Мотыльки, порхающие над пламенем

Я закончила, друзья переглянулись. Было видно, что они озадачены, даже растеряны. Было понятно, что ничего подобного они не ожидали услышать.

Я спросила: "Что такого я сказала?" Они ответили: "Такая ты в любви!"

Я задумалась. А ведь это правда. Я избегала глубоких чувств. Была очень осторожна в контакте с людьми. Среди парней я прослыла девушкой холодной, неспособной ни на какие чувства. Я действительно вежливо оставляла своих поклонников одного за другим, я боялась разочарования и снова, и снова убегала в одиночество. Я боялась любви и сама уже считала, что одиночество мой удел. Почему? Как? Неужели за всем этим стоит лежащая на земле моя растерзанная Машенька? Неужели так глубоко запряталась в сердце моя, казалось бы забытая, детская боль?!

Странным мне кажется то, что после той истории никто ни разу не поднял на меня руку. Можно подумать, что моя Машенька, услышав мои жалобы, пожалела меня и пожертвовала собой ради спасения меня от всех возможных экзекуций. Знала бы моя куколка, как она была нужна мне в то время! Я бы никогда не согласилась на такой обмен!…

Серебряная ложка

Папа вернулся с фронта, и его, как инженера-строителя, направили на строительство завода в Туле. Этот завод, и сейчас находится по маршруту трамвая номер 12, остановка Хоперский рынок. Он стал прорабом. Как только он получил жилье, мы с мамой приехали к нему.

Я с интересом знакомилась с моим новым домом. Комната была большая. Четыре больших окна давали много света. В комнате стояли две кровати, одна большая, другая маленькая, для меня. Посередине большой круглый стол. В кухне была плита с конфорками, которую топили дровами. Стоял стол и стулья. Но больше всего мне понравился кран, из которого текла вода прямо в раковину. А ещё был туалет. Ничего подобного я никогда не видела! А ещё был коридор. Моё внимание привлекла дверь в коридоре. Она никогда не открывалась. Что же там за этой дверью? Какая тайна? Почему меня не пускали за эту дверь? Но вопросы эти я не посмела задать, потому – что часто на мои вопросы отвечали:

– Много будешь знать, скоро состаришься.

Я не хотела стариться, поэтому вопросы задавать не торопилась.

Мама с энтузиазмом осваивала наше жилище: мыла, чистила, вешала занавески на окна и двери, постелила скатерть на стол, покрывала на кровати.

Я тоже не была забыта. Мне купили альбом для рисования, четыре цветных карандаша у меня уже были. Правда они давно кем-то использованы, поэтому были разной длины и продавались на рынке по одному. Но особенно меня порадовала коробка, в которой были листочки из тонкого картона. На них была изображена девочка в нижнем белье и целое приданое для неё: платья, сарафаны, кофточки, халатики, пальто зимнее и осеннее, всякая обувь и шапочки. Нужно было самой вырезать все эти наряды, чтобы одеть куклу. Но самое увлекательное было то, что я сама могла нарисовать всякие наряды. Ведь у меня были цветные карандаши!

Я подружилась с девочкой с первого этажа. Мы жили на втором. Мы были с ней ровесницы. Однажды Оля привела меня в свою квартиру. Жилище поразило меня своей роскошью. Блестящая темная мебель, кругом ковры, а в стеклянном шкафу очень красивая посуда. Я всё рассматривала, как в музее, ничего подобного я не видела. Ничего удивительного, ведь её папа был военным. За моей подружкой следила бабушка, которая меняла ей одежду по три раза в день. А моя мама меняла мне платье один раз в неделю. Но долго мне не пришлось любоваться этим чудом, Оля как будто испугавшись чего-то, потянула меня за собой. В коридоре она остановилась, сунула мне в руку большое яблоко и втолкнула меня в кладовку:

– Ешь пока здесь. Я за тобой приду,– сказала она мне шёпотом и закрыла дверь.

В кладовке было темно. Я нащупала стул, присела на него и вонзила зубы в яблоко. Фрукты мне перепадали очень редко. А яблоко было сочное и ароматное. Оно так громко захрустело, когда я его надкусила, что я испугалась. Вдруг кто-нибудь из взрослых услышит этот хруст? Что тогда будет?! Олю накажут, ведь она тайком угостила меня яблоком, а меня с позором выгонят.

В кладовке было темно, но мне было не страшно, так как мысли мои были заняты только тем, как съесть мне хотя бы то, что я только что откусила. Второй раз откусить от яблока я не решилась. Я ждала Олю. Наконец, она открыла дверь, молча вытянула меня в коридор и мы стремглав бросились из квартиры. Только на улице, найдя укромный уголок, я доела яблоко. Чем мы питались? Я помню картошку, пшено, хлеб, растительное масло, молоко. И это ещё хорошо. Я слышала, что некоторые ели так называемые кавардашки. Это картофельные оладьи, испеченные из картофеля, случайно оставшегося в поле на зиму. Мы такой картофель не искали, а это уже показатель зажиточности. Думаю, что были и капуста, и морковь, и лук. Иногда делали лапшу и пекли пирожки. Но это было редко.

Дни шли, а дверь в нашем коридоре так и не открывала своей тайны.

Однажды сидела я за обеденным столом на кухне. Наклонившись над тарелкой, ела кашу. У меня был очень плохой аппетит. Наверное из-за того, что еда была очень однообразной и очень скудной по части витаминов, ни ягод, ни фруктов. И мы, дети, как маленькие дикие зверушки, сами находили себе витаминную пищу среди трав в заброшенных уголках дворов и неухоженных скверов. Особенно везло, если находили "лепёшки. "Трава с листьями похожими на листья герани и плоскими зелёными плодами величиной с ноготь мизинца. Я больше никогда не видела эту траву. Неужели дети войны съели все её семена? Съели прежде, чем её занесли в Красную книгу. Конечно, это лишь шутка, но всё-таки. Находили и с аппетитом уплетали заячью капусту и стручки акации. Ели всё немытое и грязными руками.

Сижу я, нехотя ковыряя ложкой в тарелке. Подняла голову и вдруг прямо перед собой увидела маленького мальчика лет трех-четырех. От удивления я чуть не подавилась кашей. Мальчик был очень худенький. Кожа на лице и руках была такой белой и прозрачной, что видны были голубые прожилки. Глаза были огромные, обведенные темными кругами, а в них такая тоска и страх, что я сразу прониклась к нему жалостью. Он с жадностью смотрел на меня, судорожно сглатывая слюну. Мама тоже заметила ребёнка. Она сразу всё поняла: малыш был голоден. Она сказала:

– Садись за стол. Я сейчас тебя накормлю.

 Но ребенок в испуге бросился бежать. Мама всё-таки успела его поймать, взяла на руки. Но он начал вырываться, изгибался и отталкивался от мамы руками и ногами. При этом не издавал ни единого звука. Мама и тут поняла в чём дело и сказала:

– Успокойся, поешь. Я, честное слово, никому об этом ничего не скажу: ни папе, ни маме, ни брату, ни сестре. Это будет наш с тобой большой секрет. Хорошо?

Довод мамы, а главное, сильный голод, заставили мальчишку сесть за стол. С какой жадностью он поглощал кашу, как будто боялся, что её у него отнимут. Выпил стакан молока и бросился бежать. И тут я увидела, что он скрылся за таинственной дверью. Там жила целая семья! Как они умели так жить, что ничем не обнаруживали себя? Позднее я узнала, что отец семейства работал на той же стройке, что и мой отец. Он был шофером. Но жилья им предоставить не было возможности. А так как на стройке очень требовался шофер, отец предложил им жить в нашей квартире. Вряд ли мои родители ставили им условие, чтобы они жили тише воды, ниже травы, не такими они были, но по-видимому, страх потерять крышу над головой заставлял их жить невидимками. Почему они так бедствовали, я не знаю. Но жили они действительно впроголодь. Мама знала об их несчастьях и очень им сочувствовала.

На следующий день мальчик снова вышел из своего укрытия. Мама снова его накормила и сказала, чтобы он пришёл и пообедать. Он, конечно же, воспользовался приглашением. Ел суп, картошку, пил чай с хлебом. Мама выполнила своё обещание, ничего не говорила его родителям, а сама продолжала регулярно его подкармливать. Скоро он настолько окреп, что начал выходить в коридор, чтобы поиграть. Обычно он изображал из себя самолёт. Выставлял руки-крылья, кружился, делал всякие виражи, при этом очень похоже имитировал звук летящего самолета. Шума от него было много, но никто его не останавливал. Мама с радостью смотрела на весёлого ребёнка. Малыш изменился, округлился, на коже исчезли прожилки, а глаза заблестели озорно и весело.

Его мать, конечно же, замечала перемену в сыне. Бедная женщина! Сколько слез она пролила, видя, как на её глазах постепенно угасает её маленький сынишка. И не в силах сама помочь ему, молила господа спасти её малыша. И вот бог внял её молитвам. А она, конечно, понимала, откуда пришла помощь, но что она могла сказать моей маме? "Перестань кормить моего сына. Мы люди гордые, сами справимся." Конечно, такого она сказать не могла. Может быть она могла сказать вот так: "Спасибо, что кормишь моего сына. Продолжай в том же духе." Этого она так же не могла сказать. Поэтому она молчала. Обе женщины и без слов понимали друг друга, ведь они обе были матерями. Послевоенные годы были голодными: был неурожай. Всю семью мы прокормить не могли, возможности для этого у нас не было. Но малыша мама могла спасти и она спасала.

Сколько времени это продолжалось, я не знаю, но наверное не один месяц.

И вот однажды таинственная дверь открылась, и из неё вышла женщина невысокого роста с двумя большими сумками. Она поставила сумки на пол и подошла к маме:

– Мы получили комнату. Переезжаем от вас. Спасибо за то, что приютили нас тогда, когда нам негде было жить Но особенно я благодарю тебя за то, что спасла моего сына, когда сама я была не в силах это сделать. Сейчас у нас дела налаживаются. Надеюсь, что теперь будет легче. У меня есть только одна драгоценная вещь, вот эта серебряная ложка. Возьми ее в знак моей благодарности. Бог не оставит тебя за твою доброту. А я, пока жива, буду молиться за тебя.

Мама начала отказываться, говоря, что не стоит так благодарить:

Откровенно говоря мне доставляло радость видеть, как ребенок оживает. То, что он жив теперь и здоров и есть для меня самая большая благодарность. Ведь я тебя понимаю, сама не раз бывала в тяжелых положениях. Да и много ли он съел, ребёнок ведь.

Но женщина подошла к столу и положила на него ложку:

– Не обижай меня, – сказала она и, взяв сумки, вышла из квартиры, осторожно закрыв за собой дверь.

Брат

Папа сидел на кухне за столом и читал газету. Мама вошла с газетой и письмом, которые только что вытащила из почтового ящика. Мама внимательно разглядывала конверт и спросила у папы:

– Кто такая..? Она назвала имя и фамилию. – Она твоя родственница?

Отец неохотно оторвался от газеты.

– Может быть и родственница. Но у нас там так много родственников. Кто же их запомнит? А что?

 Да вот от неё тебе письмо.

– И что она пишет?

– Она пишет, что твой племянник Рим, сын твоей покойной младшей сестры, теперь остался и без отца.

– ?! Как…

– Да нет, отец жив, но попал в тюрьму на целых четыре года. А мальчик остался с бабушкой. Уже два года он с ней живёт и совсем отбился от рук. Бросил школу, занялся воровством, связался с дурной компанией. А бабка только причитает: "Сиротинушка ты моя. Никому-то ты не нужен, никто не хочет о тебе позаботиться. А я уже старая, мне не под силу справляться с тобой." А мальчишке всего одиннадцать лет, пропадет ведь…

Отец выслушал и сказал:

– Мы-то здесь при чём?

 Мама удивилась.

– Как это при чём? Он же твой племянник.

Папа опять не понял:

– Да что я-то могу сделать? Он там, а я здесь.

Мама сказала решительно:

– Его надо привезти к нам.

– Ты с ума сошла? Мальчишка уже пошёл по плохой дорожке. Мы с ним просто замучаемся. И что главное, всё это будет напрасно. К тому же я не могу за ним поехать, поскольку занят на стройке с утра до вечера.

Мальчишка почти беспризорник, да еще с аморальными наклонностями.

Мама героически заявила:

Ты не можешь, тогда я поеду.

Папа не унимался:

– Куда ты поедешь? Путь неблизкий. А сейчас зима, а у тебя нет ни достаточно теплой одежды, ни обуви. А там надо будет долго ехать в санях.

Mама ответила:

– Я что-нибудь придумаю.

И она уехала.

Через несколько дней в нашем доме появился мальчишка. Вид у него был живописный. На нём было пальто цвета хаки явно с чужого плеча. Такой же огромной была шапка-ушанка. Одно ухо этой шапки было опущено вниз, другое торчало вверх. Мальчишка тонул в своих валенках. Они, наверное, были сорокового размера, не меньше. Мальчишка с любопытством разглядывал меня из-под надвинутой на лоб шапки. Я с опаской оглядела незнакомца, о котором мне сказали, что он мой брат. Мне он внушал опасения и вопрос, как я буду жить рядом с таким чудовищем. Я, вообще, терпеть не могла мальчишек. Бессовестные, наглые, вертлявые, крикливые, они могли обидеть любого, кто был слабее их: прогнать с горки, отнять игрушку, сломать её и, смеясь, убежать. Но от них можно было убежать, а как убежишь от мальчишки, который живет рядом с тобой в одном доме?

Пока мама раздевалась и раздевала мальчишку, я решила спастись бегством. Я быстро надела пальто и стала надевать ботинки. У моих ботинок подошва оторвалась чуть не до половины. Но ничего другого у меня не было. Я торопилась. Мама меня остановила:

– Ты куда в таких ботинках? Ноги отморозишь.

– Я хочу покататься на санках.

Мама тяжело вздохнула.

– Подожди немного.

Она принесла какую-то ткань, разрезала её на два треугольника наподобие косынки и этими клочками привязала подошву к верхам ботинок. Проверила, не сильно ли сдавило ногу. В этом отношении всё было в порядке. Она снова вздохнула и отпустила меня на прогулку. Я взяла санки, которые сделал для меня папа, и бросилась из дома.

Едва я добралась до вершины горки, ко мне подошёл мальчишка, схватил верёвочку моих санок и стал вырывать её из моих рук. Мальчишка был старше меня и, конечно, сильнее. Я изо всех сил держала верёвочку, кричала и плакала, но он не унимался. Я знала, что если я упущу из рук веревочку, у меня не будет больше санок: мальчишки разобьют их общими усилиями, а потом убегут. Как раз в разгаре этой схватки я увидела нашего гостя выходящего из двери дома. Как я сумела его заметить в момент борьбы за мои санки, не знаю. А он тем временем твёрдой и неспешной походкой взобрался на горку, подошёл к моему обидчику и с силой ударил его в грудь кулаком. Тот не удержал равновесия, выпустил из рук верёвку и кубарем скатился вниз. А мой защитник также спокойно и равнодушно продолжил свой путь, даже не оглянувшись на поверженного врага.

Я с восхищением смотрела ему вслед. У меня есть брат! Он такой сильный и храбрый! Я больше не одна, и теперь никто не станет меня обижать.

Вот так я признала в этом странноватом мальчишке моего брата.

Как-то я сидела за столом и рисовала. Рим, так звали моего брата, подошёл ко мне и попросил дать ему один лист бумаги. Я вырвала листок и протянула ему. Он попросил разрешения порисовать моими карандашами. Я придвинула ему все карандаши, какие у меня были. Он принялся рисовать, почему-то часто смотрел на меня, словно разглядывал. Рисунок свой он оставил на столе и пошёл гулять.

Мама увидела этот рисунок и удивлённо меня спросила:

– Кто это нарисовал?

Я ответила.

Мама взяла рисунок и побежала к папе, который обедал в кухне.

– Ты посмотри, что нарисовал твой племянник!

Папа рассмотрел рисунок.

– Ну, молодец! Да это же Лора! Да, у этого парня явно талант художника. Это надо же так нарисовать! Да еще в таком возрасте!

Риму незамедлительно были куплены альбом, краски и кисточки. Его рисунки вызывали во мне восторг и за… зависть и прибавляли ещё больше уважения к нему. Мне очень хотелось сделать для него что-нибудь хорошее, но я не знала, что. Наконец, случай такой представился.

Однажды Рим привел к нам Олиного брата. Он был ровесником Рима. Игорь, так звали гостя, с гордостью показывал свой альбом с рисунками. Потом Рим показал ему свой альбом. Когда Игорь увидел рисунки брата, он помрачнел. Потом его настроение испортилось так, словно брат разлил на его рисунки чернила. А Рим не замечал его состояния и стал уговаривать его совершить взаимовыгодную сделку. Он говорил:

– Дай мне твою белую краску. Она тебе не нужна ведь, у тебя в альбоме белая бумага, а у меня серая. Мне без белой краски трудно рисовать. А я тебе дам всё, что захочешь.

Игорь раздражённо забрал свой альбом, резко сказал "Нет" и ушёл. Рим расстроился. Ему так стало грустно, что он даже гулять не пошел. И тут я решила прийти ему на помощь. Вечером, я, как бы между прочим, сказала маме:

– К нам сегодня приходил Игорь. Рим хотел выманить у него белую краску, но он не дал. А Риму трудно рисовать по серой бумаге без белой краски.

Мама мне ничего не сказала, но дня через два она подала моему брату новый набор акварели, в котором было два кирпичика белой краски. Увидев белую краску, Рим просиял. А я не удержалась, чтобы не похвалиться, что это я сказала маме о белой краске. Брат ничего мне не ответил, но посмотрел на меня таким благодарным взглядом, что я возликовала: я смогла, наконец-то, помочь ему. Наверное, с тех пор я поняла, какое счастье доставлять людям радость.

Вскоре после того, как Рим поселился у нас, его устроили в школу, предварительно купив всё необходимое: одежду, обувь портфель и учебники. Теперь он не выглядел огородным пугалом, а стал очень даже симпатичным мальчиком. Заодно и мне купили крепкие ботинки.

С этого времени у мамы возникли настоящие проблемы в воспитании племянника. Одно дело воспитывать девочку, тихую и послушную, и другое дело мальчишку подросткового возраста. Маму часто вызывали в школу из-за того, что Рим избивал одноклассников. После первого же вызова она с ним поговорила. Он ответил:

– Они сами лезут с дракой. А я что? Должен стоять столбом, когда они меня бьют? А когда я им отвечаю, орут, что я их избиваю. Избиваю, конечно, а что мне делать?

Мама только руками развела, не зная, что предпринять. Отец, вместо того, чтобы ей помочь, решил напомнить:

– Я говорил тебе, что у тебя будут сложности. Теперь не вздыхай. Терпи.

А мама поверила брату и подумала, что если он говорит правду, то рано или поздно всё само собой разрешится. И теперь, когда её вызывали в школу по этому поводу, она говорила, что опять с ним поговорит, но не говорила. Она была на его стороне. Рим был среднего для своих лет роста и не казался таким, который может за себя постоять. Но прошло время, драчуны убедились, что он не подходит на роль мальчика для битья. Он оказался сильным и ловким, а умение драться было у него в крови. Недаром же, повзрослев, он стал боксёром. И даже был чемпионом Москвы в среднем весе, где-то примерно в 57 году, точно не помню.

А когда мальчишки узнали, что он рисует не только лучше всех в классе, но и в школе, то совсем зауважали. Маму больше не вызывали. Рим сам решил конфликт с одноклассниками. Поддержав его, мама оказалась права.

А у меня тоже были проблемы. Не было зелёного карандаша. Я решила купить карандаш, но как? Рынок находился в пяти минутах ходьбы от нашего дома. Но надо было переходить не только через дорогу, но и через трамвайную линию. Я пристраивалась к прохожим, переходившим улицу, этим спасая себя от несчастного случая. Я часто проделывала это опасное для меня путешествие, но всё напрасно. Зелёного карандаша не было. Однажды Рим спросил меня:

– Зачем ты ходишь на рынок? Что ты там ищешь? Хоть бы мне сказала. Я бы тебя переводил через дорогу.

– У меня нет зелёного карандаша, – сказала я грустно. – А я люблю рисовать деревья, цветы, а синие листья мне не нравятся. Это не похоже на настоящие. Я хочу найти зелёный карандаш на рынке. А когда я его найду, попрошу маму купить его мне.

– Знаешь что? – Сказал Рим. – Ты нарисуй листок у цветка, закрась его жёлтым карандашом, а сверху закрась ещё синим.

– Это зачем? – удивилась я.

– Сделай так, а там увидишь.

Я немедленно приступила к проведению опыта. Нарисовала ствол дерева похожего на очень удлиненный треугольник, волнистые линии в разные стороны изображали ветви и пририсовала к ним листочки. Похоже было, что на моё дерево напал сильный ураган и сорвал почти все листья. Я видела, что это совсем не то, что я хотела нарисовать, но по-другому я не умела. Увы! Я не обладала талантом моего брата. Итак, я приступила к самому главному. Взяла жёлтый карандаш и закрасила один листочек. Потом взяла синий и ещё раз закрасила им тот же листик… И… От удивления я подскочила на стуле. Лист стал зелёным!! Мой брат волшебник! Больше не надо бегать на рынок, не надо переходить через опасные рельсы. У меня листья теперь будут зелёными!

Этот метод меня вдохновил. Поверх жёлтого цвета я наложила слой красным карандашом. Получился оранжевый! А что, если синий смешать с красным? Получился сиреневый. Только этот цвет мне не понравился, какой-то грязный. И всё-таки вместо четырех карандашей у меня стало семь! И это было благодаря моему брату. Он всё больше и больше вызывал во мне восхищение. И я всё больше чувствовала к нему доверие. А он никогда не обижал меня, относился ко мне покровительственно, как к младшей. Но мы не только помогали друг другу, но и что-то открывали друг для друга в этом мире.

Кто-то умер из соседей. Я спросила брата: "Почему люди умирают?"

Он ответил: "Все умирают."

– Как все? – с тревогой спросила я.

– А так, все… А ты думаешь, что ты не умрёшь?

– Конечно, нет.

Он усмехнулся:

– И ты умрёшь. Вот проживёшь 100 лет и умрёшь.

После этого страшного заявления он, по своей привычке, тут же убежал, оставив меня в полной растерянности и испуге "100 лет, – думала я, – а сейчас мне 6. 100 лет это не скоро" – успокоила я себя. Если бы я тогда знала, что срок жизни людей намного короче. А сам, мой любимый брат, проживёт всего 64 года.

Однажды я за что-то рассердилась на маму и сказала про неё что-то обидное. Рим неодобрительно отнесся к моим словам.

– Как ты можешь так говорить? У тебя такая хорошая мама. Если бы у меня была мама, я о ней никогда ничего подобного не сказал бы.

Я посмотрела на него исподлобья.

– Ты так говоришь потому, что у тебя её нет. А если бы была, ты бы тоже и сердился, и даже злился на неё иногда. А может быть и грубил бы.

– Он ничего не ответил, но посмотрел на меня так, словно я открыла для него нечто необыкновенное. Вот так понемногу зарождалась наша дружба на всю жизнь.

Как-то утром я проснулась, встала, прошлась по квартире, но брата нигде не нашла. В это время он всегда был дома. Было лето, и в школу он не ходил. Я с недоумением спросила у мамы:

– А где Рим?

Она ответила:

– Очень рано утром папа проводил его на вокзал. Он уехал в Москву. Теперь он будет жить со своим папой.

Эта новость меня ошарашила. Ведь я не слышала никаких разговоров об его предстоящем отъезде. Как же я теперь буду жить без брата? Я почувствовала вокруг себя пустоту. Мне захотелось не просто заплакать, мне захотелось разрыдаться. Но я понимала, что это бесполезно и сдержала слезы.

С Римом мы встретились лишь через шесть лет, когда он уже учился в художественном училище, а я закончила пятый класс. Он был разносторонне развитым человеком. Он закончил художественное училище, замечательно играл на гармошке. занимался в студии народного танца и в секции бокса. Он был всегда благодарен моим родителям, особенно моей маме. Говорил, что если бы не она, его жизнь была бы совсем другой. Имена моих родителей были для него священными. А мы продолжали дружить. И одно время наши дороги часто пересекались. Я сохранила о нём самые добрые воспоминания. Мама и Рим умерли в один год с разницей в два месяца.

Эвакуация

В 1947 году я слышала разговор моих родителей о какой-то ссуде, которую государство выдавало всем желающим построить собственный дом. Родители воспользовались ссудой и вскоре мой папа взял меня за руку и повел показать наш дом. Он был из красного кирпича, но планировка копировала деревенский дом-пятистенку с огромной русской печью. Внутренней отделкой ещё не начинали заниматься, но в кухне уже стоял длинный добротный деревянный стол и две лавки. Маме, исконно городской жительнице, дом не понравился и она очень обрадовалась, когда отец, однажды, пришел и сказал, что ему предложили работу в Калининградской области. Мама, не раздумывая, согласилась. Посёлок рыбаков и летчиков на берегу Балтийского моря!

Папа отправился на новое место жительства. А мы стали ждать, когда он обустроится и пригласит нас к себе.

И вот мы с мамой идём по улице Калининграда к папиному знакомому, который обещал приютить нас на ночь. И сразу же начались мои новые впечатления, к сожалению, не из приятных.

Мы шли по левой стороне улицы, а на правой я увидела высокий дом, правая сторона которого была разрушена бомбой. Груды разбитого кирпича вперемежку с деревянными обломками и осколками стекла веером разлетелись вокруг дома. Остов дома смотрел на мир выбитыми окнами, за которыми не видно было стены. Я ужаснулась. А как же жители? А если бы я была на их месте? Страшная картина, насколько позволяло мне моё детское воображение, предстала передо мной. Так вот какая она, война! И несчастный дом навсегда запечатлелся в моей памяти.