Вариант номер один

Майское утро походило на влажный русалочий взгляд, – прозрачно-зелёный, манящий, завораживающий. Дождь будто бы не шёл, а висел в воздухе сиреневой взвесью, окутывавшей прохожих и застилавшей от назойливых взглядов леса, где пробуждалась жизнь.

Фёдор приближался к недавно отремонтированному мосту через речку Грязнуху и взгляд его цеплялся за всё, что нарушало благостную картину утра и будило в нём старого ворчуна.

«Не прошло и года с окончания ремонта, а уже грунт поехал и потащил вниз перила. Того и гляди, отломится половина пешеходной дорожки, прямо по этой вот трещине», – бухтел про себя Фёдор. Он посмотрел вниз сквозь серые крашеные прутья ограждения и ужаснулся: сточные желоба, выложенные из бетонных элементов, теперь больше напоминали случайно выпавший из фуры и разбросанный по склону груз. «Ну вот что это, как это называется?» – продолжил было Фёдор, но тут взгляд его упал на противоположный берег реки, и движение обличительной мысли пресеклось.

Нет, не то, чтобы он никогда прежде не видел этой берёзы, ведь дорога на работу изо дня в день неизменно пролегала мимо неё. Конечно, он всё это постоянно «проходил»: коричневую от песка Грязнуху, крашеные поверх не ободранного слоя перила, летящие по ветру пакеты от чипсов, заросшие сады и полуразвалившиеся дачные домики… Проходил, будто опостылевший школьный урок, который и сам по себе не нравится, так ещё и училка его нудно преподаёт. Но сдавать-то всё равно придётся, и, понимая это, ты тупо зубришь заданное, чтобы забыть на следующий день после экзамена. Но сегодня… он даже не мог сформулировать, что такое произошло, потому что обычный внутренний монолог в нему не возвращался.

Фёдор достал из кармана телефон, включил камеру и медленно пошёл через мост, выбирая наиболее удачный ракурс для снимка. Поравнявшись с деревом, он заметил, что восхитившее его нежно-зелёное облако, оказывается, состоит из тонких ветвей, покрытых молодыми листочками и длинными желтоватыми серьгами. Он обернулся и посмотрел на рябую от дождя поверхность воды через крону берёзы. Вот оно! Дальний план выглядел почти фиолетовым, выгодно оттеняя зелень, а капли на ветвях добавляли картине свежести. У Фёдора внезапно защемило в груди и захотелось поделиться с кем-нибудь этим видом.

Дождь усилился, но Фёдор не спешил уходить, ему хотелось сделать ещё несколько кадров. Он вытащил из сумки зонт, раскрыл его и понял, что зря: управлять камерой с помощью носа он не умел, а обе руки теперь были заняты. Зажав ручку зонтика подбородком, он уже нащупал новую композицию, но вдруг ощутил толчок в спину и услышал недовольное:

– Чего раскорячился?

От этой хамской интервенции Фёдор выронил и зонтик, и телефон. Он чуть было и сам не полетел вниз, но толкнувшая его тучная старуха не позволила этому случиться. Потянув Фёдора за шиворот, она слегка придушила его, но зато вернула в вертикальное положение. Фёдор, хватая ртом воздух, лишь успел заметить, как уплывает по течению Грязнухи чёрный кораблик с телефоном на борту.

– Сам виноват! – резюмировала старуха и поспешила удалиться.

– Ах ты подлая ведьма! У меня же там…

Пока Фёдор озирался в поисках удобного спуска к реке, его мыслительный процесс пришёл в норму, и он понял всю нелепость погони за утраченным. Река довольно быстро унесла свою добычу и скрыла от него за поворотом. К тому же, заросшие кустарником крутые берега Грязнухи не располагали к подвижным играм с утра пораньше. Даже если он и нагонит зонт, продираясь сквозь эти богатые клещом заросли, бросаться в холодную воду ради списка контактов и пары удачных фоток ему не хотелось. Обозвав себя бестолковым ротозеем, Фёдор поспешил на работу.

Тем временем зонт плыл себе и плыл по течению и мог бы даже покинуть пределы России, не будь речка столь извилистой, а деревья по берегам столь склонными падать поперёк её течения. К тому моменту, как Фёдор включил офисный компьютер, плавсредство надёжно зацепилось за препятствие, а находящийся в нём телефон начал неустанно посылать в мир вступление «Smoke on the water». Конечно, не ответить на такой настойчивый призыв Оля не могла.

– Алё, – сказала она настолько томно, насколько позволяла одышка после марш-броска по кустам.

– Девушка, я звонил на номер тридвадвадвадватри! А где Фёдор? Он будет сегодня? Мы договаривались! – Тараторил высокий мужской голос.

– Мужчина, – заворковала Оля, – не волнуйтесь! Если вы договаривались, Фёдор наверняка уже ждёт вас. Позвоните ему на работу.

Девушка нажала «отбой» и, сунув телефон в карман розового рюкзачка, украшенного пайетками, огляделась по сторонам и принюхалась. Нет, утопленником в округе точно не пахло. Сегодняшняя находка очень сильно отличается от гламурного рюкзака и мужского пуховика, найденных перед Рождеством. Оля сочла, что этот Фёдор просто послал ей привет. Так случается с людьми меланхоличными: уставятся в одну точку пейзажа, – глядишь, уже послали привет лесным нимфам, а потом кошелёк из кармана бесследно пропал. И хотя безнадёгой от имени Фёдор тоже воняло изрядно, тоска эта не несла запаха смерти. Скорее, наоборот. Оля достала найденный телефон и полистала фотографии.

– Да ладно! Неужели вариант номер один? – Хмыкнула она.

Ещё некоторое время Оля рассматривала селфи владельца телефона. Это был худощавый молодой человек не слишком высокого роста. Длинные русые волосы были стянуты в хвост, а лицо обрамляла сильно портившая его кустистая борода. Глаза были светлыми и цепкими, колючими. Парень ни на одном фото не улыбался, будто нарочито напуская на себя вид серьёзного и проницательного человека. Одежда его была вполне опрятной, но очень уж среднестатистической.

– Ну? Сисадмин или фанатично православный? – размышляла Оля вслух.

Она ещё немного порылась в телефоне и нашла снимок геолокации, который Фёдор пересылал кому-то из клиентов.

– А вот тут мы работаем, значит? Отлично! Познакомимся. Готовься, зайчик, я иду!

Работать без телефона Фёдору даже понравилось. Никто не посылал ему ежеминутно сообщений в рабочий чат, заказчики звонили на офисный номер, и никакая эффективность от этого не страдала. Он даже немного расстроился, когда в дверях появилась кругленькая девушка, помахивая его зонтиком.

– Здравствуйте! Я – Оля! А Вы – Фёдор. Я нашла Ваш телефон. И зонтик. Да. Телефон в зонтике.

Фёдор растянул губы в дежурной улыбке. Девушка ему не понравилась. От неё будто несло поддельным оптимизмом, речной сыростью и рыбой, а одета она была во всё лучшее сразу. Волосы её были распущены по узким плечам и выглядели неухоженными. Но особенно его взбесили поблескивающий чешуйками розовый рюкзачок и очевидная убеждённость Оли в своей неотразимости. Она явно играла соблазнительницу низшей ценовой категории и активно пускала в ход все атрибуты роли: томные интонации, масляные взгляды, красноречивые жесты.

– Спасибо. Как я могу Вас отблагодарить? – Фёдор достал кошелёк.

– Ну что Вы! Любой человек вернул бы находку, в этом нет никакого подвига. Но если уж Вы так хотите на меня потратиться, пригласите в кафе на чашку чая. – Оля изучающе смотрела на Фёдора, который не мог скрыть смущения. Однако же он привык платить добром за добро, и через минуту эта привычка взяла верх, несмотря на всю сомнительность причинённого ему блага.

– Хорошо, давайте выпьем чаю. Встретимся в шесть тридцать у «Красного дятла»?

– Договорились!

Ровно в шесть тридцать Фёдор был возле старого кирпичного здания с металлической вывеской в форме дятла. Окна кафе были украшены в стиле зоологического музея: чучела птиц парили на лесках и сидели на корягах, а на подоконниках стояли клетки с запуганными попугайчиками. Сквозь мутное стекло Фёдор заметил, что Оля уже на месте и кокетливо машет ему рукой. Он вошёл внутрь и сразу угодил в лапы старого приятеля.

– Здорово, Федя! – официант поздоровался с ним за руку и похлопал по плечу. Они жили в соседних домах и учились в одной школе, поэтому никакой услужливой щепетильности Игорёк не проявил, а лишь сочувственно спросил, не его ли ждёт Оля.

– Да, по работе, – сухо ответил Фёдор.

– Ага, она здесь через день по своей работе.

– В смысле?

Игорёк прыснул и шепнул Фёдору на ухо пару слов, окончательно испортивших ему настроение.

– То есть, вы в сговоре?

– В смысле? – теперь уже не понял Игорёк.

– Она же приводит тебе клиентуру?!

Фёдор резко оборвал контакт и сел за столик к Оле.

– Извините, одноклассника встретил.

По глазам Фёдора Оля поняла, что официант её сдал и немного снизила кавалерийский напор соблазна. Всё-таки Вариант номер один попадается не часто, и нужно быть аккуратнее. Она отхлебнула из бокала белёсый напиток, пахнущий одновременно самогоном и ванилью, и сморщилась:

– Да, Вы правы, лучше пить чай. Закажите чайник чёрного, пожалуйста.

– Хорошо. А что к чаю?

Оля облизнула губы и выбрала шоколадный мусс.

Подозвав Игорька, Фёдор сделал заказ и обратился к девушке:

– Я раньше Вас не встречал. Вы всегда здесь жили?

– Да, я здесь с самого…, – Оля запнулась, – с самого рождения. Живу недалеко от моста, поэтому и услышала зуммер вашего телефона, когда шла в магазин.

– Странно, что мы ни разу не встретились. Наверное, в разных школах учились. А как Ваша фамилия?

– Моя? Речная я. Да, я училась на другой стороне.

– Ясно. В третьей школе, значит. А я в гимназии. Спасибо, что вернули мне зонтик и телефон. Но, честно говоря, без гаджета даже лучше работается, нет соблазна скроллить соцсети.

– Согласна. Я вообще живу без телефона, а сети так просто ненавижу.

Оля комично округлила глаза, и только теперь Фёдор их рассмотрел. Днём они показались ему карими, но сейчас выглядели тёмно-фиолетовыми. Зрачков не было видно, а жёсткие ресницы росли только с внешней стороны верхнего века. Нижние же веки, лишённые растительности, были подкрашены малиновым карандашом. Не менее чудовищно выглядели прочие черты лица: широкий плоский нос, толстые губы «бантиком», мелкие острые зубы и слишком маленькие круглые уши. Вкупе с лишним весом всё это производило отталкивающее впечатление, и Фёдор никак не мог взять в толк, как с такой внешностью можно работать в сфере интимных услуг. Он испугался, что его оценивающий взгляд оскорбит собеседницу и уставился на клетку с попугаями. К счастью, принесли заказ, и можно было переключиться на чай.

Оля с удовольствием уписывала десерт и предлагала Фёдору попробовать со своей ложки.

– Спасибо, я не хочу сладкого.

– Да ну, уже можно, пост же закончился, – не унималась Оля. Жрица любви в ней явно включалась на стимул «шоколадный торт», и Фёдора начала охватывать паника. Но тут прибежал Игорёк и подал телефонную трубку Оле:

– Вам звонят.

Оля ещё больше выпучила глаза и пришибленно ответила звонившему:

– Да, папа. Скоро буду.

С неё тут же слетела вся жажда секса, и Фёдору на миг открылось лицо кроткое, покорное и даже боязливое.

– Простите, Фёдор, я должна идти. Не провожайте, папа этого не одобряет. Спасибо за вечер.

Оля вышла из кафе и побежала в сторону моста, на ходу вытирая слёзы. Спустившись по лестнице к реке, она огляделась и, не заметив ротозеев, удивительно грациозно, почти без брызг, нырнула.

Что бы там ни сочиняли про Речных, никаких жабр за ушами у них не было и под водой они не дышали. Они происходили от Большого Тюленя, а его потомки, в отличие от рыб, живут в двух мирах. То есть, их физиология совсем другая. Чтобы нырнуть, Оля не вдыхала воздух, как человек, а выдыхала. Нос и уши перекрывались перепонками, а сердце сильно замедлялось, прогоняя по кровеносным сосудам кислород, запасённый на земле. Она могла находиться под водой больше часа, а если не пила алкоголь, то и все полтора. Потом надо было пару часов отдыхать на воздухе.

Заплыв под мост, Оля направилась к бобровой плотине, где и жила их семья в тесном соседстве с длиннозубыми грызунами. Через десять минут она была на месте. Поднырнув под нагромождение ветвей и стволов, она нашла вход в хатку и скоро оказалась внутри, в тёмной духоте. Она поздоровалась с домочадцами и легла к столу, где уже лакомились свежей рыбой её двое братьев, сестра и отец.

Папа к моменту её прибытия немного остыл, но всё ещё недовольно фыркал, брызгая рыбьим соком.

– Что за манера опаздывать к ужину? – Пробурчал Карп Речной.

– Прости, папа. Потенциальный клиент задержал.

– Да-а-а-а? Неужто? А зачем ты к нему на работу ходила и на свидание напросилась? Разве ты не помнишь, чему тебя учили? Ничего личного! Сделала работу – свалила и забыла!!!

– Да, папа.

– Что «да, папа»? Не беси меня, Оля!

– Да, папа, я поняла. Я принесу, что должна.

– И за сегодня тоже.

– Да, папа.

– Пошла с глаз моих!

Оля удалилась в свою комнату, если можно так назвать каморку, где умещалась только лежанка и плетёное из ивняка подобие комода. Она сняла с себя рабочую одежду и легла в постель. В последний раз отцовский окрик вызвал у неё слёзы двадцать лет назад, когда у неё возник вопрос об этической стороне своего занятия. Отец тогда разъярился и заявил:

– От этого зависит наше долголетие и вообще выживание! А от них не убудет, всё равно стравят силы на жратву и бесполезные занятия.

– А для чего эти силы нам? Для каких таких великих дел? Чем мы от них отличаемся, чтобы жить триста лет?

– Можно жить и дольше, если хорошо работать!

– Но зачем, папа?

Карп нахмурился и зло ответил:

– Твоя мамаша тоже всё искала смысла, оттого и погибла. Для чего живут цапли? Чтобы жрать лягушек. Для чего живут лягушки? Чтобы быть проглоченными. Смысл придумали люди, потому что им нравится страдать от нерешаемых вопросов. И наше племя этим заразили, поскольку мы способны говорить и думать.

Оля терпеливо выслушала тираду отца, а потом спросила:

– Папа, а как погибла мама? Ты никогда не рассказывал…

– Убирайся! Я не хочу об этом говорить!

Тогда она ушла к себе, выплакалась, и больше никогда не обращалась к отцу с вопросами, но стала настойчиво искать ответы там, наверху и здесь, в своём мире. А когда ты обеспокоен поиском чего бы то ни было, это обычно написано у тебя на лбу и отражено в каждом действии, так что на ловца и зверь бежит. В один из таких моментов особого сосредоточения на вопросе Оля запнулась о сумку на колёсах, которую волокла старуха по тротуару. В какой-то момент ей даже показалось, что бабка специально толкнула свою адскую тележку ей под ноги. И, скорее всего, так и было, потому что следом за словами сочувствия эта карга произнесла заклинание «Позолоти ручку».

– Не, ну можешь не верить и денег не давать, но я-то вижу, какая забота на тебе, какой вопрос мучит. И кроме меня никто не скажет тебе, потому что Речного боятся. А меня он не достанет. Я могу сказать.

Оля оторопела и, забыв об ушибе, положила в протянутую руку грехом добытую пятёрку. Жёсткие пальцы вцепились ей выше локтя так, что, казалось, порвут кожу. На миг она очнулась от морока и, зашипев от боли, выдернула руку, на которой остались багровые следы.

– Ты что дёргаешься? – Возмутилась старуха.

– Синяки будут!

Клешня немного разжалась, но всё же Олину руку не отпустила. Оля ощутила, как из правого глаза ведьмы словно бы выдвинулся невидимый щуп и проник в её левый глаз, отчего заломило голову. А затем внешний мир будто бы исчез, ушёл в туман, стёрлись даже ощущения от сдавленного предплечья. Осталась тёмная пустота, в которой один за другим стали мелькать образы-кадры Олиных фантазий: настоящая любовь, брак, материнство. Издалека, словно из-за толстой стены, слуха достиг голос старухи:

– От меня не скроешься. Я эти ваши мечты чую. И ты тоже купилась, дура. Враньё всё. Нельзя обрести бессмертную душу, родив от человека. Нельзя!

– П-п-почему? – Спросила Оля, растягивая слова и тупо отвесив челюсть.

– Потому что.

– А-а-а…но родить-то, значит можно, да? Ты сказала, нельзя об…обрести душу, родив от человека. Значит, родить можно?

– Родить можно хоть от бобра, только тебе это зачем? Ты знаешь, что такой ребёнок не будет принят ни на земле, ни под водой? Что ты не сможешь его выкормить? Что он проживёт не дольше пяти лет? И что душа его будет сумеречной, пограничной, а потому не допущенной к человеческим душам? Что после смерти он, твой несчастный выродок, будет болтаться между мирами? Ты этого хочешь?

– Нет. Но я больше не хочу жить с отцом и служить ему. Помоги мне, если можешь. А если нет, отвяжись! Или тебя он подослал? Он? – Оля закричала в отчаянии и вырвалась из рук ведьмы.

– Оля, Оля, успокойся! Ты не для семьи. Для семьи – первая дочь и первый сын, сама знаешь порядки. И то брак должен быть со своим, водным, а не с человеком. Оставь эту затею.

– Тогда верни-ка мне деньги, раз тебя папа подослал! Они как раз получены по его заданию! Быстро! – Оля набросилась на старуху и после недолгой борьбы отняла у неё купюру.

– Ох и дура…я же помочь хотела…

– Себе помоги! – Оля в ярости перевернула сумку-тележку, и по тротуару разлетелись пакеты с сушёными травами.

После этого случая прошло десять дней, а отец не выдавал никаких признаков осведомлённости о встрече дочери со старухой. Оля начала подозревать, что бабка и впрямь привязалась к ней по доброй воле, – чтобы денег выманить, в первую очередь, а заодно и знанием блеснуть, чтобы жертве не так обидно было. Убедив себя в том, что её просто обманывали с целью грабежа, Оля почти уже забыла о досадном происшествии, как вдруг в момент общения с клиентом у неё зародилось подозрение: «А что, если старуха говорила правду?».

Мыслишка эта нахлобучила её, словно вонючие лохмотья побирушку, и она тут же ощутила себя саму грязной, третьесортной, недостойной ничего другого в жизни, кроме как приносить отцу засаленные купюры и похищенную энергию человеческого самца. Несколько дней она обдумывала ведьмины слова так и эдак. В один из таких дней, став перед зеркалом в ресторанном туалете, она критично разглядывала своё отражение:

"Ну, не людской стандарт красоты, чего уж там. Эх… Допустим, я не для семьи. Допустим, что это такая злая судьба, невесть кем вымышленный незыблемый порядок, который не сдвинуть, не изменить, хоть ты тресни. Я ведь и впрямь никого не знаю, кто ему не подчинился бы. Что из этого следует? Какие в этом плюсы? Ты не в рабстве у мужа. Зато, блин, батрачишь на отца и клан в целом. Почему так должно быть? Ладно, я не понимаю, почему я – добытчица. Но тогда где уважение? Я приношу энергию и деньги, а взамен получаю только унижения и побои, если вдруг не получилось добыть "эликсир бессмертия". К проституткам презрительное отношение и у людей, и у своих. Так должно быть? Нет. Мне это не нравится. А как мне стать уважаемой проституткой?" – Олино отражение в зеркале подбоченилось, задрало двойной подбородок, и она вдруг загоготала во весь голос.

– Ой, не могу! Уважаемая проститутка! А-ха-ха!

Смех всё нарастал, пока не закончился истерикой со слезами. Выплакавшись, Оля решила так: проститутка – это такое же ремесло, как и любое другое. А как можно стать уважаемым представителем какой-либо профессии? Исключительно благодаря мастерству и многолетнему добросовестному труду. Говорить о добросовестности не приходится, поскольку клиенты не догадываются о том, что именно она у них крадёт в обмен на секс. Но что касается качества, тут есть о чём подумать. И Оля не просто подумала, а взялась развивать профессиональные компетенции с помощью интернет-сексологов и лайф-коучей. Те ужимки соблазна, которые вызвали у Фёдора отвращение, и были результатом усиленной «работы над собой».

Фёдор же, чей статус жертвы вымогательства не успел развернуться в полную силу, задумчиво допил свой чай, расплатился с Игорьком и направился домой. Он любил ходить пешком. В десятитысячном городке даже отдалённые от исторического центра спальные районы находились в каких-нибудь тридцати минутах неспешной ходьбы. Тротуары были. Светофоров не было. Но поскольку все друг другу приходились соседями, родственниками или одноклассниками, практически никогда никто никого не сбивал на полустёршихся пешеходных переходах. А если и сбивал, то было это тёмной ночью на неосвещённой улице, и сам по себе случай выглядел таким безобразным, что тут же находились средства на фонари и «лежачих полицейских». Памятуя все эти факты местечковой жизни, Фёдор гулял без опаски и без особой оглядки на случайный мотоциклетный рёв. Он проходил свои пять километров на работу и с работы ежедневно, кроме субботы и воскресенья с тем хозяйским чувством вросшего в землю труженика, которому знакома каждая трещина на асфальте и каждый кусок отвалившейся с фасада штукатурки. Он фотографировал эти мелкие следствия чужой криворукости и посылал на сайт мэрии. Надо сказать, что красоты при этом Фёдор замечал не меньше, чем безобразия. Он с удовольствием наблюдал, как сменялись от сезона к сезону цветы на клумбах перед домом №11, как аккуратно пострижена трава не только в ограде, но и далеко за её пределами, до самого тротуара. Он любовался заботливо побеленными стволами акаций и клёнов, покрашенными заборчиками палисадников, удобными деревянными мостками возле колонки, отражением солнца на древней штукатурке и золочёных куполах. Если за заборами появлялись люди, он с ними здоровался, и они здоровались в ответ. Неважно, что они не были друзьями. Он ходит тут каждый день, и, значит, может пожелать доброго утра. А если вдруг выйдет она, тоненький ангелочек, он поздоровается с нескрываемой радостью.

Но сегодня он как-то не так шёл и неловко ступал, размышляя о той, другой, совсем не ангелочке. Что такое случилось с Олей, что так перекосило её жизнь? Или ничего не случалось, а так было всегда, по душевной склонности? Тогда всё так плохо, что и слова этому не подобрать. И тот факт, что их видели вместе, сбивал его настройки восприятия окружающей красоты. Добравшись до дома, он не мог вспомнить, что сегодня попалось ему на пути. А это уже… это означало, что его накрыла тень. Жирная такая тень в розовых блёстках.

Ему плохо спалось. В половине четвертого он проснулся от жутко реалистичного сна, в котором стоял в сумеречном зале, где все предметы едва угадывались. В фокусе внимания оказалась бутылка с коньяком, которую у него захотела купить некая парочка. Он понимал, что янтарная жидкость в бутылке – не коньяк вовсе, а чудодейственный эликсир столетней выдержки. Или даже древнее того. Он взял бутылку, ощутил её вес и заметил, как играет в ней солнечный свет. Затем Фёдор увидел, что покупатели подают ему пятирублёвку советских времён. На синей бумажке рядом с цифрой пять был нагло пририсован ноль. Наяву он бы наверняка рассмеялся или возмутился, но в сновидении просто осознавал факты, не испытывая эмоций. Он знал, что менять драгоценное на фальшивое нельзя и понимал, что перед ним мошенники. Покупатели ретировались.

Сон был до того трезвящим, что Фёдор больше не уснул. Отодвинув штору, он посмотрел в белёсое небо. Вдалеке, над тропой, уходящей к реке, туман лежал серым холодцом, – таким же сальным, как тень, завладевшая им вчера. Нет, сегодня он не попадётся ни на какие уловки. Он это ясно знал.

Помолившись, Фёдор взялся за отложенные домашние дела, поскольку на работу идти было рано. За три часа он убрал наконец зимнюю одежду и обувь в кладовку, обильно нафаршировав их таблетками против моли. Встроенный шкаф в бабушкиной комнате и без того провонял нафталином, там не могла бы выжить никакая живность. Кот Верещагин, например, случайно заигравшись и забыв о смертоносной начинке карманов, был извлечён по его настойчивой просьбе из кладовой в полудохлом состоянии. Бедный котик даже не успел ничего пометить, как начал чихать, орать и царапать дверь. А орать он умел с прицелом на дополнительный паёк, – верещать, стало быть. Потому и назван был не вполне кошачьей кличкой – Верещагин.

Бабушки не было уже третий год, кот умер чуть раньше, а запах нафталина не выветрился.

– Да, современные средства уж не те,– по-стариковски ворчал Фёдор, пристраивая коробку с ботинками на полку. Кроме сезонной обуви, кладовка вмещала уйму чемоданчиков и коробочек, в которые он никогда не заглядывал. Ему подумалось, что, по-хорошему, надо бы всё это разобрать, но уже не в этот раз.

Закрывая дверь, он провёл ладонью по глубоким царапинам на дереве. С котом они были почти ровесники. Этого рыжего полосатика бабушке подкинули к двери чуть раньше. Он верещал так, что не заметить и не спасти его было нельзя. Потом подкинули Фёдора. Он был молчалив, но не принять его бабушка тоже не могла, – родная кровь, как-никак. Так было написано в письме непутёвой дочки, прилагаемом к подарку.

Конечно, Фёдор не мог не задумываться о своих родителях. Да, он читал записку матери, в которой говорилось, что иначе поступить она не может и мальчику будет лучше под опекой бабушки. Бабуля только грустно улыбнулась в ответ на попытки Фёдора выяснить, как всё это понимать.