Царские слуги: легкая история династии. Серия «Голос империи»

© Анна Пейчева, 2026

ISBN 978-5-0059-6080-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Дочери Николая II (слева направо): Татьяна, Мария и Ольга — в компании старшего лейтенанта Гвардейского экипажа, капитана 2-го ранга царской яхты «Штандарт» Николая Родионова. Великие княжны не только дружили с простыми моряками, но и частенько влюблялись в них. Отец-император наблюдал за этими невинными романами с улыбкой: он полностью доверял благородным офицерам (Ливадия, 1913)

От автора

По моему глубокому убеждению, автор исторических книг — даже художественных — не имеет права придумывать персонажей или искажать факты, имевшие место в действительности. Единственная вольность, которую может позволить себе писатель на благо читателю, — это способ подачи исторического материала. Погрузившись в эпоху, автор начинает слышать, как разговаривают его герои, и передает эти диалоги читателю — вместе с подробным описанием бытовых деталей, характерных для того или иного периода. За каждой мелочью стоит большой труд — исследование архивов и дневников, изучение монографий и материалов научных конференций.

Так, обложка для этой книги создана на основе замечательной черно-белой фотографии 1908 года, случайно обнаруженной мной в альбоме Анны Вырубовой, фрейлины императрицы Александры Федоровны. После революции фрейлине удалось вывезти за границу свою коллекцию уникальных фотографий частной жизни царской семьи. Сейчас этот альбом хранится в библиотеке Йельского университета1.

На снимке запечатлен забавный момент: босоногий цесаревич Алексей пробует матросский суп на яхте «Штандарт». Императрица с улыбкой смотрит на сына. Четырехлетний мальчик очень сосредоточен, он понимает всю важность возложенной на него миссии. Алексей сотни раз наблюдал, как его отец, император Николай II, дегустирует солдатские щи в казармах и на полевых кухнях. Теперь настала очередь наследника. Бравый кок «Штандарта» старается держать поднос с тарелкой пониже, а командир яхты, адмирал Иван Иванович Чагин, заботливо кормит цесаревича с ложки. Необычайно трогательная картина! В последней главе мы еще вернемся к счастливому детству Алексея на «Штандарте».

Или возьмем образ будущего царя Михаила из первого рассказа. Мальчик прибывает в Клин из ссылки больным, голодным и в лохмотьях. Но ведь именно так оно и было!

Борис Годунов, раскидавший семью Романовых по разным темницам, был и сам удивлен жестокостью тюремных приставов — особенно одного из них, Давыда Жеребцова. Царь ругал Жеребцова: «Яиц с молоком даеш не от велика; то ты делал своим воровством и хитростью, по нашему указу велено тебе давать им еству и питье во всем доволно, чего ни похотят». Историк Сергей Уткин сообщает печальные сведения о сестре Михаила — «дочь Ф. Н. Романова Татьяна страдала задержкой роста и рахитом, что еще раз свидетельствует о полуголодном существовании узников». В июле 1602 года пристав отчитывался перед государем: «У князь Борисовы княгини, и у всех тех, которыя с нею живут, сапоги и телогреи поизносилися» (речь о вдове князя Бориса Черкасского — Марфе Никитичне Захарьиной-Юрьевой, родной тете юного Михаила, которая оказалась в ссылке вместе с Романовыми). Позднее, 1 сентября, вдова князя Черкасского «с товарищи» вновь «била челом» государю, «что у них у всех рубашки поизносились; чтоб… Государь Царь и Великий Князь Борис Федорович всеа Русии, пожаловал их, велел им дата холстов на рубашки»2.

Написанию сборника «Царские слуги» предшествовала огромная работа по созданию документальной книги «Несчастные Романовы» — подробной истории династии сквозь призму человеческих судеб и отношений. Некоторые найденные факты показались мне настолько интересными, что захотелось облечь их в легкую художественную форму. Так появилась идея показать каждого правителя из рода Романовых глазами всеведущих дворцовых слуг.

Меня вдохновили мемуары дочери Александра III — великой княгини Ольги Александровны:

«Не думаю, чтобы они подслушивали наши разговоры… Но о нас они знали гораздо больше, чем мы сами. Когда я была совсем маленькой, несмотря на бдительность Нана, в детские еще до завтрака успевали просочиться новейшие сплетни. Я узнавала о последних выходках моих братьев и о наказаниях, воспоследовавших за ними, о том, что у сестры насморк, что Папа отправляется принимать парад, а Мама дает званый обед, каких гостей ждут во дворце»3.

Как пишет историк Игорь Зимин, «одной из особенностей взаимоотношений слуг и хозяев было то, что слуги считали своим долгом и правом „принимать участие“ в важных событиях в жизни их хозяев. Когда в 1830 г. Николай I посетил Москву, то к обеденному столу пригласили не только высших сановников, но и „старых слуг царских, доживавших свой век в отставке“. Когда в 1845 г. стало известно, что дочь Николая I великая княжна Ольга Николаевна выходит замуж, то со всех сторон посыпались поздравления, в том числе и от слуг. Спустя десятилетия жизни в Германии, Ольга Николаевна благодарно упомянула, что „в России слуги принимают участие в семейных событиях, как нигде в другой стране, — я была тронута их радостью, они целовали мне руку, а моему жениху плечо“»4.

Книга не ограничивается лишь придворной прислугой, тема раскрыта гораздо шире. Герои рассказов — люди разных профессий. Есть среди них часовых дел мастер, доктор, учитель, пастор, архитектор, скрипач, фотограф и целых три поэта. Их судьбы накрепко переплелись с судьбами царей. Монархи зависели от своих подданных не меньше, чем крепостные — от своих хозяев.

Книга состоит из двадцати одной главы — по числу правителей из рода Романовых, в том числе и неофициальных. Рассказы дополнены современными иллюстрациями, редкими фотографиями, а также краткими сведениями о царях и их преданных (а иногда вероломных) помощниках.

Михаил Романов и племянница пристава Хлопова

Михаил Федорович (годы правления: 1613—1645)

Первый государь из рода Романовых правил под девизом «Любовь выше ненависти». Михаил, с детства терпевший гонения властей, умел сострадать людям, решал все проблемы мирным путем и подружился с западными соседями. Оказалось, что гибкость и доброта — лучшие инструменты для главы страны. Михаил вытащил народ из чудовищной Смуты, построил счастье в семейной жизни и основал крепкую монархическую династию, простоявшую три века.

С приставом Хлоповым Михаил познакомился в пятилетнем возрасте, когда отбывал ссылку — сначала в тюрьме для особо опасных государственных преступников в хмуром Белозерске, затем в старом крестьянском доме в селе Клин Юрьев-Польского уезда. Вероятно, тогда же он познакомился с племянницей пристава, Марией Хлоповой, которую любил без памяти всю свою жизнь и на которой потом мечтал жениться. Увы, со свадьбой не сложилось: суровая мать Михаила сначала отравила девушку, а затем отправила ее в ссылку просто потому, что планировала женить сына на другой.

Машенька Хлопова внимательно огляделась по сторонам. Никого. Дядя Василий пошел домой обедать, а второго пристава, злого дядьку Жеребцова, она только что видела в гостях у сельского старосты. Толстяки сидели на лавке под раскидистой яблоней и пили холодный квас из больших деревянных кружек, утирая пену с усов и шумно отдуваясь, как кони после галопа. Краем уха Машенька слышала, как Жеребцов затеял со старостой спор про поляков, а значит, посиделки затянутся надолго. Время для свершения задуманного есть.

Девочка забежала за угол старого забора, потянула вправо знакомую занозистую доску — вот и хорошая щель получилась. Взрослый бы тут не пролез, а худенькая девчушка легко пробралась, даже синий сарафанчик за гвозди не зацепился.

Прошмыгнув через двор, испепеленный солнцем, Машенька тихонько поскреблась в покосившуюся дверь, едва державшуюся на одной петле. Дверь тут же открылась, словно Миша стоял и ждал, пока в нее постучат. Из избы вырвались запахи простой крестьянской еды — капустных щей да свежего ржаного хлеба.

Миша робко улыбнулся Машеньке, а она деловито спросила:

— Идём?

Миша нерешительно обернулся назад, в прохладную темноту. Что там делается, было не разглядеть. Бычьи пузыри в окнах света почти не пропускали. Другое дело — дом Машенькиного отца, боярина Ивана Хлопова, украшенный настоящими слюдяными витражами на зависть всему селу.

— Матушка, можно? — спросил Миша у неясной фигуры, хлопочущей у стола.

— Ой, не нравятся мне ваши затеи, — из темноты выступила невысокая крепкая женщина с грубыми морщинами на еще молодом лице. — А вдруг увидят вас? Только-только жизнь на лад пошла… Опять в монастырскую темницу нас всех посадят.

Мишину маму Машенька побаивались. Марфа Ивановна была жесткой и скрытной. Никогда нельзя было понять, о чем она думает, что там таится за этими маленькими проницательными глазками.

— Марфа Ивановна, мы как мышки, никто нас не заметит, — взмолилась Машенька. — Никогда не замечали.

— Марфа, и правда, отпусти Мишу, и Танечка пусть с ними идёт, — в сенях показалась тётя Миши, очень милая и добрая Анастасия Никитична, с золотой косой до пояса. — Детям купание на пользу. Посмотри, как они здесь поправились, успокоились, и ножки у них меньше болят… От солнца и воды вся сила.

Машенька радостно закивала. Анастасия Никитична ей очень нравилась. Такая рассудительная, спокойная, а какая мастерица! Вышивка на Мишиной рубашке — ее рук дело. Словно богатый царский наряд смотрится; но, если приглядеться как следует, жемчуга и золото — всё не настоящее, а искусно вышитое простыми цветными нитками.

А ведь приехали Романовы сюда прошлой осенью в нищенских лохмотьях. В Белозерской темнице с ними плохо обращались, хуже, чем с дикими зверями. Злой дядька Жеребцов, чтобы выслужиться перед государем, намеренно морил его врагов голодом, холодом, жаждой. Какие уж тут наряды, даже выжить удалось не всем Мишиным родственникам.

Потом государь немного смягчился и перевел Романовых сюда, в село Клин Юрьев-Польского уезда. Жеребцов поселил семью в заброшенную крестьянскую избу и выдал холсты, из которых Анастасия Никитична тут же сшила всем чудные обновы. Еды тоже стало больше, и Миша с сестрёнкой Танечкой потихоньку отходили от годичного заключения в страшной тюрьме.

Машенька сначала наблюдала за приезжими через щелочку в заборе, потом, просто из любопытства, окликнула их, и спустя пару месяцев они с Мишей и Танечкой стали лучшими тайными друзьями на свете. Машенька незаметно утаскивала из дома пирожки да яблоки, чтобы угостить приятелей, но и Романовы не оставались в долгу: Танечка учила Машеньку секретам рукоделия, которые узнала у своей тёти; а фантазёр Миша придумывал такие волшебные истории, что Машенька потом ночами не могла уснуть, всё повторяла их про себя. Миша был, конечно, необыкновенным мальчиком, и Машенька очень за него радела.

— Ладно, дети, бегите, — Марфа Ивановна неохотно кивнула, поджав губы, и позвала Танечку. — Но смотрите у меня… Если что — я тебя, Марья, с собой в темницу возьму, запомни!

И так посмотрела на Машеньку, что девочка с ног до головы покрылась мурашками, несмотря на жару.

Но тут из дома вышла Танечка, Машенька тут же позабыла про страшную Марфу Ивановну и ребята со всех ног понеслись купаться. К речке пробирались огородами, чтобы никто не заметил.

Главное — успеть вернуться раньше приставов. Дядя Василий-то простит, а вот полагаться на милость Жеребцова — попросту глупо.

Рисковать нельзя, а то останется Машенька без лучшего друга и жениха Миши Романова. Да, они твердо решили обвенчаться, когда вырастут. Даже если небо упадет на землю, даже если курицы залают, даже если Мишу назначат великим государем, царем и самодержцем всея Руси.

Алексей Тишайший и часовой мастер Высоцкий

Алексей Михайлович Тишайший (годы правления: 1645—1676)

Прежде всего, Алексей Михайлович совсем не был тихим. Он кипел энергией, взрывался из-за ерунды, а потом так же быстро остывал и заваливал обиженного подарками. Любопытный, простодушный, но в то же время и вдумчивый царь — таким был отец Петра Великого. Он любил западную культуру, но еще больше — все русское. Окружал себя талантливыми мастерами и радовался необычным гаджетам.

Так, в 1673 году часовой мастер Оружейной палаты Петр Высоцкий построил у царского трона золотых львов, они рычали, вращали глазами и открывали пасть. Механика, приводящая их в движение, была скрыта в отдельном помещении. Таких хитроумных изобретений у Алексея Михайловича было множество. Однако царь, при всех своих достоинствах, не сумел организовать систему оплаты труда мастеров Оружейной палаты. Жалованье им либо не платили вовсе, либо платили медными монетами, на которые и хлеба-то было не купить. Вот таким неоднозначным «покровителем» технического прогресса оказался второй царь из династии Романовых.

Знающие люди сказали Петрушке, что просто так, с кондачка, к царю лезть нельзя. «У него этих челобитных знаешь сколько? — качали головами знающие люди. — Целый стог на столе. Кинет твою жалобницу к остальным и не взглянет даже. А чрез седмицу и вовсе на окно переложит. Тогда всё, пиши пропало, никто и никогда потом про твою челобитную не вспомнит».

Как уверяли знающие люди, сперва нужно было заручиться заступлением боярина, близкого к царю, — стольника, который в нужный момент нашептал бы государю на ушко: «Изволь взглянуть, милосердый батюшка, вот на эту грамотку».

Но Петрушка Высоцкий был иноземцем, в Москве оказался пару лет назад, и никого здесь толком не знал. Он и по-русски-то говорил плохо, с польским акцентом, да еще и примешивал белорусские слова, отчего понять его было весьма затруднительно. Ну, положим, Петрушка и у себя на родине, в Шклове на Днепре, мало с кем дружбу водил, просиживал штаны в полуподвальной мастерской, и никто ему был не нужен, даже и солнечный свет. Возился со своими шестеренками, да так в них закопался, что всю войну пропустил, не заметил, как родной город от Речи Посполитой к русскому царю перешел. Ну а ему, Петрушке, простому часовому мастеру, какое до того дело — как собирал свои механизмы при короле польском Яне Втором Казимире, так и при Алексее Михайловиче продолжил их собирать. Незачем глупому посадскому люду совать любопытный нос в замыслы великих государей.

И черт его дернул пойти на рынок в тот роковой день две осени назад. Бродил-бродил по рыбным рядам, да и выбрел на площадь. А там — московский посланник в нарядной шапке вещает, сулит золотые горы и всемерную царскую милость искусным умельцам, которые согласятся в первопрестольную ехать, новый государев дворец в селе Коломенском строить. Сладкоречивый прохиндей, помнится, много чего сказывал про доброту царя Алексея Михайловича, как государь чуть не каждый день все перстни с рук раздаривает, а иной раз и шапку пожалует, с соболем, вот как эту, — тут посланник сдергивал с себя бесценный убор и крутил его перед ахающей и охающей толпой. Ну тут Петрушка не удержался, сорвался навстречу чудесам. Кто же знал, что вот так все обернется.

К кому же из царских стольников на поклон пойти? Знающие люди советовали Богдана Матвеевича Хитрово, главного оружничего, хозяина всей Оружейной палаты. Поговаривали, что лучше боярина Хитрово никто шептать не умеет. Наверное, не врали, поскольку государь Михаил Федорович пожаловал боярину саблю с золотыми буквами на вороненом клинке, а государь Алексей Михайлович одарил оружничего кафтаном атласным золотым на соболях, кубком золоченым и денежной придачей в восемьдесят рублей. Боярин Хитрово и на польском говорил как на родном, ему можно было бы от души поплакаться, составить жалобницу по всей форме.

Вот только жаловаться Петрушка Высоцкий собирался именно на боярина Хитрово. Так что идти к нему плакаться тоже было никак нельзя.

Что ж, делать нечего. Придется пытать счастье и бить челом царю без всяких заступников.

А вот и царская карета, в немецких землях изготовленная, мягкая, с рессорами, не то, что русские колымаги. А за ней еще с десяток сверкающих экипажей. Кавалькада влетела во двор Коломенской усадьбы, запылила, зашумела, зафыркала. Тут же из резных дверей высыпали встречающие, подбежали к экипажам, стали доставать государя из немецкой кареты под белы рученьки.

Петрушка понял, что пора. Он споро протер руки ветошью — негоже будет заляпать челобитную маслом, которым он смазывал башенные часы над входом в усадьбу, пусть даже это масло самое отборное, оливковое, особо привезенное для царя купцами-фрязинами из Рима. Затем, ловко, как белка, соскочил с лестницы и бросился в ноги государю:

— Не вели казнить!

— Фу ты, господи! — Алексей Михайлович отпрянул, мелко крестясь. — Страдник, худой человечишка, напугал-то как!

Петрушка почувствовал, как в него уперлись пики стрельцов, охранявших государя. Копья разодрали и без того дрянную одежду и больно, до крови, проткнули кожу.

— Великий государь, — бормотал Петрушка со своим ужасным польским акцентом, — я холоп твой верный, Оружейной палаты иноземец часовой мастер Петрушка Высоцкий, смилуйся, батюшка государь, позволь челом тебе бить смиренно!

— Ах, помню-помню, — успокоился царь и велел стрельцам: — Оставьте его, он мне львов делал у трона, механических. Подходят ко мне посланники иноземные, а львы у трона пасти разевают, как живые! Головами мотают, глазами сверкают, потеха! Посланники с испугу заикаются, — государь захихикал радостно, как ребенок. — И часы вот тоже он мне соорудил… — Тут царь обратился к кому-то из своей пышной свиты: — Богдан Матвеевич, что же это у тебя, боярин, за непорядки в Оружейной палатке? Мастера царя пугают, с неба валятся, как ангелы сатанины али яблоки спелые.

— Прости, батюшка, Христа ради! — недовольно загудел знакомый голос. Петрушка не осмелился поднять голову из пыли, но и так было понятно, что его начальник страшно взбешен. — Разберемся с ненадобным шпынем, злодеем пронырливым, позволь вот я его заберу отсель…

— Погоди, боярин, — вздохнул царь и легонько тронул красным сафьяновым сапогом Петрушку за плечо. — Ну, что тебе, человечишка, говори скорей! Думаешь, у царя и забот больше нет, чтоб стоять тут целый день на солнцепеке, на тебя, грязнулю, любоваться?

— Позволь, великий государь, челом бить смиренно, — повторил Петрушка, несколько осмелев. Уперся локтями в пыль и, стоя на четвереньках, принялся читать по заранее заготовленной бумажке, написанной по-русски, но латинскими буквами: — «В прошлом, государь, в семь тысяч сто восемьдесят первом году по твоему, Великого государя, указу и с приказу Большого дворца делал я, холоп твой, в селе Коломенском львы и часы на башню, а твоего Великого государя жалованья давано мне в то число поденного корма по гривне на день, а годового денежного и хлебного жалованья не дано ничего, и оттого я, холоп твой, оскудел и одолжал великие долги…» — Петрушка чихнул от пыли и быстро продолжил: — «Вели, государь, мне для моей скудости и великих моих долгов на нынешний на семь тысяч сто восемьдесят второй год своего государева годового денежного и хлебного жалованья и с поденным кормом весь сполна выдать».

Петрушка весь сжался, что-то скажет государь? А если осерчает?

— Что ж, сегодня я в благодушии пребываю, — сказал царь добрым голосом, и Петрушка поднял голову, — а посему приказываю: за твою многую работу выдать сполна. Распорядись, Богдан Матвеевич.

— Будет сделано, государь, — отозвался боярин, обжигая мастера яростным взглядом.

И тут Петрушка рискнул:

— Не вели казнить, великий государь!

— Ну что еще тебе, страдник? — Алексей Михайлович раздраженно почесал в бороде. — Сказано уже, сполна получишь за свою работу. Перстень еще хочешь царский на память? Ну ладно, на вот тебе, у меня все равно пальцы от жары отекли, — и царь величавым жестом бросил драгоценное кольцо к Петрушке в пыль.

— Смилуйся, батюшка государь, вся наша палата Оружейная тебе челами бьют, — заторопился Петрушка, захлебываясь от волнения, забывая русские слова. — Мастера все днем, ночью беспрестанно трудзьитца, все платьишком обносились, оборвались, нечем прокормиться, помираем смерцья глодова… Нет сил больше терпеть…

— Что? — возмутился царь. — Что тут этот холоп несет, Богдан Матвеевич? Мастерам твоим плохо, что ли?

— Никак нет, государь, не слушай этого врага Божия, богоненавистца, христопродавца проклятого, — загудел боярин, незаметно пиная Петрушку под худые ребра. — Оружейная палата наша суть гордость всей земли русской, собрали мы мастеров со всех концов нашей необъятной родины, громадной благодаря твоим неустанным стараниям, батюшка! Мастера у нас сытые, судьбой своей довольные, вот какой богатый дворец на радостях тебе отстроили, самодержцу нашему. На двести семьдесят комнат, и каждая изрядно украшена, и инроги тут на потолках, и кометы блуждающие, и резьба повсюду всем на удивление, иноземным королям на зависть…

Нашептывая все это царю на ушко, боярин подхватил Алексея Михайловича под локоток и увлек к дверям усадьбы. Процессия потянулась за ними, и вскоре Петрушка остался во дворе совсем один, не считая вечных стражников, кидавших на него презрительные взгляды.

Мастер подобрал царский перстень, встал и отряхнулся. Ежели продать перстень, денег хватит, чтобы добраться до родного Шклова и снять опять ту славную мастерскую в подвальчике.

В Москве Петрушка не останется. Тут шестеренки плохо работают. Механизм государственный так проржавел, что уже и масло не поможет. Даже ежели оно оливковое, особо привезенное купцами-фрязинами из Рима.

Федор III и постельничий Языков

Федор III Алексеевич (годы правления: 1676—1682)

Фёдор царствовал всего 6 лет — но сколько же щегольства было в его правлении! Роскошные кареты, немыслимо дорогие скакуны, красивая жена в дерзких нарядах от европейских дизайнеров, шикарные дома. Никакой больше скромности — все должно быть не хуже, чем за границей! При этом сам Федор был образованным, энергичным, но немного стеснительным человеком. А история его первой любви заслуживает отдельного рассказа. Во всех приключениях царю Федору помогал его ближайший друг и советник — постельничий Иван Максимович Языков.

Ивану Языкову предстояла невыполнимая миссия. Уж лучше бы ему поручили найти иголку в царских амбарах, заваленных сеном до самой крыши! Это и то было бы проще, чем отыскать таинственную незнакомку, про которую только и было известно, что она живет в Москве… Предположительно. А может, и не в Москве. Уверенности даже в этом нет.

Но, если честно, вся эта история Ивану скорее нравилась. Всё это было очень похоже на современные рыцарские романы, которые он читал запоем — и собрал, кстати говоря, весьма неплохую библиотечку. Яркие цветные книжки на разных языках, с красивыми картинками, ему присылали со всей Европы знакомые дьяки Посольского приказа. Иван прочитал уже столько романтических историй, что мог бы и сам, наверное, написать нечто подобное. Тем более жизнь сама дарила ему увлекательный сюжет.

А поручение у Ивана было вот какое. В Вербное воскресенье, еще пару недель назад, царь Фёдор Алексеевич торжественно шествовал во главе крестного хода. И в толпе, между многим смотрящим народом, приметил голубоглазую боярышню. Незаметно указал на нее своему ближайшему помощнику — постельничему Ивану Языкову — и процессия двинулась дальше. «Лицом — ангел небесный, — смущенно вспоминал потом восемнадцатилетний Фёдор, ероша волосы, слежавшиеся под царской шапкой. — А ведь она была в простом венке из подснежников, с косой до пояса, без всякого платка — значит, не замужем! — радовался он. — Вань, а ты видел ее косу? Чистое золото!..» И, батенька, сразу понял опытный тридцатилетний Иван, а государь-то наш влюбился!