Осовец Атака Мертвецов

Она заметила его лишь тогда, когда поднялась, чтобы отдать кружку санитару. Её взгляд скользнул по нему, по свёрткам в его руках, и в её усталых глазах не вспыхнуло ни удивления, ни раздражения. Было лишь ожидание очередного делового предложения.

– Сестра милосердия, – начал он, и его голос прозвучал тише обычного, чтобы не нарушать царившую здесь тяжёлую атмосферу. – Мне нужно обсудить с главным врачом и с вами один вопрос. По маскировке.

Она молча кивнула и жестом пригласила его следовать за собой в небольшую канцелярию, служившую кабинетом начальнику медслужбы. По пути она ни на секунду не прекращала работать – поправила повязку на руке солдата, бросила взгляд на температуру у другого.

В канцелярии стоял пожилой полковник-врач, с лицом, испещрённым морщинами усталости. Кирилл кратко изложил суть: воздушная разведка, риск обнаружения и бомбардировки, необходимость укрыть светлые крыши бараков и разбить вокруг макеты, имитирующие разрушения.

– Ваша идея разумна, поручик, – медленно проговорил полковник, снимая очки и протирая глаза. – Но где взять силы? У меня люди падают с ног. Все руки нужны здесь.

– Силами сапёров, – тут же ответил Кирилл. – Мне нужно только ваше разрешение и совет – где именно разместить ложные воронки, чтобы они выглядели правдоподобно с воздуха. И чтобы не мешать подвозу раненых.

В разговор молча вмешалась Ли Цзи. Она подошла к висевшей на стене схеме лазаретного городка и ткнула своим всегда точным пальцем в несколько точек по периметру.

– Здесь. И здесь. Подвоз будет идти по центральной аллее. Эти же участки хорошо просматриваются из окон перевязочных. Мы сможем контролировать обстановку.

Её предложение было не просто согласием – оно было конструктивным, основанным на глубоком знании логистики её собственного царства. Кирилл почувствовал прилив странной гордости. Они снова были соавторами.

– Именно так я и думал, – кивнул он, встречая её взгляд.

На этот раз её глаза не опустились сразу. Они задержались на нём на лишнюю секунду, и в их тёмной глубине он прочёл не одобрение и не признательность, а нечто новое – редкое, почти невидимое согласие. Молчаливое признание того, что он мыслит верно. Что он – свой. Не назойливый поклонник, а часть общего фронта, часть механизма обороны, на который можно положиться.

– Хорошо, – резко сказал полковник, надевая очки. – Согласовано. Действуйте, поручик.

Кирилл вышел, чувствуя на своей спине её спокойный, профессиональный взгляд. Он нёс не только разрешение на работу. Он нёс с собой ту хрупкую, безмолвную нить понимания, что протянулась между ними посреди этого нарастающего ада. И это придавало его шагу новую, несокрушимую твёрдость. Война приближалась, но теперь он знал – он будет сражаться не в одиночку.

Этот её комментарий – сухой, прагматичный, лишённый и тени поэзии – подействовал на Кирилла как ушат ледяной воды. Его мысленный полёт, в котором он уже видел с воздуха искусно замаскированные крыши и вводящие в заблуждение вражеских лётчиков ложные воронки, резко пошёл на посадку. Он буквально физически ощутил, как его инженерное воодушевление наталкивается на суровую, неприкрашенную правду её мира.

– Вы правы, – тут же выдохнул он, и в его голосе не было обиды, лишь быстрое, трезвое переосмысление. Его взгляд автоматически скользнул по переполненному коридору, по людям, сидящим на полу. – Абсолютно правы. – Он повернулся к начальнику медслужбы. – Господин полковник, прошу прощения. Я поставлю вопрос иначе. Мои сапёры могут помочь и с размещением дополнительных коек. Собрать нары, организовать пространство. Маскировка – вопрос следующих дней. Первоочередная задача – чтобы люди не лежали на голых досках.

Он снова посмотрел на Ли Цзи, но теперь уже не ища одобрения, а сверяя с ней свои новые, скорректированные приоритеты. В её глазах он поймал тот самый, редкий отсвет – не теплоты, а краткого, делового согласия. Её кивок был почти незаметен, но для него он значил больше пространных речей.

– Это будет практичнее, поручик, – тихо сказала она, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучала не просто констатация, а нечто, похожее на слабое облегчение. Её мир – мир непосредственных человеческих страданий – требовал не хитроумных камуфляжей, а простых досок и гвоздей.

И Кирилл понял. Понял окончательно. Его гений должен был служить не абстрактной идее обороны, а этой вот грубой, насущной необходимости. Чтобы растопить лёд её сердца, нужно было не поражать её сложными решениями, а молча, день за днём, решать самые простые и самые страшные проблемы её будней. Сначала – нары, чтобы не было холодно и унизительно. Потом – вода, чтобы было что пить и чем промывать раны. И лишь потом – маскировка, чтобы всё это не разнесло в щепки с небес.

Он вышел из лазарета, и его инженерный ум уже лихорадочно перестраивался, отбрасывая элегантные, но второстепенные схемы и выстраивая новые, простые и жёсткие, как правда войны. Его любовь, если это была любовь, сбросила последние намёки на романтизм и облачилась в суровые, рабочие одежды. Теперь он знал, как подойти к её сердцу – не с цветами и стихами, а с молотком, пилой и мешком гвоздей, чтобы сколачивать для неё тот самый прочный, надёжный тыл, в котором она так нуждалась.

Возвращаясь с лазарета, Кирилл замечает перемену, тихую, но зловещую. По пыльной дороге, идущей вдоль крепостного вала, тянутся подводы. Скрипят неподаванные колёса, слышен плач детей и отрывистые, тревожные окрики возниц. Местные жители, почуяв недоброе, как перелётные птицы перед штормом, потихоньку снимаются с насиженных мест. Гонят скот – тощих коров и овец, грузят на телеги узлы с пожитками. Их испуганные, усталые лица – первая по-настоящему тревожная нота, звучащая громче любых газетных заголовков.

А заголовки тем временем становятся всё крупнее и зловещее. Телеграф приносит обрывочные, но навязчивые новости: ультиматумы, ответные ноты, разрыв дипломатических отношений. В офицерском собрании уже не говорят о «дипломатическом скандале». Теперь в разговорах, прерываемых тягостным молчанием, всё чаще и чаще звучит тяжёлое, как свинец, слово – «мобилизация».

Кирилл ловит себя на том, что его планы, ещё недавно казавшиеся ему грандиозными абстрактными упражнениями, вдруг обрели страшную, осязаемую весомость. Каждый расчёт, каждая линия на чертеже – это уже не теория, а будущая стена, за которую будут цепляться жизни тех самых солдат, что сейчас маршируют по плацу, и тех беженцев, что бредут по дороге.

Словно гонимый внутренним двигателем, он с удвоенной, лихорадочной энергией бросается проверять только что возведённые укрепления. Он не просто осматривает их – он испытывает. Стучит молотком по свежеуложенному бетону, вглядывается в стыки между старыми и новыми стенами, заставляет сапёров проливать водой откосы, проверяя дренаж. Его ум, опережая события, уже рисует картину артобстрела: где лягут снаряды, куда полетят осколки, выдержит ли эта балка прямое попадание.

Его взгляд, скользя по серым бетонным стенам, снова находит вдали здание лазарета. И теперь это не просто здание. Это – пункт назначения. Конечная точка, куда хлынет кровавая река с передовой, которую ему поручено сдержать. И в его работе, в каждом вбитом гвозде, в каждом мешке цемента, есть теперь не только долг перед Империей, но и глубоко личная, молчаливая клятва. Клятва сделать всё, чтобы эта хрупкая цитадель милосердия, где царит её спокойная, яростная воля, устояла в грядущем аду. Лето ещё в разгаре, но его красота стала зловещей, и каждый новый день приносил с собой запах не сена и полевых цветов, а пыли, пота и страха – первых предвестников великой бури.

Дни стали похожи на разорванные листы календаря, которые ветер надвигающейся войны швырял в лицо. Каждое утро начиналось не с петухов, а с гула моторов и лязга гусениц – к крепости подходили первые эшелоны с техникой, орудиями, ящиками снарядов. Пыльное марево над дорогами уже не рассеивалось к полудню – оно висело постоянно, как дым после пожара.

Кирилл, стоя на командном пункте одного из фортов, смотрел, как сапёры по его чертежам опутывают подступы к крепости колючей проволокой. Не той, что предписывал устав, а той самой, многорядной, в несколько ярусов, о которой он когда-то спорил с Зарубиным. Теперь полковник молча наблюдал за работами, его лицо было каменной маской. Спорить было уже не о чем – учебники кончились. Начиналась практика.

Война перестала быть абстракцией. Она обрела запах – пороха, машинного масла и пота тысяч людей, сгрудившихся в окопах и казармах. Она обрела звук – бесконечный гул голосов, ржание лошадей, металлический лязг затворов. Она обрела вкус – пыльный, с примесью железа, как будто в воздухе уже висела взвесь будущей крови.

И его планы, его «динамический организм» обороны, больше не были чертежом. Они становились плотью. Каждый врытый в землю столб с колючкой, каждый замаскированный пулемётный гнезд, каждый метр прорытой траншеи был нервом этого организма. Кирилл ходил по этим нервным окончаниям, проверяя, тестируя, внося последние коррективы. Его ум работал с холодной, почти машинной точностью, но внутри клокотала странная смесь – страх, ответственность и какое-то исступлённое, горькое торжество. Его теория, его дерзкий вызов маститым профессорам вот-вот должен был пройти проверку реальностью. Ценой тысяч жизней.

Он подошёл к новому убежищу, построенному по его расчётам – низкому, приземистому, с мощными рёбрами жёсткости из стальных швеллеров. Витковский, встретив его у входа, молча протянул ему обломок кирпича. Кирилл взял его, почувствовав шершавую тяжесть в руке, и отшвырнул в бетонную стену. Глухой, короткий удар. Ни трещины, ни скола.

– Крепко, – только и сказал капитан. В его глазах читалось то же, что и у Кирилла, – не радость, а суровое удовлетворение от хорошо сделанной работы, от которой теперь зависело слишком многое.

Кирилл кивнул, глядя на серую, неприступную громаду. Где-то там, за горизонтом, уже гремели первые залпы Великой войны. Скоро её дыхание докатится и сюда, до стен Осовца. До его стен. И он, Кирилл Львов, бывший юнкер, гениальный теоретик, был готов встретить её не с пером в руке, а с ответственностью командира, чьи идеи вот-вот должны были столкнуться с огнём и сталью. И где-то в глубине души, под всеми этими мыслями, теплился одинокий, но не гаснущий огонёк – образ женщины в белой косынке, ради которой он был готов превратить эту крепость в неприступную твердыню.

Вечерняя заря, багровая и зловещая, как отблеск далёкого пожара, заливала крепость. Воздух, ещё недавно наполненный рёвом моторов и лязгом металла, на мгновение застыл, густой и тяжёлый. В этой внезапной тишине, нарушаемой лишь далёким лаем собак да редкими окриками часовых, было что-то пророческое.

Кирилл обходил последний на сегодня участок – только что завершённую сеть траншей перед Центральным фортом. Его сапоги вязли в свежевскопанной глине. Он шёл медленно, почти торжественно, проводя рукой по шершавому бетону амбразур, проверяя пальцем натяжение колючей проволоки. Это был не просто осмотр. Это было прощание с миром, который он создал. Завтра этот мир должен был подвергнуться испытанию огнём.

Его мысли текли с холодной ясностью. Он вспоминал каждую деталь: сопротивление грунта, предел прочности балок, угол обстрела каждого пулемёта. Его разум, этот великолепный механизм, работал безупречно, отсекая всё лишнее – страх, сомнения, даже усталость. Оставалась только формула. Формула обороны. Формула выживания.

Он остановился у одного из новых пулемётных гнёзд, врытых в землю и прикрытых стальным колпаком. Витковский, как тень, возник рядом.

– Завтра, наверное, проверим в деле, – глухо произнёс капитан, глядя в сторону границы, где уже сгущались сумерки.

– Проверим, – коротко бросил Кирилл.

В его голосе не было ни бравады, ни страха. Была констатация факта. Его теория, его чертежи, его бессонные ночи – всё это завтра должно было либо устоять, либо рассыпаться в прах. И он чувствовал странное спокойствие человека, сделавшего всё, что было в его силах.

Последний луч солнца, как раскалённая спица, ткнулся в стекло самого дальнего окна лазарета, и оно на мгновение вспыхнуло кровавым золотом. Кирилл замер, глядя на этот огонёк. Внезапно вся его холодная ясность, все формулы и расчёты разом уступили место одной, простой и страшной мысли: где-то там, за этим окном, она. И завтрашний день определит не только судьбу его творения, но и то, сможет ли этот тихий свет продолжаться. Сможет ли она и дальше спасать, пока он пытается уничтожать.

Он глубоко вздохнул, в последний раз вгляделся в очертания крепости, уже теряющиеся в сгущающихся сумерках. Больше ему нечего было здесь делать. План выполнен. Организм создан. Теперь ему оставалось только ждать, как отреагирует на его творение огромная, безжалостная машина войны, уже набиравшая обороты по ту сторону горизонта. Он развернулся и твёрдым шагом пошёл к своему блиндажу, навстречу последней мирной ночи и первому дню великого испытания.

Ночь перед боем оказалась неестественно тихой, словно сама земля затаила дыхание. Кирилл стоял в своей каземате-мастерской перед разложенным на столе генеральным планом обороны. Лампа коптила, отбрасывая на стены гигантские, искажённые тени укреплений. Он уже не вносил правок – просто смотрел, впитывая каждую линию, каждый изгиб рвов и валов, как будто пытался запечатлеть это творение в памяти навсегда.

Внезапно дверь скрипнула. На пороге стоял Витковский. Его лицо в тусклом свете казалось высеченным из старого дерева.

– Разведка доложила. На том берегу реки – движение. Много движения. – Капитан говорил отрывисто, экономя слова. – К утру, думаю, начнут.

Кирилл медленно свернул карту. В груди не было ни страха, ни паники. Лишь холодная, тяжелая уверенность, как у хирурга перед сложнейшей операцией.

– Расчёты верны, – тихо произнёс он, больше для себя, чем для Витковского. – Первый удар примут передовые укрепления. Главное – выдержат ли траверсы на Центральном форту.

– Выдержат, – коротко бросил Витковский. В его голосе была не вера, а констатация. Они вместе строили эти стены. Они знали их прочность.

Кирилл кивнул и вышел вслед за капитаном на свежий ночной воздух. Небо, усыпанное звёздами, казалось безразличным и бесконечно далёким. Он прошёл на командный пункт, расположенный в самой толще вала. Через узкую амбразуру открывался вид на тёмное поле перед крепостью – то самое, которое завтра должно было стать полем смерти.

Он сидел в бетонной темноте, прислушиваясь к тишине. Где-то там, в этой темноте, занимали позиции его солдаты. Там, в лазарете, под слабым светом керосиновой лампы, готовила бинты и инструменты Ли Цзи. И здесь, в этой каменной утробе, сидел он – архитектор этой обороны, чьи мысли и формулы вот-вот должны были столкнуться с чужой волей и металлом.

Он поймал себя на том, что его пальцы сами собой вывели на пыльном столе сложное дифференциальное уравнение – расчёт давления ударной волны на свод каземата. Его разум, даже в эту последнюю мирную минуту, продолжал работать, искать решения, проверять себя. Это было его оружие. Его щит.

И тогда с востока, со стороны немецких позиций, донёсся первый, ещё далёкий и глухой звук. Не грохот, а скорее тяжёлый вздох земли. Затем – второй, третий. Это не был огневой вал. Это была пристрелка. Разведка боем.

Кирилл поднял голову. Его глаза в темноте блеснули отражением далёких вспышек. Он взял со стола карандаш и на чистом уголке карты твёрдой рукой вывел: «28.07.1914. 04:30. Начало».

Первые снаряды с воем пронеслись над крепостью и ухнули где-то в поле, поднимая фонтаны земли. Сердце Кирилла ровно и сильно ударило один раз, словно отдавая салютационный залп. Страх окончательно ушёл, растворившись в ледяной концентрации. Его война началась. Теория заканчивалась. Начиналась практика. И он был готов.

Первый же снаряд, разорвавшийся не в поле, а на гласисе передового форта, ударил по ушам оглушительным хлопком и по нервам – ледяным ожогом. Теория кончилась. Началось.

Воздух завыл. Сначала редкие, потом всё чаще и чаще. Снаряды рвались уже по всей линии укреплений, поднимая чёрные фонтаны земли и камней. Небо на востоке заалело заревом десятков пожаров. Крепость, ещё минуту назад бывшая безмолвным каменным исполином, вдруг ожила, застонала, задышала едкой гарью и пылью.

Кирилл, не отрываясь от амбразуры, с холодной, почти бесстрастной яростью наблюдал за адской симфонией. Его мозг, вопреки оглушительному грохоту, работал с пронзительной ясностью. Он видел не просто взрывы. Он видел проверку своих расчётов.

«Снаряд шестидюймовый, навесная траектория… Взрыв в мертвой зоне перед эскарпом… Значит, их батарея стоит за леском… Расстояние…»

Он обернулся к телефонисту, крича в ухо, чтобы перекрыть грохот:

– Передать на батарею третьего форта! Координаты: квадрат семь-девять! Огонь на подавление!

Его голос звучал хрипло, но уверенно. Это был его первый боевой приказ. Не на учениях. Здесь и сейчас.

Потом пришла первая кровь. В командный пункт втащили раненного осколком в плечо молоденького солдата-телефониста. Мальчик, белый как мел, смотрел на Кирилла широко раскрытыми глазами, в которых застыл не столько страх, сколько недоумение. Кирилл, машинально накладывая жгут, который всегда носил с собой, поймал себя на мысли: «Лёгкое ранение. Повезло. По моим чертежам осколок должен был прилететь на метр левее и снести голову».

Эта бесчеловечно-холодная аналитичность была его единственной защитой. Пока он думал цифрами и траекториями, ему не нужно было думать о перекошенных от боли лицах, о трясущихся руках и о том, что все эти люди – живые, а не фигуры на тактической карте.

Несколько часов спустя, во временное затишье, он пошёл проверить укрепления. То, что он увидел, заставило сердце сжаться от странной гордости, смешанной с ужасом. Там, где Зарубин когда-то водил пальцем по уставу, предрекая провал, теперь зияла свежая воронка. Но стальной колпак пулемётного гнезда, который он отстаивал с таким упрямством, устоял. Он был иссечён осколками, но стоял. А рядом – старый бревенчатый блиндаж, на котором настаивал Зарубин, был разворочен в щепки.

Витковский, с лицом, чёрным от копоти и пота, встретил его у входа в каземат.

– Ваши швеллеры, поручик… – он хрипло кашлянул. – Выдержали. А там, где ставили по старинке…, не повезло.

Кирилл лишь кивнул. Слова были не нужны. Они оба видели цену этим «везёт» и «не везёт». Цену, которая измерялась в жизнях.

Возвращаясь на КП, он на мгновение остановился и посмотрел в сторону лазарета. Оттуда уже неслись другие звуки – не рёв моторов и не грохот разрывов, а тихий, методичный гул страдания. Его крепость держалась. Его расчёты работали. Но настоящая цена этого успеха только начинала открываться ему, доносясь в приглушённых стонах, долетавших из-за каменных стен. Война перестала быть задачей из учебника. Она стала шершавой тканью бинта на чужом плече, едким запахом крови и пороха и оглушающей тишиной в наушниках после близкого разрыва. И он понял, что самая сложная часть только начинается.

Лазарет, ещё утром был спокойным местом, теперь превратился в преддверие ада. Воздух, пропитанный запахом йода, карболки и свежей крови, был густым и тяжёлым. Его резали крики, стоны, отрывистые команды и плач – недетский, горловой плач раненых мужчин.

Ли Цзи появилась среди этого хаоса, как призрак. Её белый передник был безупречно чист, и эта чистота в кровавом месиве казалась почти неестественной, иконописной. Её лицо, обычно бледное, теперь было почти прозрачным, а тёмные глаза казались ещё больше, ещё глубже. В них не было ни паники, ни ужаса – лишь абсолютная, ледяная концентрация.

Она не бежала – она двигалась между носилками быстрыми, скользящими шагами, её взгляд за секунду оценивал состояние каждого нового пациента, сортируя их на ходу.

«Этого – на стол, срочно! Гемостатик!» – её голос, низкий и хриплый от напряжения, резал гул, как скальпель. Она сама помогала санитарам перекладывать на операционный стол бледного как смерть солдата с развороченным осколком бедром. Её тонкие, но сильные пальцы мгновенно накладывали жгут выше раны, останавливая фонтан крови.

«Ты, – она поворачивалась к следующему, который сжимал в кровоточащих пальцах оторванную кисть, – держи вот так. Сейчас поможем». Её прикосновение к его плечу было твёрдым и успокаивающим. Не было времени на жалость – только на действие.

Она работала без передышки. Её руки, в перчатках, залитых кровью, двигались с хирургической точностью – резали, перевязывали, вправляли. Иногда она бросала короткий взгляд на дверь, откуда нескончаемым потоком вливались новые страдания. В её глазах на мгновение вспыхивало нечто тяжёлое и бездонное – не страх, а холодная ярость против этой бессмысленной бойни. Но тут же взгляд снова становился собранным и острым.

В какой-то момент, промывая рану на животе у молодого солдата, она почувствовала, как у неё подкашиваются ноги от усталости. Она на секунду прислонилась к стене, закрыв глаза, и глубоко, с усилием вдохнула. Потом с силой тряхнула головой, смахнула со лба выбившуюся из-под косынки прядь тёмных волос и снова подошла к столу.

«Сестра… я жить буду?» – прошептал раненый, глядя на неё умоляющими глазами.

Ли Цзи не улыбнулась, не стала обнадёживать пустыми словами. Она посмотрела на него прямо.

«Будешь, – сказала она твёрдо, продолжая работу. – Молчи и держись. Мне сейчас нужна твоя помощь, а не твои страхи».

И солдат, встретивший её бездонный, спокойный взгляд, стих, доверчиво закрыв глаза. В её голосе была та же сила, что и в стенах крепости, которые держались там, снаружи, под огнём. Она была его последним рубежом обороны. И она не собиралась отступать.

Пока её пальцы автоматически накладывали стерильную повязку на ожог, в сознании Ли Цзи, как вспышка, мелькнул образ. Не её лазарета, а того, старого, ещё не переполненного этим предсмертным гулом. И в нём – он.

Кирилл. Не тот, что командовал сейчас где-то на валах, а тот, неловкий, с горящими глазами, приходивший под предлогом бесконечных «согласований». Он говорил о вентиляции, о дренаже, о толщине стен, а его взгляд кричал о чём-то совсем ином. Он приносил с собой запах ветра и известки, а не пороха, и его тревога была не о судьбах фронтов, а судорожной, мальчишеской заботой о *ней*.

Она помнила, как он, весь перепачканный, таскал вёдра и помогал переворачивать тяжелобольных. Как он слушал её скупые замечания, впитывая их, как губка. Как однажды, увидев её растирающую затекшую спину после долгой операции, он вдруг, потерянно пробормотал: «Я бы мог… инженерное кресло сделать… с опорой для поясницы…». Это было так глупо. Так трогательно.

*Часто*, – пронеслось в её уставшем мозгу. Они виделись часто. Слишком часто для простых служебных отношений. И между делом, между цифрами и схемами, он успел стать частью её рутины. Назойливой, странной, но… постоянной.

И сейчас, когда за стенами гремел ад, а её царство превращалось в филиал преисподней, эти воспоминания врезались в сознание с болезненной остротой. Тот наивный, тихий фронт его заботливой осады казался теперь невероятной роскошью. Сказкой.

«Сестра! Здесь! Дышит плохо!» – крик санитара вернул её в настоящий кошмар.

Она рванулась к новому раненому, и образ Кирилла – того, прежнего – рассыпался, как дым. Осталась лишь одна мысль, чёткая и жесткая, как сталь скальпеля: *Он там. А я здесь. И та стена, что он так старательно возводил, теперь проверяется на прочность. Для нас обоих. *

И снова её мир сузился до раны, до пульса, до очередного тела, которое нужно было любой ценой вырвать у смерти. Но где-то глубоко внутри, в самом сердце ледяной крепости её души, жила крошечная, едва теплящаяся искра – надежда, что его расчёты окажутся верны. Не для Империи. Не для славы. А для того, чтобы этот жуткий конвейер смерти, в который превратился её лазарет, хоть на мгновение остановился. Чтобы у неё снова появилась роскошь видеть его – живого, неловкого, приносящего в её мир не запах крови, а запах будущего.

С внешнего вала открывалась картина, вставшая из кошмаров. После ураганного, но беспорядочного артобстрела, земля перед крепостью зашевелилась. Из немецких окопов, словно серая, бесчисленная саранча, поднялась пехота. Поле, изрытое воронками, теперь покрывалось движущейся массой мундиров цвета фельдграу. Они шли не строем, а толпой, но шли уверенно, почти не скрываясь – сметённая расчётами дерзость первых дней войны.