Авантюрные хроники: английская дипломатическая служба в России

По словам Горсея, он проводил Боуса за пределы городских стен: «Отъехав десять миль, я натянул свой шатер и устроил проводы ему и его компании из моих запасов и продуктов, он умолял меня позаботиться о дальнейшей безопасности его пути, и я хотя не давал обещаний, но выполнил [эту] его просьбу»82. Последняя фраза звучит весьма многозначительно. Каким образом Горсей мог защитить посла на длинном пути от Москвы до Архангельска? Для этого существовал один способ ؙ— предоставить Боусу вооруженную охрану. И такой отряд в распоряжении Горсея, как оказалось, был. Он сам написал об этом в воспоминаниях. «В то время среди этих пленных иностранцев было 85 несчастных шотландских солдат, уцелевших от семисот человек, присланных из Стокгольма, а также трое англичан, которые были в самом жалком положении. Я употребил все свое старание, средства и положение, чтобы помочь им, а также, используя мой кошелек, добился разрешения разместить их у Болвановки (Bulvan), около Москвы, и хотя царь был очень сильно разгневан на них, приговорил многих шведских солдат к смерти, однако я отважился устроить так, чтобы царю рассказали о разнице между этими шотландцами, теперешними его пленниками, и шведами, поляками, ливонцами – его врагами. Они [шотландцы] представляли целую нацию странствующих искателей приключений, наемников на военную службу, готовых служить любому государю-христианину за содержание и жалованье…»83. В общей сложности численность этого отраяда достигала, по признанию Горсея, двенадцати сотен. Из них и могла быть составлена охрана Боуса. Таким образом, в распоряжении Горсея была сила, своего рода «частная армия», которую можно было бы использовать в случае необходимости для защиты английской колонии в Москве, а также для выполнения других боевых задач. Горсей в другом месте, рассказывая о дне смерти Ивана Васильевича и последовавших событиях, сам подтвердил это: «… Я со своей стороны, предложил <Годунову> людей84, военные припасы в распоряжение князя-правителя (the prince protector)»85.

Боус благополучно добрался до Архангельска, а затем и до Лондона. Остается добавить, что вместе с Боусом в Лондон возвращался и доктор Роман Якобий. В его услугах в Москве больше не нуждались. Впрочем, Иоганна Эйлофа тоже выслали из России. На всякий случай, вероятно, чтобы подозрение падало не на одного Роберта Джейкоба. Царь Федор Иоаннович направил с Боусом послание королеве Елизавете, которое посол, как уже отмечалось, вступив на палубу корабля изорвал, а царские подарки изрезал. Это была явно избыточная предосторожность. В послании про подписанный союзный договор ничего не говорилось. Борис Годунов, судя по всему, испытал благодарность по отношению к английскому послу – благодаря убийству Ивана Грозного ему открылась дорога к трону. Видимо, он согласился выгородить Боуса. В его более позднем послании, а также в послании Федора Иоанновича английской королеве, не было ни одного намека на союзный договор и «провал» миссии английского посла объяснялся его строптивостью и несговорчивостью в полном соответствии с версией Горсея и самого Боуса.

Если предположение о роли Боуса и доктора Джейкоба в отравлении Ивана Грозного имеет под собой основание, то следует признать, что записки Горсея стали первым примером «литературного прикрытия» специальной операции англичан за пределами национальной территории и заложили «добрую традицию» многих английских дипломатов и разведчиков «объяснять» читателям своих воспоминаний суть переворотов и революционных событий, свидетелями которых они стали, но в которых «отнюдь не участвовали».

Кстати, идея насильственной смерти Ивана Грозного отнюдь не нова. Этой теме посвящено исследование, написанное уже упоминавшимся крупнейшим советским и российским историком–славистом, членом-корреспондентом РАН Борисом Николаевичем Флорей86. В своей книге об Иване Грозном, он цитирует одну из псковских летописей: царь «на русских людей… возложи свирепство», а затем и вовсе собрался «бежати в Аглинскую землю и тамо женитися, а свои было бояре оставшии побити». Но «не даша ему тако сотворити, но самого смерти предаша, да не до конца будет Руское царство разорено и вера християнская». При этом вину за отравление царя возлагали на ближайшего вельможу царя, главу аптекарского приказа Богдана Яковлевича Бельского, что, как уже было показано, явно противоречило интересам и перспективам царского любимца.

Вместе с тем Флоря, ссылаясь на записи переговоров Бельского с Боусом, подтверждает версию о подписании Боусом союзного договора. Вот, в частности, что он пишет: «Переговоры о союзе не пошли гладко. Соглашаясь на заключение такого соглашения, королева устами своего представителя настаивала на том, что, прежде чем начинать войну с «недругом», следует вступить с ним в переговоры, предлагая, чтобы он «воздержался от дальнейших обид и согласился на честные условия мира». Лишь после неудачи таких переговоров Елизавета соглашалась оказать своему союзнику помощь войсками и вооружением. Такую процедуру царские советники нашли не только излишней, а прямо вредной («толко обсылатца с недругом и недруг в те поры изготовитца»), а царь с раздражением заметил, что Елизавета «хочет с нами быти в докончании (союзе. – Б.Ф.) словом, а не делом». Другая трудность состояла в высокой цене, которую требовалось уплатить за заключение союза. Елизавета соглашалась на заключение договора лишь в том случае, если объединению торгующих с Россией английских купцов – «Московской компании» – будет предоставлена монополия на торговлю во всех портах севера России, которые закроются для голландских, французских и других купцов. Царские советники дали ясно понять послу, что они хорошо представляют себе последствия такого шага, тот огромный ущерб, который это соглашение нанесет России («опроче аглинских людей торговати на Русь ходити не учнет нихто, и они станут свои товары дорожить и продавать дорогой ценой по своей мере, как захотят»), но Джером Боус, следуя инструкциям Елизаветы, упрямо стоял на своем.

… Царь оказался перед нелегким решением, но желание отомстить врагам оказалось у него столь сильным, что он решил пойти на жертвы, чтобы добиться заключения союза. Советники, возражавшие против уступок англичанам, были отстранены от ведения переговоров, а к английскому послу отправился Богдан Бельский, который поставил перед ним один единственный вопрос: если царь даст английским купцам монополию на торговлю с Россией, будет ли заключен союз против царских «недругов» – Стефана Батория и шведского короля Юхана III. Ответ посла был положительным: «королевна для тое дружбы станет с тобою, государем, заодин на литовского и на свейского». После этого по приказу царя Богдан Бельский подготовил новый проект русско-английского договора, включавший в себя обязательство сторон «стояти заодно… доставати Лифлянские земли».

Воодушевленный успехом, Боус обещал содействовать продолжению переговоров о новом браке царя, так как выяснилось, что помимо Мэри Гастингс у королевы есть и другие родственницы – «и ближе тое племянницы есть их до десяти девок». Боус обещал сам позаботиться о том, чтобы в Лондоне были написаны их портреты и отосланы в Москву с тем послом, который поедет к Елизавете для окончательного оформления договора о союзе87.

Царь, несомненно, был доволен успехом переговоров. В его представлении новый посол, которого он намеревался отправить в Лондон, должен был доставить ему официально утвержденный текст договора, условия которого были согласованы с представителем Елизаветы. Но до Боуса начало доходить то, что он допустил непростительную дипломатическую и политическую ошибку. Далее Флоря пишет: «… Знакомство с инструкциями, которые Елизавета дала своему послу, показывает, что она стремилась и далее уклоняться от вмешательства в конфликты в Восточной Европе на стороне Ивана IV, и условия договора, подготовленные в Лондоне, существенно отличались от тех, которые стали итогом переговоров в Москве. Получение «Московской компанией» монополии на торговлю с Россией вряд ли повлияло бы на изменение этой позиции. Помимо того что главные цели, которых стремилось добиться в начале 80-х годов XVI века правительство Елизаветы, требовали от него активной политики совсем в другом регионе Европы – во Франции и Нидерландах, еще больше, чем в торговле на севере России, английское купечество было заинтересовано в торговле с Речью Посполитой (Англия была одним из главных потребителей польского хлеба) и никто не хотел ставить эти интересы под угрозу, ввязываясь в новую войну Ивана IV с Баторием»88. И это действительно так: в инструкциях королевы на переговоры в Москве нет ни слова о возможности размена – союзный договор против монополии английским купцам на северную торговлю89. Недаром Андрей Щелкалов высказывал в ходе переговоров сомнения в наличии у посла Боуса необходимых полномочий, и допускал, что «вообще посол он ненастоящий».

Вкупе с рассуждениями о других родственницах королевы, которых Боус взялся приискать Ивану IV, по возвращении на родину английского посла в лучшем случае могла ожидать позорная отставка. И далее Флоря пишет: «Когда 17 февраля 1584 года завершились переговоры Богдана Бельского с английским послом, оставался всего один месяц до смерти царя». В течение этого месяца Боус, надо полагать, все глубже осознавал всю опасность своего положения, в которое он поставил себя своей самонадеянностью и неосмотрительностью. Судя по всему, он пришел к выводу, что в случае смерти царя союзный договор превращался бы в никому ненужную бумагу и его промахи можно было бы скрыть. Исполнить задуманное было не просто но возможно: к его услугам был английский врач при царской особе, Роман Якобий. Складывается впечатление, что Боус действовал не очень аккуратно. Флоря прямо пишет об этом: «Боус находился в постоянном контакте с английским доктором». Стоит ли удивляться, что Боус после смерти Ивана Грозного был арестован и в ходе следствия «посол, сэр Джером Баус, дрожал, ежечасно ожидая смерти и конфискации имущества; его ворота, окна и слуги были заперты, он был лишен всего того изобилия, которое ему доставалось ранее»90.

Следует, вероятно, еще раз повторить, что от смерти Боуса спас только Борис Годунов, только благодаря его заступничеству английскому послу позволили безнаказанно возвратиться на родину. Это была благодарность за непрошенное содействие: скоропостижная кончина Ивана Грозного открыла ему путь к власти и в дальнейшем – к престолу. Маловероятно, чтобы Боус действовал в сговоре с Борисом Годуновым, хотя полностью исключать подобную вероятность не стоит. Можно, однако, с высокой степенью уверенности утверждать, что Борис Годунов понимал ситуацию в деталях. Именно поэтому Годунов пошел даже на то, чтобы скрыть факт подписания Боусом союзного договора. Под видом жалоб на английского посла он выгораживал Боуса в послании к королеве Елизавете, давая понять, что переговоры провалились и военный союз создать не удалось. Еще одним алиби для Боуса стало послание царя Федора Иоанновича, которой вслед за Боусом привез в Лондон Роман Бекман, толмач Московской компании. В послании Федор Иоаннович писал: «И посол твой будучи у отца нашего, в. г[осу]д[а]ря ц. и в. князя, многие непригожие слова перед отцом нашим говорил, чего никоторому послу говорить перед великим государем не пригоже; а на бояр наших докладывал ложь, будто они не с теми словы к отцу нашему приходили, что с ним говорят; а делу никотору толку не дал, толко искал своей беспутные чести да корысти, чтоб ему кормы многие давали, а дела никоторого не говорил»91. Изложенные выше дополнения к версии Бориса Флори по поводу смерти Ивана Грозного и степени вовлеченности в них Бориса Годунова можно признать неубедительными только в одном случае – Борис Годунов был полностью отстранен от переговоров с Боусом и ничего не знал о подписании союзного договора.

Впрочем, нельзя исключать и еще одной версии, в соответствии с которой отравление царя Ивана IV было заранее спланированной операцией. С точки зрения интересов Лондона русский царь превратился в серьезный раздражитель, его настойчивые попытки подписать с Англий союзный договор создавали ненужные и даже опасные сложности для реализации замыслов английского правительства в Европе. Во-первых, начала вырисовываться перспектива союза Московии с Габсбургами, на чем настаивал думный дьяк Посольского приказа А. Щелкалов. С начала 1580-х годов в Москве заметно активизировалась деятельность иностранных дипломатов. С 1581 года в Москве находился папский нунций Антонио Поссевино, отметивший серьезность и тщательность, с которыми велись переговоры с ним об обращении русских в католическую веру с сохранением православной обрядности. Историки в большинстве своем склонны полагать, что Иван Грозный шел навстречу Поссевино только в расчете на его посредничество в мирных переговорах со Швецией, но никаких обещаний папскому иезуиту не давал, а если и давал, то выполнять их не собирался. Несомненно, для таких утверждений можно найти серьезные основания, но Габсбурги были весьма настойчивы, и им активно помогал Андрей Щелкалов. Проявляли активность император Священной римской империи, король Рудольф II и Филипп II Испанский, пытавшиеся создать союз против Оттоманской империи, что становилось все более важным и для русских. Более того, Филипп II намеревался добиваться изгнания английских купцов из русских портов и даже был готов захватывать английские корабли. Допустить союз Габсбургов с Россией означало для англичан не только получить против себя мощнейшую коалицию континентальных держав, но и лишиться основного источника стратегических товаров, необходимых для строительства английского флота.

Во-вторых, с окончанием Ливонской войны Иван Васильевич получал возможность вернуться к реформам молодости, заняться хозяйственными вопросами в масштабах централизованного государства, которое к тому времени по площади равнялось половине Европы. Для этого уже были созданы важнейшие предпосылки. Опричнина позволила ослабить сопротивление старинного боярства и конфисковать боярские вотчины, необходимые для создания нового дворянства на основе принципа «нет службы – нет земли»92. В Московском царстве была создана довольно эффективная система государственного управления, включавшая систему приказов в Москве, а также местное самоуправление в лице наместников, волостелей, выборных губных и земских старост. Еще в первые годы царствования Ивана Васильевича была проведена денежная реформа, введена единая денежная единица – московский рубль. Были отменены «кормления», а сбор налогов и торговых пошлин были переданы в приказ Большого прихода. Удалось осуществить унификацию налоговой системы на базе «большой сохи»93, а также отменить налоговые льготы для монастырей, что позволило создать определенную финансовую базу для решения первоочередных задач. Среди этих задач, как показала Ливонская война, на первом месте стояла недопустимо высокая зависимость страны от привозных «орудий войны». Пушкарскому приказу предстояло без промедления заняться созданием мануфактур и заводов для производства современных пушек и мортир, пороха и прочего военного снаряжения, а это грозило запустить в Московии процессы хозяйственного развития, лишая английских купцов важного рынка сбыта произведений английской промышленности. Россия же получала шанс превратиться в мощную централизованную Российскую империю. В официальных бумагах английского правительства того времени, которые приводит в своих сборниках документов, известный историк английских завоеваний Ричард Хаклит, Ивана IV официально именуют «императором» России, царем и великим князем московским. Со смертью Ивана Грозного фактически пресекалась династия московских Рюриковичей. Его сын Иван погиб или был убит, второй сын Федор, по словам самого Ивана Васильевича, был «постник и молчальник, более для кельи, нежели для власти державной рождённый». Неизбежная в таком случае борьба за царский престол грозила неисчислимыми бедствиями и разорением государства. Таким образом, мотивы для устранения Ивана Васильевича у англичан были вполне основательные. Как известно, по венецианской традиции за создание угрозы государственным интересам виновный по приговору Совета десяти полагалась смерть.