Мотыльки, порхающие над пламенем

Утром за нами приехал грузовик. Такой роскоши, как легковая машина, в распоряжении моего папы не было. Он встретил нас на пороге нашего нового жилища. Дом давно был покинут прежними его жильцами. Папа сделал ремонт, выложил две печки на русский манер и даже сделал ванну. Большая кухня, с окнами почти под потолком, выглядела непривычно и мрачновато. Стены двух смежных комнат были покрашены розовой краской с накатом более тёмного цвета и бордюром у потолка, тоже выглядели непривычно. Такой красоты я ещё не видела. Дом был на две семьи, с одной общей стеной и разными входами с противоположных сторон.

Папа объяснил, что в этом доме, также как и в других домах посёлка, жили немцы, но сейчас их эвакуируют в Германию. Эвакуация идёт медленно по мере подготовки их приема на новом месте. Немцы распродают свою мебель и всякую утварь необходимую в хозяйстве.

– Так что ты, – обратился он к маме, – сможешь купить у них всё необходимое.

– Папа, а ты покажешь мне море? – спросила я у папы о том, что интересовало меня больше всего.

–Да, конечно. И если не сегодня, то завтра обязательно.

Утром мама взяла меня с собой на рынок. Он находился за посёлком. Это место напоминало хорошо вытоптанный лес или старый парк. Среди деревьев немки разложили свои товары. Мама покупала чашки, блюдца, тарелки мелкие и глубокие, а также ножи, вилки, ложки. Предметы были разрозненные, одинаковых не было. Приходилось брать то, что есть. Среди них были и очень красивые предметы, особенно чашки и блюдца. Маме понравилось ведро. Ей хотелось знать, можно ли в нём хранить питьевую воду, достаточно ли оно чистое для этого. Но она не знала, как об этом спросить по-немецки. Она невольно стала оглядываться по сторонам, словно ища помощи. А немного раньше я заметила одного мужчину, который внимательно разглядывал мою маму. Теперь я понимаю, почему он так смотрел на неё. Моя мама была очень красивая. Большие глаза цвета морской волны, классический овал лица, прямой нос, красивые губы, тяжёлые светло русые косы и стройная фигура. Вот этот мужчина и пришел ей на помощь. Он спросил, что она хочет узнать. Мама объяснила. Мужчина обратился к продававшей женщине по-немецки. Та ответила и её ответ был переведён на русский: "Да, ведро чистое." Впервые в жизни я видела процедуру разговора через переводчика. Мне было очень странно, что люди не понимают языка друг друга. Мне кажется, что именно в этот раз во мне пробудилось желание изучать иностранные языки, что я и осуществила через пятнадцать лет.

Мама купила ведро и мы пошли домой. Дорогой я задала маме вопрос:

– Мама, я знаю, что такое лето и что такое зима, но я не знаю, что такое осень и весна.

Мы шли не торопясь, и мама стала мне объяснять:

– Сейчас осень… Ты видишь, кругом облетевшие с деревьев листья. Они разного цвета: жёлтые, красные, коричневые. Скоро деревья станут совсем без листьев, дни становятся все короче, ночи длиннее, а погода все холоднее. Это осень. Потом наступят настоящие холода и выпадет снег. Это зима. Но зима не вечна. Солнышко будет сильнее светить, дни снова станут длиннее, а ночи короче. Снег растает, побегут ручьи, на деревьях появятся молодые нежные листочки. И кругом всё будет в цветах, поля, леса, сады. Это весна. После весны наступит лето.

Меня удивило то, что мама не сказала мне обычное на мои вопросы: много будешь знать, скоро состаришься, а подробно всё объяснила. Я задумалась, почему вдруг так…

А после работы папа повел меня к морю. Море предстало передо мной совсем не таким, каким я его себе представляла. Передо мной простиралась серая бескрайняя равнина. Я была разочарована. Но папа мне объяснил:

– Сейчас стоят морозные ночи, и море начало замерзать.

Как много нового было вокруг меня в те незабываемые дни. И мой любознательный ум жадно поглощал невиданные до сих пор впечатления.

Да, особенно внимательно я присматривалась к немцам. Они спокойно ходили по посёлку и были такие же, как мы. Но я безошибочно их узнавала по стилю их одежды и по их напряжённым лицам. Они любили клетчатую одежду. Пальто, пиджаки, брюки на взрослых и детях часто были в клетку. Женщины в холодную погоду не носили платков, а повязывали на голову особым способом шарфы так, что затылок оставался открытым, а надо лбом завязывался широкий узел. Я потом много раз пыталась так повязать шарф, но у меня ничего не получилось.

Было уже темно и пора ложиться спать. Но папа спросил:

– Хочешь покататься со мной на машине?

Но кто же откажется от такого удовольствия? И я радостно согласилась. Прогулка была странноватая. Мы поехали в кабине грузовика. Остановились возле какого-то здания. В темноте его невозможно было рассмотреть. Вошли в тёмный коридор, затем в комнату, освещенную слабым светом электрической лампочки или керосиновой лампы. В помещении не было мебели, а по всему полу-лежали спящие люди. Шум пришедших людей заставил многих проснуться. Они терли заспанные глаза, пытаясь понять, кто же нарушил их покой. Женщина, которая была ближе к нам, вероятно, ещё не успела заснуть, поэтому быстрее всех поняла, что происходит. Увидев меня, она порылась в сумке, стоящей у изголовья и достала пряник и несколько конфет, которые протянула мне. Мне редко перепадали конфеты, поэтому я обрадовалась подарку. А папа начал беседовать с людьми. Он спросил, как они устроились, может быть кому-то нужна медицинская помощь. Может быть есть ещё какие-то пожелания. Никто ни на что не пожаловался. Тогда папа сказал:

– Конечно, удобств у вас здесь никаких нет. Хорошо, что здесь тепло натоплено. А завтра вас всех ждём в конторе. Будем расселять в освободившихся домах.

Это была новая партия переселенцев. В посёлке немцы встречались все реже, а русские постепенно занимали их дома. Всё проходило очень медленно.

Очень медленно налаживалась и культурная жизнь. Однажды вечером, после работы папа пригласил нас с мамой посмотреть спектакль. Помещение клуба больше напоминало большой сарай. На невысоком помосте расположилась ширма для кукольного спектакля. Представление началось. Я с восхищением смотрела на "живых" кукол. Но едва спектакль начался, как послышались возмущенные крики:

– Мы что, детсадовцы, чтобы нам кукол показывать!?

Крики подхватили и другие голоса. Что послужило причиной дальнейших событий, я не поняла. Казалось, что ни с того ни с сего, началась драка. Пьяные мужики лупцевали друг друга с остервенением. Кто-то, падая, опрокинул ширму кукольного театра. Актёры поспешно начали собирать вещи. А драка разрасталась, вовлекая всё новых желающих размяться. Прямо сцена из кино про дикий запад. Мне было жаль несостоявшегося представления. Но здесь было уже опасно находиться, и мои родители поспешили уйти.

На следующий день папа приготовил нам с мамой сюрприз. Развернул сверток и мы увидели большую копчёную рыбину. А в другом свертке лежала жирненькая аппетитная селёдочка. Копчёную треску отложили на завтра, а селёдку мама почистила, порезала тоненькими колечками лук, и мы приступили к трапезе. Я начала отказываться, потому что не любила селёдку и никогда её не ела. Мама уговорила попробовать селёдку ещё раз. Я нехотя, осторожно надкусила и удивилась: селёдка была такой вкусной, что я с удовольствием съела целых два куска. С тех пор я стала есть селёдку, но такой вкусной мне больше не попадалось. А вот треска мне сразу понравилась, и это блюдо было у нас почти каждодневным, впрочем, как и прежних жителей этого поселка. Ведь все печные трубы, как я слышала, были устроены специально для копчения рыбы.

Листья на деревьях опали, они устилали землю пышным ковром, шуршали под ногами, взлетали вверх от каждого порыва холодного ветра. Я ждала зимы: санки, игра в снежки, снежная баба. И, наконец, дождалась. Снег пошел крупными хлопьями и быстро спрятал под собою землю. Я побежала домой за санками. Но пока я искала санки, переодевалась в зимнюю одежду и выбежала на улицу, снег растаял. Я ждала, что в следующий раз снег будет лежать подольше, а потом и совсем перестанет таять до весны. Но настоящей зимы я так и не дождалась. Откуда мне было знать, что существует такое понятие, как морской климат.

Наступил Новый год. Мои новые подружки приглашали меня в гости. Я у них видела новогодние ёлки. Они были ярко разукрашены самодельными игрушками из цветной бумаги, мандаринами, орехами и конфетами в блестящих обертках. Я с завистью смотрела на этих красавиц. А почему у меня нет ёлки? Как-то на улице я увидела выброшенную ёлку. Вот здорово! У меня появилась возможность тоже иметь ёлку. Я втащила её в дом, начала украшать её снежинками из ваты. Ничего другого у меня не было. Но мама сказала:

– Зачем ты её притащила? Пора ёлок закончилась. Теперь их выбрасывают. Они осыпаются, от них только мусор. Тащи её обратно.

Мне было так обидно. Я бросилась бежать из дома, чтобы не видеть, как будут выбрасывать мою ёлку.

А на следующий день был небольшой праздник, день моего рождения. Ко мне пришли подружки, без подарков. Только одна протянула мне нитку с нанизанными на неё зелёными стеклянными бусинками. Бусы были старыми, но я и такому подарку была очень рада. Гости пили чай с пряниками, печеньем и конфетами. Ещё стояла большая тарелка с мандаринами, которые были нарасхват. Торт? Мы тогда и слова такого не знали. Таким был день моего рождения. В тот день мне исполнилось семь лет.

Наступила весна. Как жаль, что не было нашей настоящей русской зимы, со снегопадами, сугробами, морозами и метелями. Придёшь, бывало, с улицы, продрогшая от холода, с замерзшими пальчиками и носом, и тёплый дом кажется еще уютнее, чем прежде. А здесь весну узнаешь только потому, что деревья покрылись нежной зеленью. Мы с подружками отправились обследовать окрестности нашего поселка. Мы нашли овраг весь заросший большими деревьями и кустарником. Настоящий лес! Издали было видно, что земля в лесу была сплошь покрыта толстым слоем снега. Ура! Снег! Закричали хором: “Ура!" и побежали к лесу. Каково же было наше удивление, когда вместо снега мы увидели ослепительно белый ковер из подснежников. Их было так много и они росли так плотно друг к другу, что невозможно было пройти между ними, чтобы не придавить нежные цветы. По пологому склону мы спустились вглубь оврага. Там, на самом дне, мы увидели тонкий, очень прозрачный ручеёк. Он мелодично журчал. Я осмотрелась вокруг. Я никогда не была в лесу, и мне показалось, что я нахожусь в каком-то сказочном месте. И этот, неизвестный мне мир, восхищал меня. Запах нежной листвы, переливы ручейка, звонкоголосое пение птиц заворожили меня. Струи солнечного света, проникающие сквозь листву высоких деревьев, всё очаровывало меня и пугало своей новизной. Мы нарвали по букету цветов и пошли домой. Не успели мы дойти до дома, как цветы в наших руках завяли и осыпались. Мы каждый день ходили в лес, но цветов уже не рвали.

А меня ждали новые незабываемые впечатления. Море! Наконец-то я увидела его под синью летнего неба. Пляжем служила узкая песчаная полоска между морем и высокой отвесной стеной берега. Мама лежала на песке и смотрела на море. Меня же больше интересовала эта высокая стена.

– Мама, – спросила я, – эту стену специально сделали? Она такая высокая и ровная.

– Нет, эту стену сделало море своими волнами.

– Неужели волны бывают такими огромными?

– Бывают. Да еще какие! Ты помнишь, как был взбудоражен весь Пионерск? Это было совсем недавно, весной. На море был шторм, и волны были высотой с этот берег. Разъярённая вода не давала возможности рыбакам пристать к берегу. Люди метались по берегу, не зная, как помочь, а волны яростно разбивали о берег суденышко рыбаков. На берегу собрались их родные, они с ужасом смотрели на своих близких, которые гибли на их глазах. Матери и жены в истерике бились о землю. И никто ничего не мог сделать. Кто-то бросился на склад за канатом, но кладовщик не дал канат. Он сказал: "Вы его утопите или бросите, а я потом должен буду за него платить." Судно разбилось об этот берег, а рыбаков всех до одного унесло в море. Вот таким жестоким бывает это море.

Я смотрела на море и пыталась представить его разъяренным. И меня в дрожь бросало от услышанного. А сейчас передо мной расстилалось бескрайнее и почти спокойное море.

Вода была холодная. Волны были мне по пояс. Мы с девчонками плескались у берега, где вода была потеплее. А мама не решилась войти в воду. Да и никто не плавал.

Не успело забыться это трагическое событие (и могло ли оно забыться при жизни свидетелей?) как новое событие снова взбудоражило жителей посёлка. Разбился самолёт. Его мгновенно охватило пламенем, и лётчик не успел спастись.

Но жизнь продолжалась. Прогулки в лесу, редкие купания в море. Открылся кинотеатр и Дом культуры летчиков. Там были кружки для детей. Моя подруга посещала занятия балетного кружка. На своём дне рождения она показала, чему она уже научилась. Я была в восхищении. Мне очень захотелось также научиться танцевать. Я попросила маму:

– Мама, запиши меня в танцевальный кружок!

Но она равнодушно сказала:

– У тебя ноги кривые. Туда таких не берут.

Я обомлела: я уродина! Раньше я не задумывалась о своих ногах. Они были мне послушны. А тут я их внимательно осмотрела и ничего не поняла: ноги как ноги. Позднее я спросила у мамы, зачем она мне так сказала. От её ответа меня покоробило.

– Тебя надо было бы водить на занятия. Потом ждать, пока ты напляшешься, а мне не хотелось тратить время на эту ерунду.

Много лет спустя, так сложилось, что я узнала, что у меня были способности к танцам. А как в моей жизни мне не хватало умения танцевать!

Лето кончалось, и мама стала готовить меня в первый класс. Были куплены портфель, учебники, тетради в косую линейку, альбом, ручка, пёрышки, чернильница-непроливайка, коробка цветных карандашей. И мама поехала в Вильнюс заказывать в ателье платье для школы. Меня она с собой не брала, только сняла с меня мерки. Когда она поехала за готовым платьем, она спросила:

– Может быть тебе что-нибудь привезти?

Я попросила привезти мне пирожное. Я о нём только слышала, но никогда даже не видела. И мама привезла мне пирожное. Изощренная красота и необычный вкус этого кушанья запомнились мне навсегда.

Время шло медленно, так как я с нетерпением ждала дня, когда пойду в школу. И вот этот долгожданный день настал. Новенькое платьице из бордовой шерстяной ткани в клеточку, новенький портфель и новенький букварь, и всё остальное необходимое для учёбы. Мама берёт меня за руку и ведет в школу. Я не знаю почему, но мы опоздали и пришли в класс, когда все уже сидели на своих местах. Молоденькая учительница оглядела класс, ища для меня свободное место. И ничего другого не нашла, как посадить меня на самую заднюю парту, где сидели второгодники и даже третегодники. В то время и такие были. Они посмотрели на меня, как на забавную зверушку. А может быть, они задавали себе вопрос: "Эта кроха тоже третьегодница?" Эти мальчишки были намного выше меня, но я не испугалась. Ничто не могло мне испортить радость этого дня.

Я оглядела класс. Детей было много, человек 30. Некоторые девочки были одеты по-летнему в разноцветные ситцевые платьица, но пятеро были одеты… в школьную форму! О, как я им позавидовала! Правда, платья были всего лишь из сатина коричневого или синего цвета, но были на них и форменные чёрные фартучки. "Они пойдут по улице, – думала я, – и сразу все увидят, что они школьницы! А я, как малолетка из детского сада в своём бордовом платье без фартука."

Это было очень обидно. Одно утешало, что у меня в руках будет портфель. Это будет всё-таки знак того, что я ученица. После уроков я важно, не торопясь, отправилась домой. И вдруг увидела, как мне навстречу идёт моя мама. О, ужас! Она меня встречала, как маленькую! Я перебежала на другую сторону, сделала вид, что мамы не видела. Она не стала меня расстраивать и шла, наблюдая за мной издалека.

Дома я тут же приступила к выполнению домашнего задания. Я быстро сделала то, что было задано: палочки, кружочки, и очень жалела о том, что задали так мало.

На другой день меня пересадили на вторую парту напротив учительского стола. Моим соседом оказался полненький мальчик. Его, по-видимому, совсем не готовили к школе. Он не знал ни одной буквы, к тому же плохо их запоминал. Я же их уже все давно знала. Как пригодились мне игры с кубиками с нарисованными на них картинками и буквами. Мальчишка был очень застенчивый и не разговаривал со мной. Когда надо было писать, он открыл тетрадь, и я увидела вложенные в неё красивые картинки. Это были картинки явно немецкого производства, с обрезанными по рисунку краями и отделанные блёстками. Я не выдержала и попросила Мишу (так звали моего соседа) дать мне их посмотреть. Он подвинул мне картинки. Увидел, с каким интересом я их рассматривала, и спросил:

– Нравятся?

– Да. Очень красивые.

– Он неожиданно сказал:

– Возьми их себе.

Я почти онемела от такой щедрости и едва пролепетала: "Спасибо."

Но на следующий день он, опустив глаза и заикаясь, сказал мне:

– Меня дома очень ругали за то, что я отдал тебе картинки. Мне не жалко их, но мне велели их взять у тебя.

Я увидела, как ему было неловко и стыдно говорить мне всё это. Может быть, действительно, его ругали родители, может быть, он сам раскаивался в своей неожиданной щедрости? Но тогда я не подвергла сомнению его слова, мне его было жаль и я сказала, подвинув ему его картинки:

– Возьми, конечно, раз родители не разрешили.

Он нехотя их взял.

После этого случая мы с ним не обменялись ни одной фразой. И совсем не потому, что я на него обиделась. Я его ни в чём не винила, просто он был очень замкнутым ребенком. Учёба давалась ему с трудом. Когда его спрашивали, он морщил лоб, хмурил брови, пытаясь выудить из своей памяти хоть что-то, но ничего не получалось, и он, теряя последние крохи уважения к себе, молча садился, чувствуя себя униженным. Я же, наоборот, училось легко, с удовольствием. Я с радостью ходила в школу, с удовольствием готовила уроки. Мне очень хотелось ему подсказать ответ, но будучи "законопослушной" девочкой, я этого не делала. Ведь учительница сказала, что подсказывать нельзя. Я любила свою учительницу, и мне казалось, что и она любила меня.

В то время я не задумывалась над тем, где учатся немецкие дети. Ведь немцы еще не все были эвакуированы. Мы ходили в то здание, где когда-то учились они. А теперь? Я не была любопытной и не лазила по всей школе. К тому же я постоянно опаздывала и не могла их встретить до уроков. Вообще, русские и немцы не враждовали. Никто не искал дружбы друг с другом, но и стычек никаких не было. Холодное сосуществование. Только однажды, когда я проходила мимо старушки-немки, она окатила меня свирепым взглядом. Но она была в таком возрасте, когда такие взгляды предназначались, наверное, всем подряд.

Но однажды произошёл случай, который озадачил меня на долгие годы.

Мама с утра куда-то уходила и не могла провожать меня в школу. Она объяснила мне, показывая на стрелки часов: "Когда маленькая стрелка будет тут, а большая вот здесь, ты должна выйти из дома."

Всё понятно. Но я почему-то никак не могла выйти из дома вовремя и постоянно опаздывала. И в этот раз я шла в школу тогда, когда уже все дети были на уроке. Путь до школы проходил через железнодорожные пути. Я заметила на перроне толпу немцев, которые ожидали поезда. Я остановилась между рельсами и стала внимательно их рассматривать: "Такие же люди, как мы. Только одеты немного по-другому. Говорят непонятно. А так же, как мы стоят на перроне или сидят на своих узлах и чемоданах. Почему же они такие злые? Почему же они убивали нас? А нам пришлось убивать их? Почему?

Вдруг я увидела, как какой-то пожилой седовласый мужчина соскочил со своего чемодана, показал на меня вытянутой рукой и что-то прокричал людям на перроне. И вдруг все вскочили со своих мест, начали что-то кричать, махать руками, топать ногами. Ни один не остался в стороне от этого действа.

Я испугалась. Мне показалось, что вот сейчас они набросятся на меня и растерзают. Я бросилась бежать. Я бежала всё быстрее и мой портфель не успевал за мной и без конца стучал по моим пяткам. Я бежала и думала: "За что они так со мной? Я ведь всего лишь маленькая девочка. Я никого не убивала. Не я прогоняла их отсюда. Я ни в чём не виновата."

Запыхавшись, я ворвалась в тёмный коридор моей школы,

С опаской оглянулась на входную дверь, не преследуют ли меня немцы. Нет, никого. Немного успокоившись и переведя дыхание, я постучала в дверь класса. Дальше я ничего не помню.

Это было в последний раз, когда я видела немцев в посёлке. Но иногда я вспоминала этот случай у перрона и чем старше я становилась, тем больше поведение немцев не укладывалось в мою тогдашнюю детскую логику. Что-то здесь не так?.. Но что? Возможно ли восстановить в памяти то, что тогда было не замечено? А свидетелей нет, немцы далеко, а русских никого не было. Да, мне никогда не узнать правды. Ну, что ж…. Никогда, значит никогда… А сейчас передо мной стоит задача, как можно точнее описать собственные впечатления. Я сосредотачиваюсь на воспоминаниях.

И вот я снова чувствую себя маленькой девочкой. Я бегу в школу. Я опаздываю. Все ученики давно на уроке, на улице никого. Я подбегаю к железной дороге, я останавливаюсь между рельсами и смотрю на немцев, сидящих на платформе в ожидании поезда. А дальше… Я не могу понять, что происходит, я не могу это описать. То, что я сейчас расскажу, видит та маленькая девочка, которая стоит между рельсами или я, старая женщина, которая описывает эту историю?

Итак, я не успеваю погрузиться в свои размышления. О, ужас! От того, что я вдруг услышала, у меня теперешней волосы на голове зашевелились, мороз вздыбил кожу мурашками. О, боже! Какой кошмар! Позади себя я услышала грохот приближающегося поезда. Он мчался на всех парах, истошно гудел паровоз, пытаясь прогнать меня со своего пути, а я, погруженная в свои мысли, ничего не слышу. И вот тогда… Немцы, все как один, вскочили со своих мест, закричали, замахали руками, затопали ногами, в едином порыве пытаясь спасти меня от надвигающейся смертельной опасности. Наверняка, они кричали:

– Уходи, скорее уходи! Там поезд!

Но я не понимала немецкого языка и всё истолковала по-своему. Никто из них не смог бы добежать до меня, чтобы столкнуть меня с рельсов, так как не смогли бы добежать до меня раньше поезда. И всё-таки они добились своего. Я испугалась и побежала. Я пробежала всего каких-нибудь десять-пятнадцать шагов, как услышала характерный шум останавливающегося поезда. Всего несколько секунд отделяли меня от жуткой смерти под колесами поезда.

Эти люди, простые жители Германии, не по своей воле покидавшие родные места, забыв о вражде, в едином порыве спасали маленькую русскую девочку.

Да, вот она, правда! Так неожиданно открывшаяся почти каким-то мистическим образом спустя 70 лет. Я считаю, что с этой историей для меня закончилась война.

Я продолжала ходить в школу. Понемногу для меня раскрывалась тайна этих загадочных значков и закорючек, по которым водила я пальчиком, когда мне было всего два или три года, в своих книжках раскладушках, пытаясь понять, как могут они рассказывать интересные истории. Незаметно приблизился новогодний праздник. В этот раз папа принес в дом пушистую, очень красивую и стройную ёлку от пола до потолка. Мама дала мне деньги и послала купить елочные украшения.

В полутемном, похожем на сарай, магазине было много народу. Я встала в очередь. Когда я подошла к прилавку, там оставались только два ящика: один со свечками и один с ватными лимонами, очень похожими на настоящие. Я вздохнула, взяла пачку свечей и лимон. Даже самую маленькую ёлку невозможно было украсить такой малостью. Не нашлось и цветной бумаги, чтобы сделать флажки и цепи. Родители помогли прикрепить свечи и на этом успокоились. Как вспоминала я своего брата! Ах, если бы он был сейчас со мной, уж мы бы украсили ёлку! Но я была одна и ещё очень маленькая, чтобы решить такую задачу. Я набросала ватных снежинок и чуть не заплакала, снова почувствовав себя обманутой.

После зимних каникул наша учительница, поздравив нас с успешным освоением букваря, разрешила нам пойти в школьную библиотеку и выбрать себе книгу для чтения. Мне повезло, мне дали замечательную книгу "Золотой ключик, или приключения Буратино." Папа, посмотрев на книгу, сказал: "Разве можно давать такую толстую книгу ребенку, едва выучившему буквы? Да еще с таким мелким шрифтом. Она же не сможет её прочитать. Устанет и бросит."

Ошибался мой папочка. Я её прочитала и довольно быстро. Когда я прочитала последнюю фразу, мне захотелось еще раз хорошенько рассмотреть картинки. Я открыла первую страницу, прочитала первое предложение, и снова приключения деревянного человечка захватили меня. Я снова перечитала книжку до конца. И эту книгу я прочитала подряд четыре раза и только после этого отнесла её в библиотеку.

Я едва закончила третью четверть, как мои родители, по-видимому, по очень веской причине решили покинуть эти благодатные места. Как не хотелось мне покидать ставший родным наш дом, мою учительницу, мою школу. Мои родители знали, как я любила свою первую учительницу. Они купили для неё в подарок от меня огромную, толстую книгу с пьесами Островского. Галины Васильевны в тот день не было в школе, она болела. Мы навестили её дома. Принимая от меня подарок, она сказала: