Рассказы о Лон Шаоране

Кровавое Дело Родового Завета

Воздух в Лаосском городе был густым и сладким, пах сандалом, сушеными травами и дымом от далёких жаровен. Здесь, в стороне от золоченых палат и змеиных интриг Запретного города, Лон Шаорань наконец мог дышать полной грудью. Его новое пристанище больше походило на лавку алхимика, чем на жилище знатного мужа: повсюду висели связки неведомых растений, на столе стояли склянки с отварами, а в углу, на грубом деревянном стуле, покоился его эрху.

Именно за этим инструментом, извлекая из двух струн тоскливую, пронзительную мелодию, он и застал приход Цзюнь Вэя.

Друг детства возник на пороге как призрак. В его обычно ясных и спокойных глазах стояла такая буря, что Лон Шаорань мгновенно умолк, замерзнув в середине такта.

«Цзюнь Вэй?»

Тот вошел, не снимая уличной обуви, что было немыслимо для человека его воспитания. Его дорогой шелковый халат был в пыли, волосы растрепаны ветром.

«Шаорань, – голос гостя был хриплым, будто он не спал несколько ночей. – Мне нужна твоя помощь. У меня больше нет ни к кому обратиться».

Лон Шаорань молча отложил эрху и жестом пригласил друга сесть, пододвинув к нему чашку с еще теплым чаем. Цзюнь Вэй отпил глоток, машинально, не чувствуя вкуса.

«Она исчезла. Лань Хуа», – выдохнул он, глядя в стену, словно видя там её образ.

«Лань Хуа?» – переспросил Лон Шаорань, нахмурясь. Имя было ему знакомо. Горничная-китаянка, служившая старому хозяину Хуа, отцу Цзюнь Вэя. Говорили, девушка была не только красива, но и умна, умела читать и писать, что делало её уникальной в своем положении.

«Да. Три дня. Как в воду канула». Цзюнь Вэй сжал кулаки, его костяшки побелели. «Я обыскал всё – усадьбу, сады, окрестные улицы. Никто не видел, никто не слышал. Она просто испарилась».

«Может, сама ушла? У неё был жених? Семейные проблемы?» – предположил Лон Шаорань, его сыскной ум уже начал перебирать версии.

«Нет!» – ответил Цзюнь Вэй с такой резкостью, что это выдавало его личную заинтересованность, выходящую за рамки хозяина и слуги. – «Лань Хуа не была бы так безрассудна. Она… она была предана нашей семье. Всё было в порядке».

Он замолчал, собираясь с мыслями, а потом поднял на друга горящий взгляд.

«Я уверен, это они. Клан Ли или, может быть, Чжоу. Они знают, что после смерти отца наша усадьба уязвима. Они похитили её, чтобы опозорить меня, бросить тень на наш дом. Распустят слухи, что я, новый хозяин, не смог защитить даже служанку своего отца, что во владениях Хуа творятся беззаконие и разврат. Они хотят подорвать мои сделки, унизить нашу честь».

В его словах была горькая правда. Дворцовые интриги были детскими играми по сравнению с жестокими клановыми войнами пекинской знати. Честь и репутация значили здесь всё.

Лон Шаорань наблюдал за другом. Видел не просто гнев подозревающего хозяина, а подлинное, глубокое отчаяние. Это была не уязвленная гордость аристократа. Это была боль человека, потерявшего кого-то дорогого. И в этой боли не было фальши.

Цзюнь Вэй, всегда такой сдержанный и невозмутимый, сейчас был на грани. Его мрачность и подавленность шли из самого сердца.

Лон Шаорань медленно поднялся. Он подошел к столу, взял одну из засушенных трав – веточку полыни, известную своей горечью и ясностью, которую она дарит уму. Он растер её между пальцами, вдохнул резкий аромат.

«Три дня – это много. Слишком много для такой девушки, как ты её описал», – тихо произнес он. – «Но пыль ещё не осела, а след, даже старый, можно разглядеть, если знать, куда смотреть».

Он повернулся к Цзюнь Вэю, и в его глазах, всего мгновение назад отрешенных, зажегся знакомый другому огонь – острый, проницательный, охотничий. Огонь сыщика, уставшего от бездействия.

«Хорошо, Цзюнь Вэй, – сказал Лон Шаорань, и его голос прозвучал твердо и ясно. – Я найду твою Лань Хуа».

Он не сказал «найду ту, кто её похитил» или «восстановлю честь твоего дома». Он сказал «найду твою Лань Хуа». И в этой простой фразе была вся суть. Он делал это не для клана Хуа, а для своего друга.

«Ты… ты не шутишь? Запретный город, твои связи… всё это позади?» Цзюнь Вэй замер, словно не веря своим ушам. Слова друга сработали как бальзам, и часть тяжести, давившей на его плечи, будто отступила.

«Как раз потому, что всё это позади, я и могу помочь. Мои связи там – это паутина, в которой я сам чуть не запутался. А здесь… здесь всё проще. Есть факты. Есть улики. И есть ложь». Он подошел к полке с травами и начал набирать в небольшой холщовый мешочек смесь сушеных листьев. «Вот. Заваривай и пей. Это прояснит ум и усмирит дух. Тебе сейчас нужно спать, Цзюнь Вэй. Хозяин усадьбы Хуа не должен выглядеть разбитым. Твои враги не должны видеть твою слабость». Лон Шаорань усмехнулся, но в его улыбке не было веселья.

Цзюнь Вэй молча взял мешочек, сжимая его в ладони как талисман.

«А что будешь делать ты?»

«Я, – Лон Шаорань взял со стола свою простую тростниковую шляпу, – пойду послушаю, о чем шепчутся стены Лаосского города. Начни с её комнаты. Ничего не убирай и не перемещай. Я приду на рассвете».

Комната Лань Хуа в усадьбе Хуа была крошечной, но безупречно чистой. Духота стояла не от беспорядка, а от застывшего времени. На узкой кровати – аккуратно заправленное одеяло. На деревянном столике – гребень с несколькими темными волосами, да маленькое, потрескавшееся зеркальце. Никаких личных безделушек, писем, намеков на увлечения или тайные связи. Это была комната-призрак, комната, в которой жил человек, не оставивший о себе почти никакого следа.

«Видишь? – мрачно произнес Цзюнь Вэй, стоя на пороге. Он послушался друга, выглядел немного собраннее, но тени под глазами не исчезли. – Ничего. Как будто она и не жила здесь вовсе».

Лон Шаорань не ответил. Он медленно двигался по комнате, его взгляд скользил по щелям в половицах, по стыкам стен, по пыли на раме окна. Он не искал очевидного. Он искал несоответствия.

«Слишком чисто, – наконец промолвил он. – Слишком… стерильно. Даже для аккуратной служанки. Это не жизнь, это – сцена после спектакля, когда все бутафорию убрали за кулисы».

Он присел на корточки у кровати и провел пальцами по полу у самой ножки. Подхватил что-то почти невидимое – крошечный, засохший обломок стебля с крошечным фиолетовым цветочком, похожим на колокольчик.

«Но не в её комнате. И не под её кроватью. Этот цветок редко растет в садах, он любит пустыри, заброшенные места. Его аромат слаб, но стойкий. Он мог прицепиться к одежде или обуви». «Полынь я дал тебе. А это… цзыцзинь», – он повертел находку в пальцах. «И что? – не понял Цзюнь Вэй. – В саду полно цветов».

Затем его взгляд упал на гребень. Лон Шаорань взял его и поднес к свету из окна. Среди темных волос Лань Хуа он разглядел два-три волоска другого оттенка – чуть более светлых, рыжеватых.

Цзюнь Вэй нахмурился. «Нет. Все девушки в усадьбе – с темными волосами, как и положено. Рыжеватые… это редкость». «У Лань Хуа не было подруг среди служанок? Светловолосых?»

Лон Шаорань положил гребень обратно. Его пальцы нащупали на внутренней стороне зубцов едва заметную шероховатость. Он перевернул гребень и пристально всмотрелся. В основании, у самого дерева, был нацарапан крошечный, почти нечитаемый иероглиф – «Вэн».

Цзюнь Вэй побледнел. «Вэнский переулок… это в Лаосском городе. Там селятся бедные ремесленники, торговцы подержанным хламом… и воры. Но что могла связывать Лань Хуа с тем местом?» «Вэн? – прошептал он. – Это не имя. Это… часть названия. «Вэнский переулок»?»

Внезапно снаружи послышался шум – громкие, натянуто-почтительные голоса слуг: «Молодой хозяин! К вам гости из клана Ли! Говорят, по неотложному делу!»

«Успокойся, – строго сказал Лон Шаорань, заслоняя ему путь к двери. – Игра началась. Они делают первый ход, чтобы проверить твою реакцию. Покажи им хозяина, а не обезумевшего от горя человека. Прими их. Я останусь здесь». Цзюнь Вэй вздрогнул, его лицо исказилось смесью гнева и тревоги. «Ли? Они что, пришли посмеяться? Или признаваться?»

Когда Цзюнь Вэй, выпрямив плечи и сгладив с лица все эмоции, вышел, Лон Шаорань снова осмотрел комнату. Его взгляд упал на маленькую курильницу для благовоний в углу. Она была пуста и чиста, но когда он провел пальцем по внутренней стенке, почувствовал не обычный пепел, а что-то более маслянистое, с едва уловимым сладковатым запахом, который перебивал все остальные ароматы.

Он достал из складок своего халата маленький костяной крючок – инструмент, неприметный и бесценный для человека его профессии. Ловким движением он поддел тонкую пластину в дне курильницы. Та отскочила, открывая потайное отделение.

Внутри лежала не любовная записка и не украденная безделушка. Там был маленький, тщательно свернутый клочок шелка, на котором были вышиты не иероглифы, а схема – несколько переплетающихся линий, похожих на план улиц, и маленький значок, похожий на чайник, в конце одного из переулков.

Лон Шаорань развернул шелк и спрятал его за пазуху. Он потушил свет и вышел из комнаты, оставив за собой ту же тишину и безупречный порядок.

Но теперь он знал. Исчезновение Лань Хуа не было ни простым побегом, ни банальным похищением. Это была лишь первая нить в гораздо более темном и запутанном клубке. И этот клубок начинался в самом сердце Лаосского города.

Приемная зала усадьбы Хуа была наполнена сладковатым, удушающим ароматом лести. Старший из гостей клана Ли, Ли Цзянь, с лицом, подобным отполированному нефриту, изливал соболезнования, каждое слово которого было отточенным кинжалом.

«Молодой хозяин Цзюнь Вэй, мы лишь недавно узнали о вашем горе. Исчезновение служанки – такой дурной знак для молодого хозяина, вступающего в права наследования. Это бросает тень не только на вашу усадьбу, но и на репутацию всего нашего квартала».

«Ваша забота трогает меня, господин Ли. Но это внутреннее дело семьи Хуа. Я уверен, что Лань Хуа найдется. Она была… весьма обязательной девушкой». Цзюнь Вэй, следуя наставлению Лон Шаораня, сидел неподвижно, его лицо было маской вежливой сдержанности. Внутри же все клокотало.

Тонкий намек на то, что у её исчезновения могла быть ее собственная причина, был сделан. Ли Цзянь чуть склонил голову, но в его глашах мелькнула искорка разочарования. Он надеялся увидеть панику, истерику – слабость. А увидел холодную стену.

«Разумеется, разумеется, – закивал он. – Однако, если вам потребуется помощь… наши люди хорошо знают темные переулки города. Порой то, что теряется в тени дома Хуа, может всплыть на свету у дома Ли».

Это была уже откровенная угроза.

В этот момент из глубины коридора послышались шаги. В залу вошел Лон Шаорань, но это был не тот уставший отшельник из Лаосского города. Он был одет в скромный, но чистый халат, его поза была прямой, а взгляд – рассеянным и немного высокомерным, как у младшего чиновника, занесенного судьбой не в те владения.

«А, Цзюнь Вэй, ты занят? – произнес он, делая вид, что лишь сейчас замечает гостей. – Я всего лишь хотел вернуть тебе ту книгу по садоводству. Очень… познавательное чтиво».

Он бросил на стол небольшой, туго свернутый свиток, совершенно непохожий на книгу.

«Нисколько, – Лон Шаорань обернулся к нему с легкой, ничего не значащей улыбкой. – Просто старый друг семьи. Заглянул поскучать. Вы, простите, из…?»Ли Цзянь насторожился. «Мы не прерываем беседу?»

«Клан Ли», – представился Ли Цзянь, изучая незнакомца. Манера держаться, речь – в них чувствовалась печать иного уровня, не уровня торговца или простолюдина.

«А, Ли! – Лон Шаорань сделал вид, что вспоминает. – Слышал, ваш клан проявляет большой интерес к землям к западу от города. Мудрое вложение. После того, как туда проведут новый акведук, цена на них взлетит до небес. Жаль, доклады по гидротехнике в Совете так и пылятся без движения».

Он произнес это небрежно, как светскую болтовню, но Ли Цзянь замер. План по скупке тех земель был самым охраняемым секретом их клана. И упоминание Совета и докладов… Кто этот человек?

«Лон. Просто Лон, – с легкостью отрезал Шаорань. – Ну, я не буду вам мешать. Цзюнь Вэй, как решишь вопрос с садом – дай знать». Лицо Ли Цзяня потеряло маску подобострастия. «Вы… хорошо осведомлены, господин…»

С этими словами он вышел, оставив в воздухе витать невысказанную угрозу. Он дал им понять, что у Цзюнь Вэя есть могущественный союзник, чьи знания простираются далеко за стены этой усадьбы. Игра изменилась.

Выйдя за ворота усадьбы Хуа, Лон Шаорань сбросил маску чиновника. Он свернул в первый же переулок, его тростниковая шляпа скрыла лицо. Он развернул шелковую схему.

Значок, похожий на чайник. Вэнский переулок. Это должно было быть что-то вроде тайной штаб-квартиры, убежища или места встреч. Лань Хуа была не просто служанкой. Она была связной, шпионкой или хранительницей чужой тайны. И её исчезновение было связано с этой двойной жизнью.

Он двинулся вглубь Лаосского города. Воздух здесь был гуще, пах жареным тофу, помоями и человеческим потом. Крики торговцев, плач детей, ругань – всё сливалось в один сплошной гул. Идеальное место, чтобы затеряться.

Следуя по памяти по вышитой карте, он свернул в узкий, темный проход между двумя глинобитными домами. В конце его тупиком упирался в невзрачную дверь, над которой висел выцветший фонарь в форме… чайника.

Лон Шаорань не стал стучать. Он прижал ухо к грубой деревянной поверхности. Внутри царила тишина. Обыскав косяк, он нашел то, что искал – тонкую, почти невидимую шелковую нить, приклеенную к косяку и привязанную к колокольчику внутри. Примитивная, но эффективная сигнализация.

Он аккуратно перерезал нить своим костяным крючком и нажал на дверь. Она бесшумно поддалась.

Внутри был полумрак. Помещение представляло собой крошечную, заброшенную чайную. Стеллажи были пусты, на столах толстым слоем лежала пыль. Но не везде.

Возле дальней стены, на полу, пыль была сметена, будто кто-то недавно сидел там, прислонившись спиной. А в углу, присыпанный серой пылью, лежал маленький предмет. Лон Шаорань поднял его.

Это была изящная нефритовая подвеска в форме цикады. Дорогая, явно не по карману служанке. Но не это заставило его застыть. На обратной стороне был вырезан крошечный, но четкий родовой знак.

Знак клана Ли.

Он сжал подвеску в кулаке. Его подозрения подтверждались. Ли были причастны. Но каким образом? И где теперь Лань Хуа? Была ли она их сообщницей? Или их пленницей?

Он вышел из чайной, растворившись в толпе. Теперь ему нужно было найти не просто пропавшую девушку. Ему нужно было размотать клубок предательства, который, казалось, тянулся прямиком в сердце вражеского клана. И следующей остановкой должен был стать дом самого Ли Цзяня. Но войти туда следовало не как гостю, а как тени.

Нефритовая цикада лежала на ладони Лон Шаораня, холодная и живая, словно насекомое, застигнутое врасплох. Символ перерождения, бессмертия. Ирония была горькой: тот, кто потерял эту подвеску, вероятно, был далек от бессмертия. Возможно, это был знак для Лань Хуа? Или, что более вероятно, улика, оброненная кем-то из клана Ли в поспешности.

Мысль о том, чтобы проникнуть в особняк Ли под покровом ночи, была очевидной, но слишком грубой. Ли Цзянь уже настороже после визита. Нет, нужен был подход более тонкий, как игла, вонзающаяся между ребер, не оставляющая шрама.

Он вернулся в свою лачугу в Лаосском городе. Воздух, напоенный травами, успокоил его разум. Он достал эрху и несколько минут водил смычком, извлекая хаотичные, тревожные звуки, пока его мысли не выстроились в четкий план.

Он вспомнил сладковатый, маслянистый запах из курильницы Лань Хуа. «Цветок Забвения» – редкое растение, чей дым в малых дозах проясняет память, а в больших – вызывает ступор и покорность. Им пользовались придворные интриганы, чтобы «убеждать» строптивых. Его источник в Пекине был известен лишь горстке людей. И одним из них был старый аптекарь Вэй, который когда-то был обязан Лон Шараню жизнью.

««Цветок Забвения»… – прошептал старик, качая головой. – Опасные игры, господин Лон. Я помню, кому я его продавал в последний раз. Не самому Ли Цзяню, нет. Его доверенному лицу, управляющему. Толстый человек с глазами-щелочками. Зовут его Го». Час спустя Лон Шаорань уже сидел в задней комнате темной, заставленной склянками лавки старого Вэя.

Это было всё, что нужно. Управляющий. Сердце и мозг любого большого дома.

Вечером того же дня Го, управляющий клана Ли, возвращался домой, потирая руки от удачной сделки. В темном переулке перед ним выросла тень. Прежде чем он успел вскрикнуть, холодное лезвие прижалось к его горлу, а к носу поднесли платок, пропитанный острым, дурманящим ароматом.

«Го, – голос Лон Шаораня был тихим и плоским, как поверхность мертвого озера. – Ты купил «Цветок Забвения» у старого Вэя. Для кого?» Его привели в полуразрушенный амбар. Лон Шаорань сидел на бочке, его лицо скрывала тень.

«Этот порошок, если подсыпать в вино, не убьет. Но он вызовет такую боль в суставах, что ты будешь молить о смерти. Я могу проверить его действие на тебе. Или ты можешь сэкономить мне время». Го, дрожа, пытался блефовать, но Лон Шаорань лишь слегка повертел в пальцах маленький мешочек.

«Это… это для девушки! Для китаянки! Её держат в старом Летнем павильоне, в глубине сада! Ли Цзянь приказал… он сказал, что она что-то знает! Что-то о старом хозяине Хуа! Они используют дым, чтобы она говорила, но она сильна… она сопротивляется!» Дрожь Го перешла в настоящую трель ужаса. Он заговорил, слова вырывались пулеметной очередью.

«Я не знаю, клянусь! Ли Цзянь лишь говорил что-то о «наследии» и «долге». Девушка что-то искала! В архивах усадьбы Хуа!» Старый хозяин Хуа… Отец Цзюнь Вэя. Заговор углублялся. «Что именно они хотят от неё узнать?»

Лон Шаорань кивнул. Этого было достаточно. Он резко ударил Го в висок, рассчитав удар так, чтобы тот потерял сознание на несколько часов. Этого хватит.

Старый Летний павильон стоял на задворках владений Ли, полуразрушенный и поросший мхом. Окна были заколочены, лишь из одной щели под крышей струился тонкий прозрачный дымок, почти невидимый в лунном свете. Пахло сладкой гнилью.

Обойти двух сонных стражников у входа было делом техники. Пахучие травы в его карманах, растертые в порошок, усыпили их еще крепче. Лон Шаорань бесшумно, как тень, скользнул внутрь.

Воздух внутри был тяжелым и сладким от дыма «Цветка Забвения». В углу, на грубых досках, сидела, прикованная цепью за лодыжку, худая фигура. Это была Лань Хуа. Её лицо было бледным, испачкано сажей и следами слез, но глаза… ее глаза горели лихорадочным, не сломленным огнем. Увидев незнакомца, она съежилась, но не закричала.

«Тише, – прошептал Лон Шаорань, опускаясь на колени перед ней. – Я друг Цзюнь Вэя».

«Он… он жив? С ним всё хорошо?» – её голос был хриплым от дыма и молчания. При имени молодого хозяина в её глазах мелькнула надежда, смешанная с болью.

«Он в отчаянии. Ищет тебя. Почему ты не сказала ему, что тебе угрожает опасность?»

«Я не могла. Я… я нашла кое-что. Среди бумаг покойного хозяина. Письмо. Ли Цзянь и старый хозяин Хуа… они много лет назад совершили одно дело. Они отравили чиновника, который мешал их общему бизнесу. Ли Цзянь хранит у себя вторую половину договора как компромат на дом Хуа. А старый хозяин… он написал признание, спрятал его. Ли Цзянь боится, что признание найдется. Он думал, что старый хозяин рассказал мне, где оно. Но нет…»Лань Хуа опустила голову.

«Я искала его, чтобы уничтожить. Чтобы защитить Цзюнь Вэя. Чтобы он никогда не узнал, каким был его отец». Она посмотрела на Лон Шаораня с новой силой.

Лон Шаорань смотрел на нее с уважением. Это была не просто горничная. Это была хранительница, готовая поглотить яд прошлого, чтобы защитить будущее того, кого она любила.

«Идем. Цзюнь Вэй ждет». Он достал свой костяной крючок и за несколько секунд справился с простым замком на её кандалах.

Он помог ей подняться. Но в этот момент снаружи раздались грубые крики и звуки борьбы. Кто-то поднял тревогу.

Лон Шаорань метнул взгляд на дверь, затем на слабую, едва держащуюся на ногах Лань Хуа. Прямой путь отрезан.

«Там… но это опасно». «Есть другой выход?» – быстро спросил он. Лань Хуа кивнула, показывая на полуразрушенную заднюю стену павильона, за которой начинался дикий склон холма.

«Менее опасно, чем остаться здесь», – сказал Лон Шаорань, подхватывая ее под руку и направляясь к проему.

Они выскользнули наружу, в холодную ночь, оставив за собой сладкий дым предательства и ядовитые тайны клана Ли. Но Лон Шаорань понимал: они спасли жертву, но битва только начинается. Теперь им нужно было найти то самое признание, пока оно не стало оружием в руках Ли Цзяня против самого Цзюнь Вэя.

Побег был стремительным и жестоким. Они катились по склону, цепляясь за колючий кустарник, слыша за спиной все более громкие крики погони. Лань Хуа, ослабленная дымом и голодом, спотыкалась на каждом шагу, но страх и воля жить гнали ее вперед. Лон Шаорань, прижимая ее запястье, тянул за собой, его ум работал быстрее, чем бежали ноги.

Он свернул не к Лаосскому городу, а к заброшенному храму на окраине, известному лишь таким, как он – тем, кому нужно исчезнуть.

Когда они рухнули за груду каменных обломков, их груди вздымались, вырывая из горла жгучий воздух. Крики позади стали удаляться – погоня пошла по ложному следу.

«Они… они найдут нас и здесь…» – выдохнула Лань Хуа, обнимая свои трясущиеся колени.

«Ненадолго. Этого хватит, чтобы ты отдышалась и рассказала мне всё», – его голос был спокоен, но в глазах горела сталь. «Это признание. Ты знаешь, где оно?»

«Нет. Старый хозяин был хитер. Он оставил лишь намек… одну фразу в своей старой записной книжке: «Истина, как и праведность, покоится в тени кедра, что пронзает камень». Я обыскала весь сад, все кедры… ничего». Лань Хуа медленно покачала головой, и в её глазах стояли слезы бессилия.

Лон Шаорань замер. Он закрыл глаза, мысленно возвращаясь в усадьбу Хуа, в кабинет покойного хозяина. Полки с книгами, свитки, безделушки… И тогда он вспомнил. На резной консоли из темного дерева стоял нефритовый предмет – миниатюрная скульптура старого, корявого кедра, пробивающегося сквозь трещину в камне. Праведность… «Праведность» было одним из литературных имен старого хозяина.

«Оно не в саду, – тихо сказал он, открывая глаза. – Оно в его кабинете. На виду у всех».

Вернуться в усадьбу Хуа было опаснее, чем бежать из лап клана Ли. Ли Цзянь наверняка выставил вокруг наблюдателей. Они пробирались через дренажную канаву и задний вход, который знала лишь Лань Хуа.

«Лань Хуа!» – в его голосе было столько боли и облегчения, что Лон Шаорань отвернулся, давая им миг уединения. Цзюнь Вэй ждал их в том самом кабинете. Увидев Лань Хуа, бледную, в грязном платье, но живую, он сделал шаг вперед, и всё его напускное спокойствие рухнуло.

«Цзюнь Вэй, слушай, – без предисловий начал Лон Шаорань, подходя к консоли. – У нас есть лишь минуты. Твой отец и Ли Цзянь много лет назад совершили убийство. Твой отец оставил признание. Ли Цзянь хочет его найти, чтобы уничтожить, или использовать против тебя. Оно здесь». Но времени не было.

Он взял в руки нефритовую скульптуру кедра. Она была тяжелой, монолитной. Но фраза «пронзает камень»… Он повертел её в руках, нашел едва заметную линию на «камне»-основании. Нажал. С тихим щелчком часть «камня» отъехала, открывая потайное отверстие. Внутри лежал пожелтевший шелковый свиток.

Цзюнь Вэй стоял, не в силах пошевелиться, его лицо было пепельно-серым. Его отец… убийца. Столп семьи, чью честь он поклялся защищать.

«Сожги его, – хрипло сказал он. – Пусть эта тайна умрет здесь».

«Нет», – твердо произнесла Лань Хуа. Все посмотрели на нее. «Ли Цзянь знает, что оно существует. Если оно исчезнет, он будет считать, что оно у тебя, и будет вечно шантажировать тебя его призраком. Или обвинит тебя в сокрытии преступления».

«Она права. Уничтожить – значит проиграть. Нужно использовать это. Но не как угрозу. Как обмен». Лон Шаорань кивнул, его ум уже выстраивал последний ход в этой партии.

Он развернул свиток, его глаза быстро пробежали по изящным, но беспощадным иероглифам. Подробности, имена, даты. Доказательство было неопровержимым.

«Ли Цзянь ценит только две вещи: свою власть и свою шкуру. Мы дадим ему выбор. Либо он навсегда оставляет в покое дом Хуа, и это признание навсегда теряется в тайнике какого-нибудь судьи, который вскроет его в случае новой «внезапной» смерти кого-то из семьи Хуа…» Лон Шаорань сделал паузу. «…Либо правда выйдет на свет, и он разделит участь нашего отца на эшафоте».

На следующий день Ли Цзянь снова стоял в приемной зале усадьбы Хуа. Но на этот раз не было ни сладкой лести, ни замаскированных угроз. Его лицо было серым и осунувшимся. Перед ним на столе лежала не нефритовая цикада, а простой деревянный футляр.