A Pause in The Gemini Dialogue

Глава 1 Пекин

Вечерний свет, густой, как апельсиновый мармелад, медленно стекал с высоких окон особняка на улице Синьлэ, оставляя на полированном паркете длинные, томные прямоугольники. В воздухе гостиной второго этажа висела знакомая тишина – не пустая, а насыщенная, плотная, будто сотканная из мельчайших частиц пыли, танцующих в луче света, из запаха старого книжного переплета, воска для дерева и едва уловимого, прохладного аромата орхидеи, стоявшей в фарфоровой вазе на консоли.

Лон Шаорань сидел в своем привычном кресле у камина (камин был холоден, ибо стоял май). На коленях у него лежало открытое письмо. Бумага была плотная, с водяными знаками, а в левом углу красовалась строгая печать Университета Цинхуа. Он не читал уже в десятый раз – строки отпечатались в памяти. Он просто смотрел на иероглифы, словно пытаясь разглядеть за их официальной учтивостью истинный вес и очертания предстоящего пути.

Шелест шелкового халата нарушил тишину. В дверном проеме появилась мисс Яо. Она несла два фарфоровых пиала с чаем, движется бесшумно, как тень от облака.

– Опять погрузился в свои мысли, Шаорань? – её голос был низким, спокойным, точно звучал из самой сердцевины тишины дома. – Весь вечер на тебе лица нет. То ли прочитал дурные вести, то ли, наоборот, слишком хорошие.

Она поставила пиал на столик из черного дерева рядом с ним. Пар тонкой струйкой поднялся в прохладный воздух комнаты.

Лон Шаорань вздрогнул, оторвавшись от созерцания письма. Он аккуратно сложил лист, вложил его обратно в конверт и лишь потом поднял взгляд.

– Простите, мисс Яо. Я… получил сегодня письмо.

– Это видно, – она села напротив, поправив складки платья. Её взгляд, острый и в то же время мягкий, скользнул по официальному конверту. – Из Пекина. Чувствуется по стилю конверта. Официально и весомо. Не из Министерства ли?

– Хуже, – странная улыбка тронула уголки его губ. – Или лучше. Из Цинхуа.

В глазах мисс Яо вспыхнула искорка живого интереса, тут же погашенная привычной сдержанностью. Она кивнула, приглашая продолжить.

– Приглашают на консультационную работу. В проект, связанный с исторической урбанистикой. На полгода. Возможно, на год.

Он сделал паузу, ожидая её реакции. Этот дом, эта комната, эта тишина стали для него за два года не просто пристанищем, а своего рода коконом, позволившим залечить старые раны и вновь обрести почву под ногами. Мисс Яо была не просто хозяйкой. Она была хранительницей этого кокона.

– Цинхуа, – произнесла она, обдумывая. – Это большая честь, Шаорань. Твои исследования по Шанхаю 30-х годов произвели впечатление на нужных людей. Я всегда знала, что твоё место не только среди этих архивных полок.

– Вы… не против? – спросил он неожиданно прямолинейно, и в его голосе прозвучала несвойственная ему неуверенность. – Я имею в виду… наш договор. Аренда. Я могу…

– О, перестань, – мисс Яо отмахнулась изящным движением руки, и широкий рукав халата описал в воздухе плавную дугу. – Этот дом простоит и без тебя. А комнату на втором этаже я никому не отдам. Она твоя, пока ты захочешь. Вопрос в другом.

Она пристально посмотрела на него, и теперь в её взгляде не было ни тени хозяйки, только проницательность старого друга.

– Готов ли *ты* снова выйти в тот мир, Шаорань? Пекин – это не Шанхай. Там другой воздух. Другой ритм. Другие интриги. Цинхуа – это академический Олимп, но и гора, полная своих камнепадов. Ты бежал от суеты и… прошлых ошибок. Консультант в таком проекте – это снова быть на виду. На линии огня мнений.

Лон Шаорань взял пиал с чаем. Теплота фарфора проникла в ладони, согревая их.

– Я не бегу обратно в суету, – сказал он медленно, подбирая слова. – Я бежал от самого себя. От того, кем я стал. Эти два года здесь, в тишине вашего дома, с вашими книгами и вашими… молчаливыми уроками… – он сделал паузу, почтительно склонив голову, – они дали мне не просто крышу над головой. Они дали мне новую точку отсчета. Письмо из Цинхуа – это проверка. Приглашают не того сломленного человека, который приехал сюда, а того, кем я, возможно, снова стал. Или начинаю становиться.

Он отпил глоток чая. Аромат Лонцзина наполнил рот свежей горьковатой сладостью.

– Я боюсь, – признался он тихо, глядя на золотистую жидкость в пиале. – Боюсь снова ошибиться. Боюсь не оправдать доверия. Но больше я бощусь так и остаться человеком, который только и может, что прятаться в тихом особняке, боясь собственной тени.

Мисс Яо долго молчала, глядя на него. Потом её лицо озарила редкая, теплая, почти материнская улыбка.

– Тогда ты должен ехать. Страх – плохой советчик, но отличный индикатор. Он показывает, что дело стоит того. Твой страх сейчас – это не страх беглеца. Это страх человека, который снова что-то ценит. Свою репутацию, своё дело, свой дар.

Она поднялась.

– Пей чай. Он остывает. А завтра мы с тобой составим ответ. Вежливый, достойный, с благодарностью и четким согласием. И обсудим, что тебе взять с собой. В Пекине уже прохладно по вечерам, а воздух сухой. Тебе понадобятся другие вещи.

Она сделала шаг к двери, но обернулась на пороге, силуэт чётко вырисовываясь на фоне тёмного коридора.

– И помни, Шаорань, где бы ты ни был – в шумном Пекине или в забытой богом деревне – второй этаж этого дома останется твоим. Здесь всегда будет ждать твоё кресло, твои книги и чашка приличного чая. Не для того, чтобы ты бежал обратно. А для того, чтобы ты знал, что у тебя есть место, куда можно *вернуться*.

И, не дожидаясь ответа, она растворилась в полумраке коридора, оставив за собой лишь лёгкий шорох шелка и ощущение незыблемого покоя.

Лон Шаорань остался один. Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и впервые за весь вечер позволил себе не думать о страхах и сомнениях, а просто ощутить странное, щемящее чувство предвкушения новой дороги. За окном зажглись первые огни Шанхая, и тишина в комнате перестала быть просто отсутствием звука. Она стала полной, глубокой и, как никогда, живой.

Прошёл час. Прямоугольники вечернего света на паркете растворились, уступив место мягкому, бархатистому сумраку. Лон Шаоране зажёг лампу. Он сидел в темноте, и только тлеющая в пепельнице у его кресла сигарета отбрасывала на его неподвижное лицо призрачное, пульсирующее зарево. Мысли, сначала хаотичные, начали обретать форму плана: что взять, кому написать, как организовать работу на расстоянии. Тишина была теперь иного качества – заряженная, деятельная.

В дверь постучали. Стук был лёгкий, отточенный, но твёрдый – три чётких удара костяшками пальцев о полированное дерево. Мисс Яо никогда не входила без предупреждения.

– Войдите, – отозвался Шаорань, нащупывая в темноте выключатель настольной лампы.

Мягкий свет лампы с зелёным стеклянным абажуром залил угол комнаты, когда дверь открылась. На пороге стояла мисс Яо. Она успела переодеться. Вместо утреннего шелкового халата на ней было строгое платье из тёмно-синей камвольной шерсти, почти чёрное в этом свете, с высоким воротником и длинными рукавами. Её обычно свободно уложенные волосы были теперь собраны в тугой, безупречный узел на затылке, что резче очертило скулы и линию подбородка. Ни одной лишней детали, ни одной броши. Её лицо казалось высеченным из слоновой кости – спокойным, но лишённым той домашней мягкости, что была час назад. В руках она держала не чайный поднос, а небольшую визитную карточку.

– Извините, что беспокою, Шаорань, – её голос звучал ровно, но в нём появилась металлическая нотка, та самая, что появлялась лишь в случаях, касающихся не домашних, а внешних дел. – Тебя ждут внизу.

Она сделала небольшую паузу, оценивая его состояние в свете лампы.

– Это инспектор Ли. Он только что прибыл. Узнал, видимо, из своих каналов, о твоей поездке. Говорит, дело срочное и касается непосредственно Пекина.

Она протянула ему визитную карточку. Чистый, плотный картон. Иероглифы имени и должности отпечатаны строгим шрифтом.

– Он не просится наверх. Ждёт в приёмной. Но настойчиво просил тебя спуститься. Сказал… – она чуть заметно повертела карточку в пальцах, – что *вызывают*. И что он, как твой друг, рекомендует не откладывать. Более того, кажется, он собирается отправиться в Пекин вместе с тобой.

Слово «вызывают» повисло в воздухе тяжёлым, звенящим грузом, разбивая все только что выстроенные планы о консультациях и академических дискуссиях. Оно пахло не бумагой из Цинхуа, а чем-то другим – служебными кабинетами, холодным формализмом, неотложностью, которая не терпит вежливых отлагательств.

Лон Шаорань медленно поднялся с кресла. По его спине пробежал холодок, не имевший ничего общего с вечерней прохладой. Он взял карточку. Бумага была холодной.

– Вместе? В Пекин? – переспросил он, и его собственный голос показался ему чужим.

Мисс Яо лишь кивнула, её глаза в тени от лампы казались бездонными.

– Так он сказал. Похоже, твоё приглашение в Цинхуа, Шаорань, лишь вершина айсберга. Инспектор Ли, судя по всему, прибыл, чтобы показать тебе то, что скрыто под водой. И, боюсь, у тебя нет выбора, кроме как увидеть это собственными глазами.

Она отступила на шаг, давая ему пройти.

– Он ждёт внизу. Я распоряжусь, чтобы подали свежий чай. Но, думаю, вам обоим будет не до него.

Лон Шаорань кивнул, не говоря ни слова. Он быстро прошел в свою спальню, сбросил домашний халат и менее чем за пять минут облачился в темный костюм практичного кроя, белую рубашку без галстука и пальто. Вещи укладывать было некогда. Он лишь сунул в портфель паспорт, ноутбук и тот самый конверт из Цинхуа.

Спускаясь по широкой дубовой лестнице, он застегивал манжеты. Внизу, в холодноватой прихожей, освещенной лишь бра в виде стилизованных лотосов, его ждала мисс Яо. Она держала его шарф.

– Возьми. «В Пекине ночи холодные», —просто сказала она, протягивая ткань.

Он взял шарф, обмотал его вокруг шеи и на секунду задержал взгляд на ее невозмутимом лице. В ее глазах не было ни тревоги, ни любопытства, лишь глубокая, как колодец, внимательность.

– Мисс Яо, – сказал он, и голос его звучал неожиданно твердо. – Не ждите. И… выпейте за нас вечером чаю. Чтобы дорога была хорошей.

Она едва заметно улыбнулась уголками губ – скорее тенью улыбки.

– Обязательно. И ты передай, пожалуйста, инспектору Ли, чтобы он за тобой присматривал. Он знает, что я имею в виду.

Лон Шаорань кивнул, повернулся и решительно толкнул тяжелую дубовую дверь.

Ночной воздух Шанхая, влажный и пропахший речной водой, дальними выхлопами и ароматом цветущей жимолости из чьего-то сада, ударил ему в лицо. У тротуара, прямо под старинным фонарем, стояло то, что никак не вязалось с тишиной этого переулка: новенький, массивный черный «Гелик» (G-Class) угловатых форм, с темными стеклами. Мотор работал на холостых, издавая низкое, нетерпеливое урчание, похожее на рычание прикованного зверя.

Задняя дверь со стороны тротуара распахнулась, и из темного салона донесся знакомый, немного хрипловатый голос:

– Садись, Шаорань. Любуешься? Потом. Сейчас дорога каждая секунда.

Внутри, в слабом свете приборной панели, угадывалась коренастая фигура в простой куртке. Инспектор Ли.

Лон Шаорань бросил последний взгляд на освещенный парадный вход. В дверном проеме, как китайская кукла в витрине, все так же неподвижно и прямо стояла мисс Яо. Он махнул рукой, не в силах разобрать, увидела ли она этот жест, и нырнул в салон.

Дверь захлопнулась с глухим, герметичным щелчком, отрезав мир особняка с его тишиной, запахами и покоем. Машина рванула с места так резко, что Шаораня вдавило в кожаное сиденье. «Гелик» с рычанием вырвался из тихого переулка на освещенную набережную, его мощные фары рассекали ночную влажную дымку, устремляясь к сияющим огнями вокзала Хунцяо. В салоне пахло кожей, холодным металлом и слабым, тревожным запахом службы, который Лон Шаорань давно забыл.

Хонкьяоский вокзал встретил их оглушительной какофонией звуков. Казалось, весь Шанхай сбежался сюда, торопливый, потный, нагруженный чемоданами на колесиках, коробками, тюками. Голоса сливались в сплошной гул, в котором невозможно было разобрать слов – лишь вопли, призывы, плач детей, металлические объявления дикторов, заглушаемые ещё более громкой ответной реакцией толпы. Воздух был густым и тяжёлым – от пота, еды из ларьков, выхлопов с улицы и пыли, поднятой тысячами ног.

Лон Шаорань, привыкший к тишине кабинета, на секунду замер, оглушённый этим валом. Но крепкая рука инспектора Ли грубо взяла его под локоть и повела сквозь людской поток, как ледокол через торосы. Ли не пробивался, он *расчищал* себе дорогу – не силой, а какой-то неоспоримой, мрачной энергией, исходящей от его плотной фигуры. Люди невольно расступались.

У кассы была давка, но Ли, не церемонясь, прошёл прямо к окошку, коротко показав в щель между стеклом и турникетом своё удостоверение. Женщина-кассирша, взглянув на него, а затем на его спутника, мгновенно перестала возражать и, щёлкая клавишами, выдала два билета. Ближайший поезд на Пекин, отправление через сорок минут. С местами.

– Платформа восемь, – отрывисто бросил Ли, разворачиваясь, и снова поволок Шаораня за собой, теперь уже к эскалаторам, ведущим к длинным, как туннели, перронам.

На платформе было немногим тише. Шипение пневматики, гулкие шаги по бетону, переклички проводников. Они нашли свой вагон – не «шанхайский» скоростной поезд с мягкими креслами, а старый, сетечный, с купе. Именно такой подходил для разговора.

Забравшись в купе, которое, к счастью, оказалось на четверых, но кроме них было пустым, Ли бросил свой потертый рюкзак на нижнюю полку и щелкнул замком. Лон Шаорань молча поставил портфель.

– Чай? – спросил Ли, доставая из рюкзака металлическую флягу и два складных стаканчика.

– Позже. Сначала говори, – устало опускаясь на полку напротив, сказал Шаорань. Шум вокзала, теперь приглушённый, всё ещё стоял в ушах.

Инспектор Ли налил темного, крепкого чая, поставил стаканчик перед Шаоранем и сел, тяжело вздохнув. Его лицо при свете плафона в купе казалось ещё более изборождённым морщинами, чем раньше.

– Твоё приглашение в Цинхуа – не случайность, Шаорань, – начал он, не глядя на собеседника, а уставившись в стойку стаканчика. – Вернее, случайность для тебя. Для других – часть плана. Точнее, приманка.

Лон Шаорань почувствовал, как холодок у него внутри, появившийся в особняке, снова сжал ему горло.

– Какая приманка? Для кого?

– Для тебя самого, – резко поднял на него глаза Ли. – Ты нужен в Пекине. Но не как консультант по истории. А как свидетель. Как человек, который кое-что знает о старых связях между шанхайским капиталом тридцатых и некоторыми… структурами в столице. Структурами, которые сейчас очень активно пытаются переписать историю под себя. Твой академический доклад – лишь ширма. Им нужен ты. Твоё имя, твоя репутация человека, сбежавшего от системы, чтобы теперь его вернуть и показать: смотрите, он с нами работает.

– Кому «им»? – голос Шаораня звучал сдавленно.

– Людям из очень высоких кабинетов. Чьи фамилии не произносят вслух даже в таких купе, – отхлебнул чаю Ли. – Меня вызвали, потому что я знаю тебя. И знаю твоё дело. То самое, старое. Они думают, что могут надавить, пригрозить тебе тем прошлым, чтобы ты сейчас молчал и кивал. А я здесь для того, чтобы сказать тебе: у тебя есть выбор. Но чтобы его сделать, ты должен увидеть всё своими глазами. Поехать со мной не как учёный, а как… как ты сам, Лон Шаорань. Со всеми своими старыми грехами и новой, хрупкой, честностью.

За окном раздался протяжный, тоскливый гудок другого состава. Их поезд ещё стоял.

– Почему ты? – спросил Шаорань. – Почему ты рискуешь?

Ли усмехнулся, и это было похоже на скрип ржавой двери.

– Потому что два года назад, когда ты упал на самое дно, я мог бы тебя добить по приказу. Но не стал. Увидел в тебе не преступника, а сломленного человека. Я дал тебе шанс сбежать в тишину этого особняка. Теперь этот шанс кончается. И я пришёл, чтобы дать тебе другой – не бежать, а встретиться с этим лицом к лицу. С моей помощью. Или без неё. Решай сейчас.

Лон Шаорань взял свой стакан. Рука не дрожала. Он выпил чай залпом. Горький, обжигающий, он вернул его к реальности этого купе, этого поезда, этой неумолимой дороги.

– Я уже решил, когда сел в твой «Гелик», – тихо сказал он. – Я еду. Но не как их марионетка. И не как твой подопечный. Я еду как Лон Шаорань. И если моё прошлое – ключ, то я использую его, чтобы открыть не ту дверь, которую они ждут.

Инспектор Ли долго смотрел на него, потом медленно кивнул.

– Ладно. Тогда выпьем за дорогу. И договоримся об одном: в Пекине ты слушаешься меня. Не всегда, но когда я скажу «молчи» – ты молчишь. Когда скажу «беги» – ты бежишь. Договорились?

– Договорились, – сказал Шаорань.

Снаружи прозвучал final boarding call для их поезда. Двери с грохотом начали закрываться. Мир особняка мисс Яо, тихий и упорядоченный, остался там, в шумном, безумном Шанхае. Впереди был лишь гул колёс, тусклый свет вагона и тёмные поля за окном, уходящие на север, к столице.

Путешествие оказалось сном наяву, вырванным из ткани времени. Двухэтажный скоростной поезд, бело-синяя пуля, промчался через 1300 километров за считанные часы, превратив ландшафт за окном в смазанную акварель: сначала влажные рисовые поля и каналы Цзяннани, затем более жёлтые, плоские равнины, и, наконец, утром – чёткие, сухие линии предместий Северного Китая.

Ли спал урывками, сидя прямо и держа флягу с чаем на коленях, будто даже во сне не выпуская её из рук. Лон Шаоране сомкнул глаз. Он смотрел в тёмное стекло, где отражалось его собственное бледное лицо, накладывающееся на мелькающие огни, и думал о словах инспектора. «Приманка». «Свидетель». Его тихий кабинет в особняке мисс Яо казался теперь не просто укрытием, а иллюзией, которую кто-то терпеливо позволял ему строить, чтобы в нужный момент разрушить.

Когда поезд начал замедлять ход, объявив о приближении к Южному вокзалу Пекина, Ли встряхнулся, как медведь после спячки, и протёр лицо ладонями.

– Ну, встречай, – хрипло произнёс он, глядя в окно. – Столица.

Пекин вышел навстречу не шумом, а *масштабом*. Если Шанхай был вертикальным, тесным, лихорадочно бьющимся сердцем, то Пекин раскинулся горизонтально, величаво и спокойно под низким, бледно-голубым небом. Воздух здесь был другим – сухим, прозрачным, с едва уловимым привкусом пыли и далёкого угольного дыма. Он не обволакивал, а обнимал прохладой, даже сейчас, утром.

С вокзала они вышли не в хаотичную толчею, а на широкие, прямые как стрела проспекты, где движение было мощным, упорядоченным потоком. Ощущение было иное – не давление миллионов тел, как в Шанхае, а давление *истории* и *власти*. Оно витало в воздухе, исходило от массивных серых зданий сталинской архитектуры, от невероятной ширины тротуаров, от строгих, квадратных форм новых небоскрёбов вдали.

Над всем этим парило небо – огромное, не по-шанхайски высокое, кажущееся бесконечным. Солнце светило ярко, но без той влажной, душной ласки, что была на юге. Его свет был чётким, резким, отбрасывающим глубокие, чёрные тени.

– Сухой как в печи, – пробормотал Ли, закуривая сигарету и щурясь на солнце. – И ветер с запада нагонит ещё песка. Не Шанхай ваш, с его туманами.

Он поймал взгляд Шаораня, изучавшего панораму.

– Нравится? Величественно, да? – в его голосе прозвучала горькая ирония. – Здесь всё величественно. И расстояния, и здания, и замыслы. И ошибки, Шаорань. Ошибки здесь тоже становятся величественными. Потом их приходится расчищать таким, как мы.

Он отбросил окурок, раздавил его каблуком и кивнул в сторону очереди такси.

– Моя командировка на месяц. Твоя – пока неизвестно на сколько. Сегодня ты отдохнёшь в гостинице. Завтра – первая встреча в Цинхуа. Просто консультант. Ничего не знай, ни о чём не догадывайся. Смотри, слушай, кивай. А я буду рядом. Наблюдать. За тобой и за теми, кто будет наблюдать за тобой. Понял?

Лон Шаорань молча кивнул. Он вдохнул полной грудью этот сухой, холодный воздух Пекина. В нём не было запаха жасмина из сада мисс Яо. Здесь пахло будущим. И будущее это было огромным, безликим и абсолютно непредсказуемым. Он почувствовал себя песчинкой, занесённой ветром к подножию гигантской, древней стены. Стена молчала, но её тень уже легла на него длинной и холодной полосой. Путешествие кончилось. Начиналась игра.

Они не стали ловить такси. Инспектор Ли, ведомый каким-то внутренним чутьём, направился к остановке и практически втолкнул Шаораня в подошедший автобус № 331. Тот был битком набит людьми, пахнущими утренней спешкой, баоцзы и по́том. Их болтовня, резкие и звонкие пекинские акценты, оглушали после тишины купе. Лон Шаорань молча держался за поручень, наблюдая, как за окном проплывают циклопические развязки, стройки за синими заборами и вдруг – островки старого города с серыми стенами «сыхэюаней».

Отель оказался невысоким, современным зданием из стекла и бетона, затерявшимся в тени вековых платанов в переулке неподалёку от западных ворот кампуса Цинхуа. Место было тихое, почти незаметное, что, как понял Шаорань, вполне устраивало Ли.

В холле с холодным кондиционированным воздухом и безликой музыкой за стойкой ресепшена их встретила девушка. Ей на вид было лет двадцать, не больше. У неё было открытое, миловидное лицо с большими, будто удивлёнными глазами, аккуратно подстриженная чёлка и улыбка, которая казалась искренней и профессиональной одновременно. Она была одета в строгий тёмно-синий костюм, но на лацкане пиджака поблёскивала крошечная, стильная брошь в виде бабочки.

– Добро пожаловать, господин Лон, господин Ли, – сказала она, и голос у неё был звонкий, чистый, как колокольчик. – Ваши номера готовы. Всё оформлено согласно брони. Позвольте мне вас проводить.

Она вышла из-за стойки, и её движения были удивительно лёгкими и грациозными. Она провела их к лифту, нажала кнопку, и всё это время её улыбка не сходила с лица. Ли молча наблюдал за ней тяжёлым, оценивающим взглядом.

Номера были на одном этаже, через стенку. Стандартные, чистые, безликие: два кровати, рабочий стол, телевизор, мини-бар. Окна выходили во внутренний тихий дворик. Девушка вручила им карточки-ключи, ещё раз вежливо склонила голову.

– Если что-то потребуется, я всегда на ресепшене. Меня зовут Сяо Вэнь. Желаю вам приятного пребывания в Пекине.

И с тем же лёгким шорохом платья она исчезла.

Ли зашёл следом за Лон Шаоранем в его номер, прикрыл дверь и осмотрелся беглым, привычным взглядом, будто проверяя периметр.

– Удачненько устроились, – проворчал он, подходя к окну и чуть раздвинув жалюзи. – Институт в пяти минутах ходьбы. И тихо. Слишком тихо.

Он обернулся к Шаораню, и его лицо стало серьёзным.

– Ну что, учёный, удачи завтра. Иди в институт, знакомься, делай вид, что горишь своим консультационным проектом. Будь любезен, внимателен и немножко наивен. Идеальный приглашённый специалист.

Он сделал паузу, и его голос понизился, стал почти шепотом, но от этого – ещё более весомым.

– Но не забывай, что там, за этими стенами из красного кирпича и в этих библиотеках, тоже есть своя тайна. Не академическая. Та, из-за которой тебя сюда и заманили. Ты будешь на виду. Я буду рядом, чтобы прикрыть тебя, если начнётся… непредвиденное.

Ли кивнул в сторону окна, в направлении, противоположном кампусу.

– И к слову, районный отдел полиции – в двух кварталах отсюда. Совсем рядом. Это и хорошо, и… не очень. Помни об этом.

Он хлопнул Шаораня по плечу, жестко, по-солдатски.

– Отдыхай. Завтра – первый раунд.

Инспектор Ли вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Лон Шаорань остался один в центре безликой комнаты. Тишина здесь была иной, чем в особняке мисс Яо. Она была пустой, купленной, временной. Он подошёл к окну. Во дворике ни души. Где-то вдали гудел город. А где-то совсем рядом, за стенами, в тени вековых деревьев кампуса Цинхуа, ждала тайна, ради которой его выманили из шанхайского укрытия. И единственным якорем в этом незнакомом море был угрюмый инспектор в соседней комнате и холодное знание, что отдел полиции – «совсем рядом».

Оставшись один, Лон Шаоране сразу лёг. Он методично, почти автоматически распаковал необходимый минимум: бритву, зубную щётку, сменную рубашку. Повесил в шкаф пальто, поставил на стол портфель с письмом из Цинхуа. Безликая комната от этих действий не стала уютнее, но обрела призрачные черты временной территории, поля предстоящей битвы, где каждая вещь должна быть на своём месте.