Долг без рецепта

Ночная смена

— Деразин есть? — спрашивает Ирина, не поднимая головы от планшета.

Бригадир Ковальчук перекладывает бумаги на столе, медленно, с расстановкой. Ей кажется, что он специально шуршит — чтобы все слышали, как он тут главный.

— Сначала разбор, — говорит он. — У вас, Одинцова, три недочёта за прошлую смену. Первый: не заполнили графу «побочные реакции» в карте двадцать третьей. Второй: расходный материал не переписан. Третий…

— По факту, — перебивает Ирина. — Графа «побочные реакции» заполняется только при наличии. Не было. Расходный материал — переписала в конце смены, но вы ушли раньше.

Ковальчук поджимает губы. Рядом сопит новенький стажёр, что-то помечает в своём блокноте. Это его второй выезд — Ирина уже забыла его имя. Серёжа? Стёпа?

— А вы, Одинцова, всё спорите, — Ковальчук складывает руки на груди и откидывается на спинку стула. — Вот в этом и проблема.

Ирина кладёт телефон экраном вниз. Тихий щелчок пластика о пластик — единственный звук, который она позволяет себе в ответ.

— Я не спорю. Я докладываю.

Ковальчук смотрит на неё. Она держит паузу. Раньше она бы опустила глаза — сейчас ждёт. В коридоре гудит холодильник с лекарствами, и этот гул заполняет паузу лучше любых слов.

— Ваш план распределения, — Ковальчук наконец кивает на планшет, — не принимаю. Второй номер — на профилактический осмотр, а у нас вызовы падают в Седьмой квартал в последние три ночи.

— В Седьмой квартал было три вызова, — Ирина поднимает планшет, показывает цифры. — Один — гипертонический криз, два — алкогольная интоксикация. Профилактика там снизит время реагирования на семь минут. А второй номер нужен на маршруте к Сортировочной — там за последнюю неделю четыре сердечных.

Стажёр за её спиной издает короткий звук — то ли кашель, то ли одобрение. Ковальчук на это не смотрит.

— Семь минут — не аргумент, — говорит он. — Маршрут к Сортировочной — это восемь километров с учётом дороги. Ночью пробок нет.

— Есть дорожные работы, — Ирина показывает следующий экран. — Перекрыт участок у моста. В объезд — плюс двенадцать минут.

Тишина. Ковальчук молчит. Он не открывал планшет ни разу за смену — Ирина знает, что он всегда работает по памяти, но память у него не обновляется.

— Ладно, — говорит он наконец. — Второй номер — на Сортировочную. Но за прошлые недочёты — отчитаетесь письменно.

Ирина кивает. Это дёшево — письменный отчёт стоит двадцать минут, когда у неё на всё про всё до смены осталось два часа.

— Принято.

Стажёр позади неё выдыхает. Ирина оборачивается — он быстро прячет глаза в блокнот.

— Так, — она поднимается. — Разбор окончен. У меня вызов, мне нужен деразин. Кто-нибудь видел, куда подевался ящик с препаратами?

Ковальчук разводит руками:

— По документам — выписан вчера вечером. На вашу же фамилию, Одинцова.

— Не выписан, — говорит Ирина, хотя голос чуть садится. — Заказан. Есть разница.

— Заказ не оформлен, не привезён. По документам никого.

Ирина закрывает глаза на секунду. Считает до трёх.

— В аптеке на Третьей линии есть запас. Они работают круглосуточно.

Ковальчук смотрит на неё — этот взгляд уже почти похож на жалость:

— Тогда зачем вы мне это рассказываете? Езжайте.

Она уже натягивает куртку. Лямка сумки режет плечо — привычно, натренированно.

— Так, давайте по делу — у меня вызов, мне нужен деразин.

Аптека «Ночная» встречает её гулом холодильников и запахом виниловых перчаток, присыпанных парафином. Ирина толкает дверь — та поддаётся не сразу, будто держит что-то тяжёлое с той стороны.

За прилавком — мальчишка, лет девятнадцати, в белом халате поверх клетчатой рубашки. Он поднимает голову от учебника — на обложке золотыми буквами «Фармакология. Часть вторая».

— Здрасьте, — говорит он. — Мы… только что закрылись.

— Ты шутишь? — Ирина подходит ближе. — У вас надпись «круглосуточно» на дверях.

Мальчишка чешет затылок, халат задирается, и она видит, что у него под ним — выцветшая футболка с каким-то принтом.

— Ну, формально мы… — он запинается. — Аппарат ночной есть. Слева от входа. Там все основные позиции.

— Мне нужен деразин. У вас есть деразин?

Мальчишка моргает. Оглядывается назад, будто спрашивая у кого-то разрешения. За его спиной подсобка — дверь приоткрыта, и оттуда тянет кофе. «Три в одном», дешёвый, растворимый — Ирина узнаёт этот запах.

— Деразин… — мальчишка листает журнал на стойке. — Это ж по рецепту, да? Какой формы?

— Экстренная. У меня пациент с отёком Квинке, я беру под свой контроль.

Мальчишка явно колеблется. Он смотрит в сторону подсобки и обратно.

— Ну, я не могу без подписи заведующего. А он… он там.

— Так позови его.

— Он не любит, когда его зовут, — мальчишка говорит это почти с уважением. — Тимофей, говорит, если нужно — зайди сам.

Ирина смотрит на часы. Прошло пять минут с момента, как она зашла. Каждая минута — это минута, которую она потом не вернёт.

— Слушай, Тимофей, — ей приходится прочистить горло. — Мне не нужен формальный отпуск. Мне нужен препарат. Сейчас. Для конкретного человека, который задыхается в квартире на Девятой Советской.

Тимофей молчит. Он смотрит на неё — как смотрят на человека, который просит сделать что-то, за что потом будет плохо.

— А без него никак? — спрашивает он.

— Без него — никак.

Из подсобки доносится шорох. Потом — скрип стула. Ирина замирает. Она знает этот звук — так скрипит старое офисное кресло, когда человек встаёт с него тяжело и медленно.

Дверь открывается.

Аптека «Ночная» на Третьей линии работает с девяносто восьмого года. Её стены помнят три ремонта, две смены владельцев и одного заведующего, который не менялся ни разу за двадцать лет. Глеб Акимов пришёл сюда сразу после провизорского, в две тысячи четвёртом. Он говорит про себя: «Я сюда врос», и это не шутка.

Сейчас он стоит в дверях подсобки, и полоска жёлтого света от лампы у него над головой делает кончики его пальцев неестественно жёлтыми. Он держит в руке кружку с кофе «три в одном» — на дне уже собирается осадок.

— Тимофей, — говорит он. — Я просил не пускать посторонних за барьер.

— Она не за барьером, — Тимофей показывает на Ирину. — Она у окна.

— За барьером отчётности, — поправляет Акимов. Он ставит кружку на край прилавка, и та стукается глухо, керамикой о пластик. — Вы кто?

Ирина называет себя. Акимов слушает, не шевелясь. Его лицо — это лицо человека, который слышал уже всё, и каждое слово отскакивает от него, как от стены.

— Деразин, — повторяет он. — По экстренному запросу бригады скорой. Форма номер шесть.

— Да, — говорит Ирина. — Экстренный запрос. У меня пациент в квартире на Девятой Советской, отёк гортани. Я могу предъявить документы.

Акимов смотрит на неё. Впервые за всё время — не через стекло, не через список препаратов, а прямо в лицо.

— Форма номер шесть предполагает, — говорит он медленно, с придаточными, как человек, который привык объяснять то, что другим кажется очевидным, — что у вас при себе есть направление, заверенное старшим врачом станции, и что вы готовы внести деразин в приложение к путевому листу в течение двух часов после выдачи. Есть направление?

Ирина молчит.

— Есть путевой лист?

Ирина молчит.

Акимов наклоняет голову — вот так просто, немного вбок, и жёлтые кончики пальцев ложатся на прилавок.

— Тогда я не имею права ничего вам дать, — говорит он. — Формально.

Она смотрит на него. Тимофей замер с тряпкой в руках над витриной, и воздух в аптеке будто бы стал плотнее. Слышно, как в шкафу за прилавком тикает реле — электрический щелчок каждые сорок секунд, как старый метроном.

— Глеб Анатольевич, — говорит Ирина. У неё голос чуть-чуть садится, и она прочищает горло. — У меня человек задыхается. Ему хуже не станет от того, что я не привезу деразин, — ему станет хуже во всех остальных случаях.

— В остальных случаях, — отвечает Акимов, — у вас есть адреналин, глюкокортикоиды, ингаляция кислорода и час до начала необратимых изменений. Деразин — это противоаритмическое. Он не для отёка гортани. У вас что, тромб?

Ирина замирает. Этот вопрос — он точный, как удар ножом по больному месту. Она не говорила о тромбе. Не говорила в заявке. Не говорила диспетчеру.

— Аритмия на фоне тромбоэмболии, — говорит она. — Отёк — вторичный. ЭКГ показало расширение интервала QT.

Акимов смотрит. На него находит пауза — долгая, тягучая, как будто он взвешивает не её слова, а что-то за ними. Он смотрит на неё — не на халат, не на бейдж, не на руки. Он смотрит ей в лицо, и Ирина понимает, что это не обычный взгляд провизора.

— Вы — Одинцова? — спрашивает он.

Она кивает.

Акимов опускает глаза. Он смотрит на свои пальцы — жёлтые в свете лампы, лежащие на прилавке, — и его лицо меняется. Не сильно. Чуть-чуть. Чуть плотнее сжимаются губы.

— Я знаю вашу фамилию, — говорит он. — Три года назад я работал в аптеке на Боровой. Ваш отец выписал рецепт на аминофиллин, и я его отпустил. Формально — по всем правилам. Формально — проверил штамп сверки. На деле — рецепт был с ошибкой, а я не заметил. Пациент умер.

Ирина не дышит. Тимофей замер с тряпкой.

— Я не знала, — говорит она.

— Я уволился оттуда по собственному желанию, — Акимов говорит это спокойно, как читает вслух инструкцию. — Потому что врача, который выписал тот рецепт, не наказали. Его не наказали даже когда выяснилось, что я не проверил как следует. А я проверил. Я помню этот рецепт. Помню подпись. Помню, что она была с усилием, как будто человек торопился и не хотел оставлять след.

Ирина опускает глаза. Телефона нет в руке — она оставила его в машине, но она всё равно сжимает кулак так, как будто он там.

— Я дам вам деразин, — говорит Акимов. — Если вы подпишете лист, что берёте всю ответственность за его применение на себя.

Ирина поднимает голову.

— Это не предусмотрено протоколом.

— Да, — подтверждает Акимов. — Не предусмотрено. Но я не могу иначе. Мне нужна бумага.

Его голос ровен. В нём нет ни жестокости, ни удовольствия — только усталость, глубокая, как тот самый осадок на дне кружки.

— Вы же понимаете, — говорит Ирина, — что если я подпишу — это конец моей карьеры. Утром придёт ревизия. Они увидят лист, которого не должно быть.

Акимов смотрит на неё:

— Понимаю.

Тимофей переводит взгляд с одного на другого. Он явно не знает, что сказать, и поэтому молчит.

— Я вам помогу, — говорит Акимов. — Но вы сначала подпишете.

Ирина смотрит на него. Ей нужно прочистить горло. Она это делает. И потом говорит:

— Вы знаете, что без рецепта я ничего не дам.

Акимов смотрит на неё. Пауза. Жёлтый свет лампы дрожит на его пальцах.

— Да, — говорит он. — Без рецепта — не дам. Но есть другой способ.

Ирина ждёт.

— Вы можете подписать лист экстренного использования, — говорит Акимов. — Я вам дам препарат, вы его примените, а утром пришлёте подтверждение от врача. Если всё сойдётся — никто не узнает. А если не сойдётся — я скажу, что вы взяли препарат без моего разрешения. Вы потеряете работу. Я — нет.

Он говорит это без эмоций. Как говорит о погоде, о том, что завтра потеплеет или похолодает.

Ирина молчит.

— Или, — говорит Акимов, — вы можете подписать лист, что берёте ответственность на себя. Тогда я дам вам препарат без каких-либо подтверждений, и вы просто привезёте мне подписанную бумагу завтра утром. Это называется «взаимное доверие». Но для этого вам придётся мне поверить.

Он смотрит на неё. Его глаза — тёмные, усталые, как у человека, который уже всё решил.

— Выбирайте, — говорит он.

Ирина смотрит на часы. Прошло уже четырнадцать минут. Она думает о пациенте, о том, как его лицо уже синеет, и о том, что она может решить это — сама, сейчас, одна.

— Давайте лист, — говорит она.

Акимов кивает. Он достаёт из-под прилавка бланк — белый, с красной полосой сверху, таких она видела десятки. Он протягивает ей ручку.

Ирина берёт её. Кладёт кончик на бумагу.

— Я подпишу, — говорит она. — Но я хочу знать: вы помните, что три года назад — тот рецепт — его выписал мой отец?

Акимов молчит.

— Помню, — говорит он.

— Тогда вы знаете, что он умер.

Акимов кивает. Вот и всё. Он кивает, будто это давно известный ему факт, будто он ждал, когда кто-то скажет это вслух, и вот — дождался.

— Я не имею к этому отношения, — говорит он. — Я не писал того рецепта. Я его проверял. И я сделал ошибку.

Ирина подписывает.

Она кладёт ручку на прилавок. Акимов берёт лист, смотрит на подпись, потом — на неё.

— Вы отдаёте себе отчёт, что это значит? — спрашивает он.

— По факту, — говорит Ирина, — это значит, что я спасаю человека.

Она берёт коробку деразина, которую Тимофей уже поставил на прилавок, и, не оглядываясь, идёт к двери.

Тимофей смотрит ей вслед. Ирина слышит, как за её спиной Акимов складывает лист пополам — медленно, бумага шуршит, как осенний лист. Она не оборачивается.

Аптека остаётся позади. Ночной воздух бьёт в лицо — холодный, резкий, с запахом мокрого асфальта и выхлопных газов. Она садится в машину, кладёт коробку на соседнее сиденье и смотрит на часы.

Девятнадцать минут.

До квартиры — десять.

Адрес — Девятая Советская, дом четырнадцать. Пятый этаж, квартира сорок четыре.

Ирина поднимается по лестнице бегом — лифт в этом доме не работает лет десять, и она уже знает: на пятом этаже пахнет кислой капустой и сыростью. Она стучит.

Дверь открывает женщина — лет сорока пяти, в халате поверх ночной рубашки, с тёмными кругами под глазами.

— Фельдшер, — говорит Ирина. — Где он?

— Там, — женщина показывает рукой вглубь квартиры. — Ему хуже, я вызвала вас, потому что…

Ирина проходит мимо неё. В комнате — душно, пахнет потом и лекарствами. Мужчина, лет пятидесяти, сидит на диване, согнувшись, уперев руки в колени. Его дыхание — свистящее, с хрипом, будто он втягивает воздух через соломинку.

— Игорь Николаевич? — Ирина опускается перед ним на корточки. — Я — старший фельдшер бригады. Вы меня слышите?

Мужчина поднимает голову. Его лицо — серое, влажное от пота. Губы слегка синие.

— Слышу, — выдавливает он. — Плохо… совсем.

Ирина достаёт из сумки коробку деразина. На секунду замирает. Она ещё не применила его. Это первый раз, когда она применяет его после подписи.

Она достаёт шприц.

— Не бойтесь, — говорит она. — Потерпите.

Мужчина кивает. Ирина обрабатывает место укола. Она знает: деразин — не самый быстрый препарат. Ему нужно три-четыре минуты, чтобы начать действовать. Три-четыре минуты, в течение которых пациент может перестать дышать.

— Я ввела, — говорит она. — Сейчас здесь.

Она смотрит на свои часы. Секундная стрелка ползёт по кругу, и всё, что она может делать, — это ждать.

— Как вы? — спрашивает она.

— Лучше, — говорит он. — Немного. Легче.

Секунды катятся. Ирина слушает его дыхание — свистящее, но уже не такое мучительное. Женщина стоит в дверях, сжав руки.

— Он у вас… — начинает Ирина.

— Сердце, — говорит женщина. — Уже было в прошлом году. Врач сказал — таблетки. Он пьёт. А сегодня, — она показывает в темноту, где на тумбочке лежат блистеры. — Видно, не помогло.

Ирина кивает. Она смотрит на монитор, который прикрепила к запястью пациента — пульс стабилен, давление падает, но в пределах допустимого. Она ждёт.

И в этот момент — а она уже расслабилась, уже начала убирать шприц, — мужчина хватается за горло. Его глаза расширяются. Дыхание прекращается — не свистом, не хрипом, а полной тишиной.

— Нет, — говорит Ирина. — Нет, нет, нет.

Она бросается к нему, тянет его на пол, запрокидывает голову. Он не дышит. Она ждёт ещё три секунды — бесконечных, как всё на свете, — и понимает: деразин не подействовал.

Ирина вытаскивает телефон. Он лежит экраном вниз на сиденье машины — она видит его через окно, но это сейчас неважно.

— Вызывайте реанимацию, — говорит она женщине. — А я возвращаюсь в аптеку.

Дверь захлопывается. Ночной воздух бьёт её в лицо, как только она выбегает на улицу, и она знает: в следующий раз, когда она переступит порог той аптеки, она будет торговаться не за препарат — она будет торговаться за своё прошлое.

Окно без ответа

Ирина выбегает из аптеки, сжимая в кармане телефон, который вибрирует без остановки.

Каблуки стучат по мокрому асфальту. Под рёбрами всё ещё стоит картинка: мужчина на кушетке, серое лицо, пустой флакон в её руке. Маяк аптеки — зелёный крест над крышей гастронома — мигает ей вслед, но она не оборачивается.

Через три квартала она останавливается у витрины ночного магазина. Стекло холодное, в нём отражается её лицо — бледное, с размазанной тушью. Телефон в кармане затихает. Она достаёт его: три пропущенных от Акимова, одно сообщение. Она не открывает. Смотрит на экран, пока тот не гаснет, и идёт дальше.

Аптека встречает её тишиной. Лампы гудят ровно, навязчиво. Тимофей высунулся из подсобки, держит пачку бумаг, застыл с открытым ртом.

— Вы вернулись? А препарат?

— Глеб Акимович здесь?

— В кабинете. А что случилось?

Она проходит мимо, не отвечая. Дверь в кабинет приоткрыта. Полоска света ложится на линолеум, рассекая его надвое.

Акимов сидит за столом. Пальцы перебирают бумаги — длинные, жёлтые от света. Тонкая кожа на костяшках натянута, как пергамент. Он не поднимает головы, но слышит, как она входит. Слышит, как дышит — часто, сбивчиво.

— Выдал, — говорит он, не отрываясь от бумаг. — Получили. Что ещё?

— Он не дышит.

Пальцы замирают. Он поднимает голову.

— Кто?

— Пациент. Мужчина. Я ввела деразин — и он перестал дышать.

Тимофей появляется в дверях позади неё, замирает с пачкой бумаг в руках. Акимов смотрит на Ирину, и его лицо остаётся неподвижным. Он медленно кладёт бумаги на стол, складывая их в ровную стопку.

— Реакция?

— Мгновенная. Сразу остановка.

— Записали время?

— Да. Четыре тридцать две.

Он кивает, берёт ручку, открывает журнал. Чернила ложатся на бумагу с сухим скрипом.

— Я хочу посмотреть запись.

— Какую запись?

— Какую вы сделали, когда выдавали. Время. Дозу. Серию.

Акимов не поднимает головы. Рука замирает над журналом.

— Порядок оформления я соблюл. Это вы уверены, что взяли то, что нужно?

— Это деразин. Я проверила. Флакон был запечатан, маркировка чёткая.

— Значит, проверка не сработала, — говорит Акимов спокойно, ровно. — Бывает. Ваша подпись на листе есть.

Что-то переворачивается у неё под рёбрами. Тимофей делает шаг вперёд, бумаги в его руках шелестят.

— Глеб Акимович, может, она не так ввела? Может, дозу перепутала? У людей бывает, я знаю, был случай на моей практике…

— Она сказала — по инструкции. Я ей верю.

Акимов поднимает глаза, и она не знает, что читается в них — тёмных, усталых, без блеска. Он говорит спокойно, чеканя каждое слово:

— Но есть формальность: если подтверждение сойдётся, я обязан заявить. Правила есть. Я их не пишу, я их выполняю.

Она отводит взгляд. Видит на столе его руку — кончики пальцев жёлтые, на костяшке свежая царапина, будто задел что-то острое. Он закрывает журнал и убирает его в сейф. Щелчок замка — короткий, металлический.

— Проверю по журналу, — говорит он, поворачивая ключ, — и отдам лист. Завтра.

— Мне нужно сейчас.

— Завтра.

Слово падает между ними, тяжёлое, как дверь тюремной камеры. Она прочищает горло. Оно саднит, будто наглоталась пыли.

— Я могу посмотреть журнал? Просто посмотреть. Я не буду ничего менять.

— Формально — нет. Он для ревизора. Если он увидит следы чужого прикосновения — будут вопросы.

— Глеб Акимович. Пациент не дышит. Я ввела ему препарат, который вы мне выдали. И теперь вы говорите мне «завтра»?

Тишина. Тимофей переминается с ноги на ногу. Потом Акимов смотрит на Тимофея.

— Выйди.

Тимофей молча исчезает. Дверь за ним закрывается с мягким щелчком. Акимов смотрит на Ирину.

— Вы знаете, кто я? — спрашивает он.

— Вы провизор.

— Я провизор, который три года назад выдал препарат по рецепту вашего отца. Павел Сергеевич Одинцов.

Она не двигается. Где-то в подсобке гудит холодильник — ровно, монотонно.

— Я не понимаю, — говорит она.

— Рецепт был формальный, но тот препарат — для сердца. Пациенту стало плохо. Проверка решила, что рецепт поддельный. Я был последним, кто его подписал. Я потерял должность старшего провизора.

Он говорит это ровно, как читает вслух чужую бумагу. Смотрит в стол — не на неё.

— Ваш отец умер.

— Да.

— Вы знали, что он выписывал этот рецепт?

Ирина кладёт телефон на край стола экраном вниз. Встаёт.

— Я не знала.

— Не знали, — повторяет он, будто пробует слово на вкус. — Ну что ж. Формально это ничего не меняет.

Она смотрит на него. Он поднимает руку, поправляет край бумаги. Ей кажется, что он сейчас скажет что-то ещё, но он молчит.

— Мне нужно знать, что было в ампуле, — говорит она.

— Что было в ампуле, я уже записал. — Он открывает ящик стола, достаёт папку. — А что будет с вами — это вы сами решаете.

Она молчит, глядя на папку и на его пальцы, которые не выпускают её. Тишина в кабинете становится плотнее. Она слышит, как гудит лампа над столом.

— Можно посмотреть журнал? — говорит она.

Тишина. Он медленно кладёт папку на стол.

— Сначала скажите, кто вы, — говорит он.

— Я сказала. Я фельдшер.

— По паспорту. Вы — Одинцова. Дочь того, кто меня сдал.

Она отводит взгляд.

— Это не была моя вина.

— А чья? — спрашивает он, не повышая голоса. — Вы знаете, что рецепт выписывался под давлением?

Она смотрит на него. Впервые за весь разговор он поднимает голову и смотрит прямо на неё — тёмные глаза, усталые, без блеска.

— Вы знали, — говорит он.

Она не отвечает.

— Вы знали, что ваш отец выписал тот рецепт не сам, — продолжает он, и голос его становится тише и жёстче. — Вы знали, что его шантажировали. Долгом за лечение вашей матери.

Она сглатывает. Горло сжимается, и она ждёт, пока оно отпустит, прежде чем ответить.

— Это не его вина.

— Угу. И не ваша. Но кто-то должен подписать, что препарат выдан верно. — Он кивает на лист на столе. — Я подписал. Вы подписали. Теперь пациент не дышит.

Он замолкает. Реле щёлкает ещё раз.

— Кто-нибудь видел, как вы брали флакон? — спрашивает он.

— Да.

— Кто?

— Женщина. Родственница пациента.

Он кивает, как будто это ожидаемо.

— Она видела, что вы взяли именно деразин?

Ирина смотрит на него. Он смотрит на неё, и в его взгляде нет обвинения.

— Видела, — говорит она. — Я брала при ней.

— Хорошо. Это хоть что-то.

Он отводит взгляд и открывает сейф. Щелчок — тот самый, пластик о пластик. Он достаёт папку, кладёт её на стол.

— Вот журнал, — говорит он. — Смотрите. Но то, что вы там увидите, вам не понравится.

Она подходит к столу. Запах парафина усиливается — или это её собственное дыхание. Она садится напротив, и стул скрипит под ней — старый, с расшатанными колёсиками.

— Садитесь, — говорит он, хотя она уже сидит.

Он открывает журнал, отодвигает его к ней. Страницы шелестят, жёлтые, истрёпанные по краям.

— Здесь записано, что я выдал вам деразин, доза 0,3, номер серии 04А. Ваша подпись есть. — Он переворачивает страницу. — А здесь — то, что было в сейфе до вас.

Он переворачивает ещё одну страницу и указывает пальцем на написанное от руки.

— Одна ампула деразина, серия 04А, была списана неделю назад как просроченная. По маркировке — да, её срок истёк вчера. Но по факту она была в холодильнике, в отделе возвратов. По бумагам её нет. По бумагам она не существует.

Ирина смотрит на страницу. Буквы расплываются перед глазами, но она заставляет себя читать. Деразин. Серия 04А. Списана. Просрочена. Число — четверг, прошлая неделя.

— Как она могла быть у меня?

— Я не знаю. — Он закрывает журнал и убирает его обратно в сейф. — Но утром ревизор придёт, и этот факт может стать проблемой. Не только для вас.

Она не отвечает. Телефон лежит экраном вниз, но она не тянется к нему.

— Что мне делать? — спрашивает она.

Акимов качает головой.

— Я не советчик. Я провизор. Мне завтра сдавать смену.

Он встаёт, подходит к окну, смотрит на тёмную улицу. В стекле отражается его лицо — бледное, с глубокими тенями под глазами. Голос звучит глухо, но чётко:

— Есть один рецепт, который я хранил три года. Он выписан вашим отцом. Я не знаю, зачем я его держу. — Он поворачивается к ней. — Если вы хотите разобраться, вам придётся посмотреть на него.