видами онкологической патологии.

– Любопытно вам, – нахмурился Пётр, мельком вспомнив покинувшего его в раннем детстве отца, отношения с которым наладить так и не удалось. – Какая разница, от чего там эта болячка к женщинам прилипает и виноваты ли в этом мужики. Тут уже ждёшь, не дождёшься, когда она отдаст Богу душу, и сама отмучается и нас с сеструхой отпустит.

– Нет-нет, уважаемый, вижу, что вы тоже мужчина одинокий. Сестра уедет, а вы с кем? Будете до гроба в переводного дурака с собутыльниками у подъезда играть? И долго так протянете? И главное: ради чего?

– Вообще-то я не картёжник, а шахматист, – подтянув слегка выдающийся пивной живот, огрызнулся Пётр.

– Знаю, Пётр Васильевич, знаю. Были даже, как свидетельствует история, чемпионом района лет так тридцать назад, – улыбнулся доктор.

– А откуда знаете, если не секрет?

– Да какие секреты? Отец про вас рассказывал. Горин его фамилия. Если помните, даже играл против вас на межведомственном первенстве. Он ещё студентом был, за «Спартак» выступал, а вы за «Трудовые резервы». Проиграл батя, но до сих пор хотел бы взять реванш у знаменитого когда-то Петра Завьялова.

– Горин…Горин… – задумался Пётр, скривив на бок маленький нос и сморщив блестящий лоб. – Не, не помню такого… Высокий, чернявый?

– Нет, маленький, как я, в очках роговых.

– Извините, не помню. Но отцу привет. Если надо реванш – я завсегда готов.

– Хорошо, передам, – весело махнул рукой доктор и гулко захлопнул дверь кареты скорой.

*

Зоя Геннадиевна отошла неожиданно в середине июля. Перед этим, словно посланница неведомых сил, проведать старушку пришла её старая подруга – вместе когда-то трудились на мебельной фабрике. Посидели, искривившись, погрустили устало, беспечную молодость вспомнили. И хоть мысли Зои Геннадиевны путались, а речь была беспорядочно неразборчивой и чрезмерно громкой, подруга виду не подала – всё кивала, вежливо соглашалась, невинно улыбалась. Потом вышла в узенький коридорчик и повелительно шепнула Петру у дверей:

– Ох, и ведьма, мамка ваша, уж извини меня, Петя. Пока на улице жарко, откройте все окна, откройте дверь в подъезд и ляду на чердак в нём тоже откройте. И сами выйдите, не мешайте.

– Да вы что!? – удушливо задыхаясь, попытался возмутиться Пётр. – Вы чего это себе придумали? Что моя мать…

– А ничего я не придумала! Пусть орёт, пусть возмущается, не слушайте её, уйдите, сделайте то, что вам сказано. Не рак там в её башке поселился, а злоба, за долгие годы накопленная, ищет себе выход в другое пространство, где её место и где её тьма ждёт, а найти в вашем склепе не может. И на тебя с твоими амурными приключениями злоба дурная за то, что лишил её возможности с внуком общаться, и на Вику, что порхнула от матери подальше за мужиком вослед. А на Ваську, папку твоего, так и вовсе гневность нелюдская. Была Зойка по молодости хорошей девкой, работали вместе, на природу вместе, по девишникам, да как бес её посетил после Васькиного выбрыка. На всех людей обиду затаила, будто они у ней счастье украли.

– Так, это…

– И слушать ничего не хочу! Делай, что говорю!

*

После похорон Зои Геннадиевны, в тот же вечер легко испустившей измаявшийся дух, сестра Вика, не проронив ни слезинки, тепло и облегчённо попрощалась с братом и уехала к семье в Нижний. Пётр несколько дней поминал мать за одноногим столиком у подъезда общежития. Поминал лихо, с утра до вечера, так что в ночь сердобольные соседи заносили его полубездыханного в пропахшую фармацевтической разностью квартиру.

Двухэтажное двухподъездное общежитие располагалось, считай, в самом центре посёлка, на перекрёстке межобластной автотрассы и дороги районного значения. Через трассу напротив – продуктовый магазин с большими стеклянными окнами, высоким цоколем и такими же высокими ценами, почта в сохранившемся ещё со времён последнего самодержца полуподвальчике, забитые всякими безделушками коммерческие киоски. Рядом с домом – захудалая придорожная пивная и тут же аптека. А в обратную сторону через двор – тропинкой между придомовыми сараями – детсад и школа.

Когда-то и Петя Завьялов посещал сии подвергшиеся жестоким ударам времени и политических передряг образовательные учреждения. А потом – училище, армия и шахта, оставившая в трудовой книжке лишь две скромные записи – «принят» и «уволен в связи с выходом на пенсию», да две неизлечимые можно сказать профессиональные хронические болячки – силикоз и гипертонию. Посему и посещал теперь Завьялов в основном пивную, аптеку и магазин напротив дома.

На девятый после смерти матери день, опухший от каждодневных возлияний Пётр привычно спустился во двор, направившись к липкому от впитавшегося пива и самогона, затёртому локтями седоков сосновому столу, где уже собирались оживлённые пенсионеры-картёжники. Но помянуть мать и поиграть в любимую игру двора – переводного дурака – в этот день не случилось. Настроение слизала принесённая на хвосте сороки информация: с утра на перекрёстке какой-то безумствующий лихач зацепил на своём автомобиле велосипед переезжавшего трассу мальчишки. Бедняга выжил, но с переломами и травмой головы попал в районную больницу.

На велосипеде в этом месте катался лишь один парень – десятилетний Денис, Которого Пётр немного знал, и даже был в курсе, откуда он появился в посёлке, не ведал только его фамилии. Ещё по весне, возвращаясь из школы, Денис заглядывал во двор к картёжникам и подолгу наблюдал за игрой.

– Хочешь научиться? – как-то спросил его Пётр.

– Не-а! – звонко ответил Денис. – Не хочу. Дурацая игра.

– О, как! А какая же, по-твоему, не дурацкая?

– Мне шашки нравились раньше.

– А шахматы?

– Тоже ничего.

– Умеешь играть?

– Немножко. Папа учил. Когда живой был.

– А что случилось с папой?

– Они с мамой погибли. В Мариуполе.

В тот момент Пётр понял, что за мальчик стоит за его спиной у карточного стола. Люди рассказывали, что холодной весной двадцать второго года измождённого и испуганного, как попавшего в чужую среду дикого зверька, Дениса привезла в посёлок его бабушка – Лилия, одиноко проживающая в частных владениях на другом краю посёлка. Год оформляя опекунство, ходила Лилия в чёрном платке по инстанциям, никому не рассказывая, как погибла её дочь с мужем. Замкнулась в себе, почти на люди не показывалась: дом да работа на трансформаторной подстанции, даже в школу на родительские собрания не показывалась.

*

Пётра с Лилей связывало когда-то очень многое и приятное, но развязало слишком быстро и больно. Любил он Лилю с самого детства. Ещё в третьем классе она первая подарила ему сорванный в родительском дворе большой букет тюльпанов. С того волнующего момента Пётр решил для себя, что он без Лили жить не может, и не будет. Правда, сказал ей об этом он лишь через несколько лет – на выпускном вечере, во время белого танца. Лиля смущённо улыбнулась, побагровела, и изо всей силы прижалась к Петру всем своим упругим девичьим телом. Пётр задрожал, через тонкую ткань нейлоновой рубашки в него вошёл бурный поток флюидного тепла, парализовавший разум и взорвавший скомкавшееся от прилива чувств сердце.

Потом была полная ласковой одержимости ночь на природе. А потом Лиля уехала в областной центр в институт, куда Петра не приняли по результатам вступительных экзаменов. Он долго пытался найти какое-то решение закрученного жизнью ребуса, выбирая между нищей жизнью с любимой, но в шалаше, и любовью на расстоянии, но зато с тарелкой материнского супа. Пока в бессильном отчаянии не определил для себя, что его место в шахте. Нет у пацанов в посёлке другого выбора – или перебиваться с копейки на пятак на «мебельке», как уважительно называли фабрику земляки, или жить полной жизнью, добывая твёрдые рубли в шахте-кормилице. А любовь, если она есть, никуда не денется. Вернётся Лиля домой. После института, через пять лет. До старости ещё долго. А, может, переведётся на заочное отделение, и они снова будут вместе.

Поступил Пётр в горняцкое училище. Так советовала не только мать, но и её родной брат, дядя Витя, звеньевой проходческой бригады и председатель охотничьего товарищества посёлка – уважаемый человек. Первый год разлуки влюблённые пытались встречаться. Приезжали друг к другу на выходные, уединялись от родителей на казавшихся короткими каникулах. Пока районный военный комиссар не прислал Петру повестку.

Присягал Пётр советскому народу, ещё полгода, прикладывая руку к виску, чеканил «служу Советскому Союзу». А демобилизовался Завьялов уже в другую страну, в которой на всех административных зданиях и учреждениях висели казавшиеся первое время чужими и причудливыми флаги непонятно откуда возникшего самостийного государства.

За два года службы получил Пётр от Лили только две поздравительные открытки – новогоднюю и с Днём Советской Армии. Да и те – на первом году службы. На многочисленные письма Лиля почему-то упорно не отвечала. Совсем извёлся Завьялов в тяжёлых мыслях. Как-то совершенно отчаявшийся написал Пётр письмо однокласснице Вале Синициной: так, мол, и так, ты же знаешь, как я люблю Лильку, а она, душу всю вытянула, молчит, как мраморная статуя.

И ответила Синицына: «…Петя, ты хороший парень. Найдёшь себе другую девушку. Забудь Лильку. Не ждала она тебя. Сам понимаешь – область – угарная жизнь, соблазны, мальчики. Замуж она вышла за Юру Переверзева из соседнего посёлка, сына директора нашей шахты. Может, ты и знал Юру, бывало, он к нам на дискотеку, что крутили в столовой «мебельки», приезжал с друзьями-бандитами. Он старше нас на три года. Уже институт закончил и у папика горным инженером устроился. Что могу сказать? Попала Лилька, как говорится, без мыла в рай. Всем сполна обеспечена. На свадьбу им квартиру подарили. Как-то встретила её случайно, невзначай спросила, объяснилась ли с тобой. А она в ответ: «Не хочу никому ничего объяснять, сам поймёт, если не глупый». В общем, не ищи встречу с ней. Мне кажется, так будет лучше».

*

– Не твоя эта девушка, – зло ворчала Зоя Геннадиевна демобилизовавшемуся и деморализовавшемуся, впавшему в запой, опечаленному сыну. – Что это за любовь у вас такая была? Неделю встречаетесь, месяц порознь. Ни письма, ни весточки – хороша невесточка. Не будет у вас толку. Ищи девушку попроще, без всяких там закидонов, и чтоб любила тебя до чёртиков.

И Пётр нашёл. Женился он вскоре на молодой ламповщице Тане, с которой каждый день встречался, выходя на смену. У Тани не было матери, воспитывал её отец, поэтому девушкой она была хваткой, хозяйственной, во всех делах и поступках категоричной. Быстро взяла Петра в оборот. В соседнем от квартиры Зои Геннадиевны подъезде сняли отдельную комнату с кухней, обставили скупленной на руках дешёвой мебелью, а через год пришлось приобретать и детскую кроватку.

Сказать, что не любили друг друга Пётр и Таня никак нельзя, но и идущими в обнимку в посёлке их никто не видел. Люди шутили, мол, у ламповщицы Тани два сынка – один в коляске, второй в каске. В монотонном однообразии прожили они несколько лет, счастливо или нет – кто его разберёт. Охотливые до женщин и острые языком шахтёры подшучивали над Петром: «Вы хоть в одной койке спите, а то если Танька сама, так пустил бы кого погреться». Завьялов улыбался безразлично и на подобные колкости отвечал однообразно: «Очень смешно».

Как-то перед очередным новогодним праздником зашёл Пётр в кабинет профсоюзного комитета шахты – подарок для сына получить и расписаться за него. Традиционный набор конфет не изобиловал широким ассортиментом, но забирать надо, ведь всё равно кому-то достанется, то ли коньячок закусывать, то ли юристок, секретарш и бухгалтеров по кабинетам админкомбината соблазнять. Заместитель председателя профкома по фамилии Турчин окинул Петра изучающим взглядом и спросил:

– Слушай, Завьялов, а ты у нас в профилактории ни разу не отдыхал?

– Да и не стремился особенно. А чего там делать? В ваннах киснуть и сериалы с пенсионерами смотреть? Так я в шахтёрской бане моюсь каждый день, вон, уже половину причёски вымыл. А сериалов мне и дома хватает – жена нудит, малой тормошит, мама морали приходит почитать.

– Подожди, Завьялов. Ты у нас лет десять трудишься подземным электрослесарем, болячек, небось, заработать успел. А в профилактории не только ванны, там и грязи, всякие электрофорезы, массажи, магниты, ультразвуки, ингаляции. А шахтёру никак без ингаляций нельзя. Да и посмотри, зима какая краси-ивая, а в лесу какая благода-ать – белочки из рук орешки тя-анут, птички пою-ут. Лыжи можно взять, по склонам походить. Спортзал есть. Это ж лучше, чем самогон после смены глушить. В общем, так, Завьялов, давай, шепчись с семьёй, чтоб не было там претензий никаких и после рождественских – на лечение. Можно сказать, принудительное.

*

Блестя сапфиром балконных витражей, шахтёрский пятиэтажный профилакторий одиноко возвышался над дубовой рощей в нескольких километрах от родного посёлка. Вокруг рощи белым океаном простирались нескончаемые заснеженные поля, среди которых одиноко темнели в дымке треугольные паруса породных терриконов. Петра заселили в двухместный номер вместе с ветераном горняцкого труда, болтливым мохнобровым дедуганом, которого отдыхающие сразу прозвали Брежневым. И хоть фамилия у него была Горбачёв, удивительное внешнее сходство с генсеком более раннего периода – дорогим Леонидом Ильичём – было разительным и победило без споров.

Были в здании ещё трёхместные номера и один, на пятом этаже, одноместный, люкс – с огромной кроватью, отдельным туалетом и душевой. Как говорили лечащиеся, это начальственный номер, заселяемый по личному распоряжению директора шахты. Конечно же, всем было интересно, персоналу в первую очередь, кто заедет в роскошный номер в стартовый новогодний поток. Это было главной интригой учреждения.

– Слышал, Петь, люди базарят, что директор свою невестку в люкс поместил, – покряхтывая, хихикнул Брежнев.

Сначала Завьялов не придал важного значения этим словам. Ну, директор, ну, невестку, какое кому дело до начальственных утех. А потом – словно молния пронзила Петра от самой макушки до горизонтальной прямой плоскостопия. Невесткой-то директора была Лиля, Лилия Дмитриевна, как её называл персонал! И хоть не видел он свою первую любовь уже много лет, но знал, что живёт она в соседнем посёлке с сыном директора – местного пошиба угольным воротилой – безбедно и счастливо. Люди так говорили.

…Встретились Пётр и Лилия возле массажного кабинета. Не встретиться они просто не могли ни по какой теории. Посмотрели друга на друга, налились румянцем, вздохнули параллельно, и опустили глаза. Очередь была большая, но невестку директора в тонком красном халатике с глубоким декольте, ясное дело, пропустили первой. Не потому, что одета была легко, а потому, что к родственникам руководства уважение иметь надо.

«Похорошела, налилась, как куколка стала, – подумалось Петру, а внутри – словно оборвалось что-то – да вот же она, любовь всей жизни, женщина, без которой свет не мил! – Как же это я, а? Со всем смирился, даже не попытался за неё побороться, залёг на дно, и прожигаю свои дни, как крыса шахтная – побегал, пожрал, поспал, ни любви, ни ненависти…»

А в это время на массажном столе под крепкими руками массажиста постанывала Лилия Дмитриевна, но не от глубоких прикосновений двухметрового мужчины, а от внутренней боли, нежданно зародившейся в самой сердцевине души, и от неукротимого желания поскорее выскочить из этого кабинета, взлететь в люксовые апартаменты и выплакаться в подушку: «А Петька-то почти не изменился, лицо такое же доброе, глаза светятся, Господи, что я натворила в своей жизни, всё ведь могло быть совсем иначе».

*

Не прошло и дня, как кипящий восставшими чувствами Завьялов пробрался в номер Лилии. Чему она сама способствовала, незаметно заскочив в оставленный пустым номер Петра, и оставив у него под подушкой записку: «Петя, давай увидимся. Приходи ночью». Однако за одной ночью потянулась и следующая…

Пожалуй, не встретишь на земле такого человека, кто не пронёс бы через свою жизнь самые добрые и тёплые воспоминания о первой любви. Но для Петра ночные встречи с Лилей были не просто воспоминаниями, они воплотились в безумную полную страсти и нежности реальность, созданную сконцентрированной за всю жизнь и нереализованной энергией и фантазиями. Три недели невероятной любви, о которой он вспоминал потом всю жизнь – и наяву и во снах. В самые жаркие минуты сближения с Лилей Пётр даже обращался мыслями к Богу, искренне считая, что это силы небесные вернули ему всё то, что он не смог получить в былые годы юношеских мечтаний и мужских страданий.

Завьялову до самозабвения захотелось изменить свою жизнь и перевоплотиться самому. Стал задумываться о разводе с Таней, пытаясь обосновать свою неверность её относительно лёгким поведением в отношениях с другими шахтёрами. И, конечно же, главенствующей мыслью была «уехать». Забрать Лилю с дочкой и – куда-нибудь в столицу. Или за границу. Пётр стал ходить в спортзал, записался в библиотеку профилактория, где, не слушая рекомендаций сотрудников, взял англо-русский разговорник и несколько книг со стихами, которые потом в предутренний час читал у окна апартаментов для Лили.

Ему казалось, что она тоже переживает аналогичные чувства. Лиля рассказывала ему о своих отношениях с мужем Юрием. Первые годы жизни складывались, как ей казалось, счастливо. Заботливый хорошо зарабатывающий муж, богатые свёкры, полностью взявшие на себя все расходы на содержание, лечение и воспитание родившейся дочери. Защитив диплом энергетика, Лиле даже работать не пришлось. Муж Юрий сказал однозначно: «Пока я жив, моя жена будет сидеть дома!»

Вскоре подаренную на свадьбу квартиру разменяли на просторный дом с мансардой, где оборудовали бильярдную, куда каждый день к Юрию стали приезжать друзья. Поначалу ей нравилась такая кутежная, полная встреч и знакомств жизнь. Пока, наконец, не поняла, чем занимается её муж со своими друзьями.

– Ты даже не представляешь, Петь, что они творят, – призналась как-то Лиля. – Все вот эти площадки, где металлолом принимают, всё под их контролем. Прокурор и менты в доле, они тоже шары покатать любят. Шахту вашу обобрали до нитки. Про продажу углей и махинациях на госдотациях только ленивый не слышал. Ты думаешь, вам действительно не поступает новое оборудование, потому что денег в бюджете нет? Да как бы ни так! В лучшем случае, номера инвентарные перебьют, новое – продают на сторону частникам, а вы на старье уголёк долбите. А в основном переоснащения шахт в кабинетах министра и гендиректора делаются. По документам вы в золоте купаетесь. Только золото это они по карманам растаскивают и квартиры по всей Европе покупают. Запасные аэродромы готовят. Юра стал совсем чужим. Ко мне относится как к вещи какой, заложницей в склепе живу. Да и любовниц у него как у моряка шлюх – в каждом порту, где причалит. Ни уйти от него не могу, ни жить с ним. Ни от его бурлящего холодного берега отчалить, ни, прости и пойми правильно, к твоему, такому сладкому и тихому, причалить никак не могу. Да и дочку он любит, и она его… И что теперь делать – ума не приложу.

*

Три недели минули незаметно, как одно мгновение. Приняв последнюю, положенную по процедурному расписанию, ингаляцию, Петя вернулся в свой номер собрать вещи. Наступило время нежеланного возвращения домой. Брежнев встречал его с ехидной улыбкой:

– Ну, что, курортный роман закончился?

– Какой роман? – нахмурился Пётр.

– Ну, не с белками же ты по ночам орешки щёлкаешь, – расхохотался Брежнев.

– Я же говорил тебе, что ночую на пятом этаже в пустом номере. С тобой же спать невозможно. Храпишь, что паровой двигатель, – повторил как мантру Пётр.

– Да ладно те, Петро, все уже знают, где ты ночуешь, и с кем. В профилактории только и разговоров о том. Смотри, не нарвись на большие проблемы. Поверь мне, брат, такие вещи часто плохо кончаются: сначала бывает, ой, как хорошо, когда вперёд, а потом, ой, как плохо, когда отдача взад возвращается, – деловито проворчал Брежнев.

*

Шахматное чутьё в этой жизненной комбинации подвело Петра. Слухи о том, что сын директора, он же заместитель папы по коммерческим вопросам Юрий Переверзев – рогоносец – разнеслись по предприятию в считанные дни. Пришло время узнать правду и Тане…

Будучи женщиной принципиальной и самодостаточной, Таня в тот же день собрала вещи и вместе с сыном перебралась жить к отцу. Копию заявления в суд о разводе выслала Петру почтой. Даже выяснять отношения не стала. «Щука ты, Завьялов, – сказала на прощание, покидая съёмную квартиру. – И фамилия у тебя хреновая, верну свою девичью, и сыну Владику тоже поменяю. И вообще забудь нас, сына сможешь видеть только по выходным, и то если суд выиграешь». В тот же день Таня рассчиталась с работы. А потом, через время, Пётр узнал, что уехала она в районный центр, где жила, работала, и откуда уже не возвращалась в посёлок до самой смерти.

…Умерла Таня через много лет, незадолго до кончины Зои Геннадиевны, в результате обширного кровоизлияния в мозг. Приехавший проводить бывшую супругу в последний путь, как просила на тот момент ещё живая мать, Пётр был буквально перед гробом остановлен возмужавшим сыном:

– Чего приехал? Тебя тут не ждали.

– Я, сынок, это… цветы положу и уйду, – крайне смутился Пётр.

– А цветы при жизни нужны были. Сейчас они уже ни к чему, па-па, – отрывисто со злобой сказал сын.

– Объясниться с тобой хотел, это же не сложно хотя бы один раз в жизни обстоятельно выслушать отца. Хоть на могиле матери твоей. Ни разу же так и не поговорили нормально…

– Ты, знаешь, сколько уже, лет пятнадцать прошло или двадцать, а у меня ни разу так и не возникло желания тебя слушать. Было, да вышло всё. Так что езжай домой, не нужен ты здесь. И, да, за алименты спасибо!

*

Уход Тани от Петра стал для него лишь прелюдией другого житейского испытания. В один из зимних дней в шахтном дворе Петра одёрнул водитель персонального директорского автомобиля Иваненко:

– Завьялов! Можешь не переодеваться. К директору зайди, видеть тебя хочет.

Старший Переверзев, Михаил Иванович, – лицо неприкосновенное, помимо того, что директор шахты, он ещё и целый депутат районного совета. Перед кабинетом секретарша и два охранника – точь-в-точь такие, каких в бандитских сериалах показывали – куртки кожаные, лбы узкие, скулы широкие, лысины выбритые, блестят, а голоса – как у роботов в американских боевиках. Но, согласовав по радиотелефонам визит Завьялова, провели его в кабинет и стали за спиной.