Те, кого приручали

Морозова Светлана Петровна родилась 7 августа 1941 года в Хакасии в пос. ЦЗЗ (Центральный золотозавод), переименованный впоследствии в пос. Шира Саралинского района. Отец – Харламов Алексанлр Иванович, мать – Бугаева Антонина Евдокимовна. Школу закончила в 1958 году в Башкирии. После школы работала маляром, электрообмотчицей, пионервожатой, лаборанткой. С 1960 по 1963 год училась в Магнитогорском Горно-металлургическом институте. В1964 году поступила в Казахский Политехнический институт г. Алма-Аты на архитектурный факультет, по окончании которого в 1969 году была направленна в /ч 31072 (Военморпроект) г. Владивостока. Автор проекта памятника погибшим подводникам первой атомной подводной лодки К-129, затонувшей возле острова Гуам в 1969 году, установлен на Камчатке в 1971 году. С1972 по 1973 год работала старшим архитектором проектного института Алмаатагипрогор в г. Алма-Ате. С 1973 по 1975 год работала руководителем группы в Алмаатагипротрансе. С 1975 по 1976 год работала руководителем бригады в Приморгражданпроекте г. Владивостока. С1976 по 1978 год главный архитектор г. Свободного Амурской области. С 1978 по 1986 год главным архитектор г. Усинска – Всесоюзной ударной комсомольской стройки в Коми АССР по разработке нефтяных месторождений. С 1986 по 1998 год работала в Худфонде Коми АССР по оформлению интерьеров. В 1998 году организовала самоокупаемую художественную мастерскую по оформлению интерьеров при отделе культуры горисполкома в г. Усинске. С 1991 года директор Усинского филиала Городецкого художественно-производственного комбината от Всероссийского Фонда культуры. Филиал пришлось закрыть в 1993 году в связи с ликвидацией Всероссийский Фонда культуры.

Член Союза архитекторов России с 1980 года. С 1993 года на пенсии. Пишет книги и картины.

Адрес проживания: г. Балахна Нижегородской области, ул. Дзержинского, д.3, кв. 56.

Те, кого приручали

Трудно всегда начать. Начать сначала. Отыскать эту точку отсчета. Точку, которая в начале пути – дорог. И не знаешь, по какой дороге идти. А может быть это не важно – судьба ведь все равно поведет тебя по твоему пути из всех лабиринтов. Но, чтобы это понять, надо сделать выбор. Иногда он бывает предопределен всей твоей предыдущей жизнью, включая жизнь твоих предков, а иногда он как излом, который круто все меняет. Все-все, ломая и сметая щепки.

Жизнь моя носила меня по разным городам России. И везде, где бы я ни жила, в больших и малых городах, удачно устраиваясь и успешно работая, меня не покидало чувство, что это еще не причал. Я словно что-то искала. Любимая подруга моей мамы, крестная мать моя Леля-Дуся, одна меня понимала. Она писала в своих письмах, что это я ищу свое счастье, потому и бегу хоть на край света.

Кто я? Откуда я? Эти вопросы я стала задавать себе давно, а ответы на них стала искать только в конце XX века, когда смогла полностью быть, как мне казалось, свободной и заниматься любимым делом.

Начало XX века. Сибирь. Уже построена железная дорога от Москвы до Владивостока. Император Николай Второй много сделал для России! – рост народонаселения, благополучие, рост промышленности и сельского хозяйства, хорошие дипломатические и торговые взаимоотношения с государствами Европы росли, пока Великобритания и США не стали проявлять активное противостояние. Англичане открыто помогали Японии в войне с Россией, США расторгли торговый договор с Россией и поставляли оружие европейцам в начавшейся Первой Мировой войне. Они ставили себе задачу втянуть в нее Россию и разделить ее на части через свержение самодержавия и отлучение от власти царя. Активно продвигая идеи революции, как символ свободы США над Православием, включались в противостояние с Николаем Вторым, втягивали его в войну и разжигали революционные настроения.

Распутин предостерегал Николая от вступления в войну и его убили, как считают историки, не без участия американцев. Морган и другие банкиры Америки финансировали Германию и Антанту, впоследствии активно спонсировали Милюкова и первыми признали право и законность временного Правительства России. При этом они умудрились отправить в США огромный запас золота России, оставив крохи от всего многомиллионного золотоволютного запаса государства! Этот запас из России почти весь пропал, а в Америке он резко возрос.

А до этого банкиры США и Германии финансировали Ленина на революцию. Взяв власть в свои руки, большевики воспользовались предательством элиты России, которая принудила царя отречься от власти. Понимая трагичность дальнейшей жизни в России, Николай Второй хотел с семьей эмигрировать в Великобританию, но английский брат предал его, отказав ему в убежище! В результате венценосная семья Романовых отправилась в ссылку в Екатеринбург. Тут опять вмешались США. Историки, имеющие доступ к секретным документам, узнали всю подноготную о подготовке, подстрекательству и исполнении зверского убийства семьи Романовых. Были найдены и записаны на магнитную ленту многочасовые телеграфные записи переговоров между Лениным в Москве, Свердловым в Екатеринбурге и исполнителями казни семьи Романовых с сокрытием следов преступления про убийство в Ипатьевском доме и уничтожение – сжигание останков членов семьи Романовых в лесной местности. На магнитной ленте в архиве есть запись трансляции о преступном деянии всех действующих лиц, виновных в убийстве преступников! Все от приказа Ленина на начало казни, от предложения царю спуститься в подвал, якобы для защиты семьи от нападения, выстрелы, крики жертв, душегубов и дальнейших действий палачей! – все, до захоронения останков убиенных жертв и разговоров между собой исполнителей и палачей! Эта история была скрыта до двадцатого века, когда останки семьи Николая Второго были найдены и перевезены в Собор Петропавловской крепости. Русская Православная Церковь представила к лику Святых царственных страстотерпцев членов семьи Романовых, убиенных большевиками в1918 году. Россия вновь возрождалась, открывая миру былую мощь, державность и славу!

С 1914 года Россия все-таки участвовала в Первой Мировой войне, заплатив огромную цену людскими жертвами и огромной контрибуцией. Закончилась война с немцами, большевики взяли власть в свои руки и заключили унизительный Брестский мир.

После трехлетнего сидения в окопах, вернулся домой в сибирское село Тимру мой дед, Марьясов Василий Петрович. Живой и невредимый, и злой как черт.

Дома его ждала жена Ольга Павловна, которую он очень любил. Ольге шел двадцатый год, когда, еще до войны, Василий ее увидел в соседней деревне и моментально влюбился. Коса цвета меда до пояса, ласковые голубые как небо глаза, молчаливая и застенчивая, но скорая в добрых движениях. Эта славная рыженькая девушка на вечерках тоже не сводила глаз от ладного высокого плечистого молодца. И вскоре они стали встречаться.

− Пойдешь за меня? Я не могу и дня прожить, чтобы не подумать о тебе, Олюшка! Вот возьму и пришлю завтра сватов звать тебя замуж! Ты согласная?

− Я бы с радостью пошла, Васенька, да тятенька не пустит. Мы ведь русские, а ты хакас. Нет, тятенька не пустит, хоть вы и богатые.

− А если я украду тебя, что тогда?

− И то – укради!!

И как-то вечером они сбежали к отцу Василия, Петру Васильевичу в Тимру. Обвенчались в церкви. Родители Ольги простили ее и благословили. Родители Василия были довольны, Ольга оказалась хорошей хозяйкой, все делала охотно, споро и с удовольствием. Через год родила девочку – Марусю, а перед самой войной Марфушу.

В четырнадцатом году Василия забрали на фронт, и Ольга Павловна жила с двумя детьми в доме Петра Васильевича. Работящая и скромная, ласковая да пригожая жена Василия полюбилась Петру Васильевичу и его жене.

На фотографии четырнадцатого года перед отправкой на войну – вся семья в сборе. Василий в парадном мундире гвардейца лейб-гвардии гренадерского полка четырнадцатой роты, плечистый усатый молодец со строгим взглядом. Ольга в длинной темной плисовой юбке, белой блузке с кружевными воланами и воротником, расшитой бисером, гладко зачесанные волосы, коса через плечо. Две дочки в нарядных платьицах, белых чулочках и туфельках.

Вернувшись домой, Василий клял войну, царя и царевича Алексея. И особенно ругался, что три года просидел в окопах, не воюя:

− Солдатушки, бравы ребятушки вшей кормили да агитаторов слушали! Складно они говорят. Много чего про царя рассказывали интересного. Власть хотят отобрать у царя и отдать народу. Землю обещали крестьянам дать. Все будут равны и свободны. Не будет богатых! Хотят править государством. Говорят – все, кто захочет, могут стать во главе государства. Без царя! Слава те, Господи, что война окончилась, теперича спокойно заживем!

Петр Васильевич качал головой:

− Это как же без царя-то?! Как это? Народ распускать не надо! Больно много стало этих агитаторов, баламутят народ. Как это без царя править-то будут? Советы повыбирают и будут править по-своему? А чего они понимают-то? Как бы раздору не было промеж людьми. Не равный у нас народ-то – и бедные, и богатые, неграмотных много, чай их-то больше всех. Как начнется разбой-то, да без власти – беды не оберешься! О-хо-хо, ну и времечко настает, не дай Бог до раздора дойти.

− Ничё, большевики народ приручат, они языкастые, эти головорезы! Бомбами закидают, ежели чо, всех приструнят и власть возьмут, порядок наведут! Эх, и заживем тогда!

− Да, уж жди! Была бы шея, а хомут найдется!

Однако, по всему видно было, что до мира в России не скоро. Смутное какое-то время начинается. Вроде что-то назревает, делят чего-то. Царь отрекся, потом – это правительство, Дума, депутаты, эсеры, кадеты, большевики, партии какие-то появились…

Василий говорил:

– Вот большевики скоро со всеми разберутся. Хватит, попили кровушки народной!

Но все были потрясены, узнав о расстреле царской семьи. Ольга горько рыдала, молясь об убиенных пред иконами, а Василий тоже, внезапно прозрев, опомнился и молился с нею вместе. Казалось, он понял что, расстреляв царскую семью, большевики не остановятся. Они пришли к власти и, чтобы удержать эту власть, уничтожали не согласных. Что всех ждет? – новая зарождающаяся власть обещает быть жестокой и беспощадной!

Хоть и далеко от Сибири, но эхо доносилось и всех будоражило. Не к добру все! Тревожно! Хотелось перемен с надеждой на лучшую жизнь. Активисты устраивали сходки, говорили о свободе, равенстве, братстве. Рассказывали про Декрет о земле, Декрет о мире. Начиналась новая жизнь, и в ней надо было найти свое место. Крестьяне хотели иметь свою землю, скот и работать на себя, на свою семью, с верой в будущее, свободными и независимыми.

После приезда мужа, Ольга родила Тоню, мою маму, в восемнадцатом году, но впоследствии, как это часто делали в то время, ей изменили дату рождения на двадцатый год. Россия стала жить по новому стилю – Григорианскому календарю.

Жили Марьясовы хорошо, дружно, как говорится − душа в душу.

− Эх, пожить бы так еще лет полста, дюжину детишек вырастить, − мечтали Василий с Ольгой.

Про них говорили: «Не разлей вода, как Ванька с Манькой». Посмеивались, но завидовали их влюбленности друг в друга парни и девки.

Судьба, однако, не дала им долго жить в любви и согласии. В двадцатом году тиф косил народ. Ольга и Василий не убереглись. Их обоих одновременно увезли в больницу. Ольга была беременна и должна была родить. В беспамятстве она пролежала в больнице несколько дней, а когда очнулась – узнала, что нет у нее ни мальчика, которого родила мертвым, ни горячо любимого мужа. Их уже успели похоронить.

Ольга стала вдовой.

«Господи, Твоя воля – помоги!» − молился и плакал безутешный Петр Васильевич. Ольга почернела, как головешка, и ходила, как в воду опущенная, одни глазищи полыхали синим страдальческим пламенем.

Так и жила она у отца и матери Василия с тремя дочками. Хорошие они были люди, и хозяйство имели немалое. Была пасека, рысаки, серые в яблоках, пролетка. Жили в достатке. Петр Васильевич был уже в годах, но в силе, и кроме пасеки, зарабатывал еще и знахарством. Узкоглазый, с черными густыми волосами, перевязанными надо лбом ремешочком, с курчавой бородкой и усами, он весь светился добротой. Со всей округи шел к нему народ со своими болячками и он лечил людей, используя травяные настои, кедровые орехи, мед, массажи и заговоры. Он унаследовал сбереженные еще его бабкой знания, которые та собирала от целителей, издревле пользовавшихся таинственной и благодатной целебной силой природы горной Хакасии.

Прошло два года. В делах и заботах старалась Ольга забыть горе свое, работой не давала себе отдыха. И всегда пела грустные песни о любви безутешной. Дочки росли. И вот как-то из села Береш приехал к ним Бугаев Евдоким со сватами, просить Ольгу выйти за него замуж. Предки Евдокима были хакасами.

Ольга размышляла недолго:

− Пойду за Евдокима, − сказала она Петру Васильевичу.

− Куда ты от нас с детками-то малыми? Он же бедняк!

− Дык, потому и иду. Никто ведь не возьмет с таким приданным. Кака така жисть без мужика? Всяк, кто хочет, обидит, норовят в постель залезть. Бабы зло глядят, ревнуют. А Евдоким вроде добрый. Вдовый, жена померла недавно. А што бедный, дак им землю дали. У него три брата, и земли дали на всех ого-го сколько!

− Да как же я, сивый мерин, отдам своих внучаток в таку семью? Голыдьба ведь! Нищие они, пропадете ни за что! – причитал Петр Васильевич.

− Ничё, чай не пропадем! Руки-ноги есть – работать будем на своей земле. А то я так и проживу вдовая да безмужняя, одна-одинешенька. Уж не обессудь, Петр Васильевич, очень я Вам благодарная за все, но жисть свою мне как-то самой надо строить. А безмужняя баба, сам знаешь, − пропадет. Не век же мне куковать под Вашим крылом? Спасибо Вам за все, уж не обессудьте, и не поминайте лихом!

Как ее не уговаривали, не послушалась и уехала с дочками в село Береш. Но в день смерти Василия каждый год приезжала на могилку мужа и сыночка, и выла. Любила мужа до самой смерти своей и молила Господа встретиться с ним на небесах.

− Ах, Васенька, Васенька, муж мой любимый! Не забуду тебя никогда! Спасибо, Господи, что дал мне Васеньку и такую любовь! Да рази-ж я вышла бы замуж за Евдокима, если бы был у меня сыночек, не помер бы? Был бы хозяин, мужик вырос бы, а то – три девки. Как мне плохо без тебя!

Петр Васильевич часто навещал их, приезжал в Береш, привозил подарки, гостинцы. Он все никак не мог понять, почему она ушла от них к Евдокиму Бугаеву, бедняку, у которого было двое своих детей-подростков.

Евдоким – невысокий, худощаво-мосластый с всклокоченной маленькой бороденкой и усами, с острыми внимательными глазками под густыми черными бровями был по-мужицки обстоятельным и малоразговорчивым. Потому каждое слово его было весомым. Сначала всех послушает, а потом, помедлив, скажет – как гвоздем приколотит.

Все братья Бугаевы со своими семьями и родителями жили в одном большом доме. Голыдьба, одним словом. Каждая семья жила в своей комнате. Комнаты примыкали к избе – так звали общую комнату, где жили родители и стоял обеденный стол с лавками. Все дети братьев спали в этой избе на полатях и на огромной печи – на дерюжках, тулупах и кожухах, вповалку.

Навестив Ольгу Павловну с внучками, и возвращаясь из Береши домой, Петр Васильевич всю дорогу ревел от горя, что его единственный сын тридцати трех лет от роду помер раньше его, а внучки живут в чужой нищей семье.

Село Береш было основано во второй половине восемнадцатого века русскими переселенцами, и в двадцатых годах девятнадцатого века был уже самым большим селом Шарыповского района с населением почти около тысячи человек, которые занимались земледелием. Крестьяне с наделами земли, ремесленники, сапожники, печники, плотники, портные… У каждого было свое дело.

Братья Бугаевы обрабатывали землю сообща. Земли было достаточно. Мужики ходили в поле на работу, ловили бреднями рыбу, заготавливали кедровые орехи в тайге.

Лето в Сибири короткое, но жаркое и солнечное, тайга цветет буйным ярко-пламенным золотом огоньков и марьиных кореньев, тигровый глаз, колокольчики, незабудки… Масса всякого разноцветья покрывала изумрудную зелень. Тайга – лиственницы, кедр, кустарники, травы – все было мощным, ядреным, пахло до пьянящей одури, вышибало из тела усталость и вливало в грудь силу и ярую мощную удаль.

Лесные ягоды, кедровые орехи, грибы, травы и коренья, птицы и разное зверье – какого только богатства не давала щедрая тайга сибирская людям. Топили листвяную смолу, скатывали ее в колбаски – палочки, и она застывала. Ее жевали, и от нее зубы у всех были ярко-белые, крепкие, красивые. Смолу звали серой. В реках таежных неглубоких, но быстрых, каменистых и холодных была уйма рыбы. Ее солили, сушили, вялили – таймень, стерлядь, хариуз, омуль. На зиму готовили, солили, квасили, сушили все, что давала тайга. Хранили все в ледниках.

Ходили в церковь. Церковь стояла на краю села. Ладненькая такая, сложенная из листвяных бревен, изукрашенная резными наличниками узких окон, резным карнизом над колоннами входа. Ажурное кружево резьбы богато вилось по массивным дверям и ограждениям высокого крыльца. Церковь была видна со всех сторон. Над скатной крышей ее величественно возвышался большой купол, облицованный черепицей из деревянных плашечек, над которым был установлен золоченый крест. Нарядная в своем теплого медового цвета одеянии из дерева, церковь словно золотом светилась под солнцем.

Потом внезапно закончилось ее славное благодатное время. К власти пришли безбожники. Все стало меняться неизбежно и неотвратимо! Боевое племя комсомольцев, яростно непримиримых к Богу, одетых в солдатские гимнастерки, серые остроконечные шлемы с красной звездой и ботинки с обмотками, собиралось гурьбой, ходили строем по селу под барабанный бой и звуки горна. Несли впереди красный флаг и пели: « Смело в бой пойдем…».

Это племя боевое беспощадно разорило, разрушило церковь – такую несравненную красоту! Объявили, что Бога нет, и, собрав народ, прилюдно устроили безобразный погром. Утварь церковную разворовали, книги, иконы жгли.

Агитаторы собирали народ и, распаляясь, убеждали, что Бога нет, все – вранье! Священников и их семьи разогнали по ссылкам, детей – в детские дома.

Иконы заставляли отдавать. Ходили по избам, отнимали, несли в костерище, устроенное на поляне перед церковью.

Ольга Павловна встретила безбожников воинственно:

− Как это – Бога нет! Есть он! Как же без икон-то?! Не отдам! Супостаты, антихристы! Каково можно без Бога-то жить?! Не отдам иконы! Кудай-то вы их тащите! – палить? Не да-ам!!!

И она схватила, спасая, первую попавшуюся под руку икону с божницы «Умягчение злых сердец – Семистрельную», прижала к груди, не отдала. Эта икона одна осталась у них, да кресты нательные с образками.

Собравшаяся возле церкви толпа смотрела на действия комсомольских активистов молчаливо и осуждающе-хмуро. Взобравшись на крышу церкви, парни с помощью молотов, ломов и канатов свалили с колокольни колокол. Он жалобно звякнул и, глухо застонав, тяжело гремя, покатился по крыше церкви под длинный многоголосый стон толпы. Людской стон умолк внезапно, когда колокол ударился оземь. В наступившей тяжкой тишине гул колокола тоскливо затих, протяжно замирая, и, ослабев, успокоился внутри его.

Ванька Брагин – активист комсомольский, здоровенный бугай и куражистый забияка, полез на крышу церкви, обвязал канатом купол с крестом и спустился вниз. Запряженный конь стоял, пока Ванька привязывал канат к телеге. Ванька крепко стеганул коня и по-молодецки гикнул-свистнул. Конь рванул, и купол, медленно, словно противясь, стал нехотя падать с крыши. Затрещал, разрывая обшивку-облицовку, покатился и рухнул вниз, зияя внутренностями расколотых ощеренных ребер, словно в зубном оскале. Крест отломился, и его торопливо куда-то уволокли. У церкви разбили окна, расколошматили в щепки, злобно изрубив топорами все роскошное, с любовью изготовленное мастерами кружевное узорочье дверей, иконы. И скоро церковь была превращена пакостниками в отхожее место. Настенные росписи глумливо разукрасились похабными надписями и непристойными рисунками. Сваленный церковный купол превратили в помойку.

И никогда уже больше не доносился с разрушенной колокольни звон Благовеста, созывающего народ в единый собор восхвалять Господа за мирную жизнь в светлые праздники.

Собравшиеся группой комсомольцы изредка с барабаном и песней шагали по улицам и на сколоченной трибуне в центре села выступали со своими агитками о том, что скоро наступит новое время, где будет полная свобода, равенство, братство. Будет одна коммуна. Жить будут в больших домах – общежитиях, и все будут друг другу товарищ и брат. Все будет общее. И – никакой семьи! И дети – общие! А воcпитывать их будут в специальных детских домах.

− Антихристы и есть антихристы! Рази-ж можно так вот изгадить все? Што тепереча будет-то?! О-ох, не к добру! Не простит Господь такого изуверства и глумления! – все не могла успокоиться Ольга Павловна.

Душа и сердце ее изболелись от страшного предчувствия, что все прахом пошло. К власти пришел Антихрист! Не замолить, ох, не замолить грехов-то, тепереча жди адской жизни! Как же это позволено так изгаляться-то над святынями?!

Но жизнь продолжалась. Мужики работали в поле, на заготовках в лесу, ловили рыбу. Бабы работали по дому – одна еду готовит, другая стирает, моет, убирает, третья за живностью ухаживает, четвертая за младенцами следит. Дети постарше были предоставлены самим себе. Играли в лапту, салочки, сидели на жердях заборов сопливые, в коростах. Бегали за край села за ягодой, жевали какие-то травы.

Обедали вечером все за одним столом. Сначала кормили мужиков, потом сажали за стол детей, а уж потом бабы ели. Ели картоху, кашу, щи, свеклу, пироги, творог, солонина, квашеные грибы и овощи. Бабы пекли калачи по особому рецепту из заварного теста, которые потом развешивали в сенях, и дети их таскали с веревки, постепенно съедая за день. На зиму мешками заготавливали пельмени – самая сибирская еда.

Мастера в деревне шили дохи, меховые сапоги из собак – лунтаи. Шкуру мастерски отделывали, непременно украшая вышивкой и бисером нарядным орнаментальным узорочьем. Собак растили специально для меха и всех звали Дамками.

Трудолюбивые братья Бугаевы умело распоряжались своей землей. Работали от зари до зари. Сеяли пшеницу, просо и овес. Выращивали коноплю, из которой выжимали вкусное зеленое масло. Из подсолнухов масло не делали, их растили ради семечек. Были огороды. Бугаевы уже имели скот разный и птицу. Молоко перерабатывали сепаратором. Варили сыр из творога по особому рецепту.

К концу двадцатых годов в их хозяйстве появились жнейки, сеялки, веялки. Соорудили мельницу. Для всей округи братья Бугаевы стали молоть муку ржаную и белую. Рабочих рук не хватало, приглашали наемных работников, с которыми рассчитывались мукой. Ольга Павловна уже по дому не работала, возила на лошади еду работникам в поле.

В двадцать седьмом году начали строить дома для семей трех братьев Бугаевых. Младший из четверых брат, по установленной традиции остался с семьей жить в доме у родителей. Дома строили добротные, с амбарами и хозяйственными постройками. Бревенчатые дома украшались – резные ставни, резные наличники, кровли, крытые железом, с резными свесами и коньками. Окна и полы из широких половиц красили масляной краской, стены штукатурили и белили известью. Дома братьев образовали единый двор, который обнесли высоким дощатым забором с резными воротами и навесом над ними.

К тому времени не голодали и не бедствовали. По праздникам ходили в гости друг к другу. Стали хорошо и добротно одеваться. Кое-что приобретали – одежду, обувь, посуду, домашнюю утварь, шкафы, комоды, горки. Их делали деревенские мастера-умельцы, с любовью украшая все дивной резьбой.

Праздники церковные отмечали всей деревней. На Пасху пекли в русских печах куличи в специально изготовленных десятилитровых кастрюлях из жести. Готовые куличи осторожно вываливали в подушки, чтобы не смять. На застольях пили брагу, ее готовили бочками, самогон. Пили, но не напивались, знали меру. Пели песни – «Славное море, Священный Байкал», «Бродяга», Степь да степь кругом», «Вы не вейтеся, черные кудри», «Хазбулат удалой»…

Молодежь в селе изредка напивалась, парни дрались как петушки из-за девок. Мордобой был зачастую до крови, пускали в ход кулаки, колья из заборов.

По вечерам девки и парни ходили по деревне гурьбой дотемна, одетые в праздничную одежду и обувь. Парни – в белых, расшитых по вороту рубахах, жилетках, пиджаках, брюки заправлены в густо промазанные дегтем сапоги. Девчонки – в сарафанах поверх нарядных расшитых кофточек, плечи прикрывали расписными полушалками. Жевали серу, грызли кедровые орешки, семечки. Пели под гармонь песни, частушки: