Последнее лето перед революцией: царь — поэт — боец накануне крушения. Серия «Эпоха Романовых»

Николай II в императорском поезде (28 июля 1916)3

Николай II, хоть и взял на себя командование армией, живет в Могилёве вполне беззаботно. Он словно в отпуске: пишет в дневнике про катания на лодке, купания, синематограф; его лето наполнено играми с детьми и свиданиями с женой. И все же это пир во время чумы: как государь ни старается, ему не удается насовсем забыть про страшную войну, толкающую страну в пропасть.

Центр светской жизни

В 1915 году провинциальный Могилёв стал военной столицей империи. Вместе с императором в маленький белорусский город переехали Двор, все командование, тысячи высших офицеров страны, блистательная аристократия. А вслед за ними — труппы ведущих театров Петербурга, артисты оперетты, работники модного «синематографа». Узкие улочки заполнились автомобилями, гостиницы «Бристоль» и «Метрополь» — именитыми проживающими. Тихий Могилёв преобразился как по волшебству. Сколько светского лоска, сколько культурных событий, сколько бурных романов и захватывающих сплетен!

Вот как описывают этот период белорусские историки: «Очень быстро губернский город превратился в царскую резиденцию с соответствующим антуражем. Военные проблемы для многих отходили на второй план. Могилевские девушки восхищались и флиртовали с офицерами Ставки… Для того, чтобы Николаю II было удобнее добираться до церкви, в апреле 1916 года туда была проложена асфальтовая дорожка от дома губернатора, где жил самодержец. Сделали ее за личные средства царя. За государственные же, в частности, приказом министра путей сообщения, в Могилёв доставили небольшую паровую яхту, на которой император летом совершал прогулки по Днепру»4.

Миссии и посольства европейских стран тотчас передислоцировались из Петербурга в Могилёв. Так, например, в августе 1916 года в Белоруссию прибыл посол Англии сэр Джордж Уильям Бюкинен, чтобы вручить самодержцу знаки Большого Креста ордена Бани, одной из высших наград Британии. Как вспоминают сами могилёвцы, в те годы в городе было много иностранных военных представителей: «генерал Бартельс, мрачный и насупленный грузный старик, был всегда чем-то недоволен. Серб был в восторге от русских. Французы тихо сидели в гостинице. Лишь иногда их представитель — генерал Жанен — появлялся на вокзале. Итальянцы красовались. Достаточное количество могилёвских красоток ощутили на себе знаки внимания итальянского генерала графа Ромея. Японец Обата был бесстрашен. Не переживал из-за неудач российской армии и не радовался победам — он наблюдал. Что характерно, всем иностранцам нравился могилевский климат: ровные зимы и ясное, безоблачное небо летом. По их мнению, здесь можно было бы открыть прекрасный курорт. Удивляла их бедность русского крестьянина. Маленькие избенки под соломенной крышей с крошечными окошечками и кучей грязных босых ребятишек, копошащихся в пыли. Эта бедность, рядом с роскошными, богатыми усадьбами, их всегда поражала. И они несомненно увезли с собой в свои страны память о противоречиях русской жизни: несметные богатства и рядом неслыханная бедность; громадные просторы и скученные убогие хижины; высокая культура и жестокость чрезвычайная. Россия для них и после того, как они прожили в ней несколько лет, осталась загадкой»5.

Война как интересный фильм

В год вступления в главнокомандование Николаю исполнилось 47 лет. Он был в расцвете сил. Однако царь не собирался тратить свое здоровье на волнения из-за войны. По словам очевидцев, Николай не раз говорил: «Я стараюсь ни над чем не задумываться и нахожу, что только так и можно править Россией. Иначе я давно был бы в гробу»6.

Военный священник Григорий Иванович Шавельский, ежедневно обедавший с императором, вспоминает: «Он безгранично любил Родину, умер бы за нее, если бы увидел в этом необходимость, и в то же время как будто уж слишком дорожил он своим покоем, своими привычками, своим здоровьем и для охранения всего этого, может быть, не замечая того, жертвовал интересами государства…»7

Царские обеды в Могилёве следовали педантичному петербургскому этикету. Никаких «неудобных» разговоров, никакой войны во время приема пищи. Священник Шавельский перечисляет дозволенные темы для застольных бесед: «Делились воспоминаниями, наблюдениями; реже затрагивались научные вопросы. Когда касались истории, археологии и литературы, Государь обнаруживал очень солидные познания в этих областях».

Впрочем, и в отведенное для работы время Николай старался оградить себя от плохих новостей с фронта. По свидетельству современников, «он охотно выслушивал речь докладчика, пока она касалась светлых, обещавших успехи сторон дела, и как сразу менялось настроение Государя, ослабевало его внимание, начинала проявляться нетерпеливость, а иногда просто обрывался доклад, как только докладчик касался отрицательных сторон, могущих повлечь печальные последствия. При этом Государь, обычно, высказывал сомнение: „может быть, дело обстоит совсем не столь печально“, и всегда заканчивал уверенностью, что всё устроится, наладится и кончится благополучно»8.

Военный дневник Николая представляет собой удивительное чтение. Для всей России лето 1916 года — это миллионы погибших на войне, голод и эпидемии. Для императора лето 1916 года — это «дивная погода», «занятный синематограф», долгие прогулки и чаепития. Так, например, запись от 21 июня поражает контрастом событий, изложенных с одинаковым спокойствием: «Чудный жаркий день. На Юго-Западном фронте все время идут горячие бои; немцы и австрийцы из всех сил напирают. Днем на веслах спустился за окоп Алексея и выкупался на хорошем месте»9.

«Горячие бои», о которых небрежно упоминает царь, — это Брусиловский прорыв под Луцком, в котором потери русских войск составили около 500 тысяч человек10. Сам генерал Брусилов называл эту операцию «кровавым боевым шествием», а царя — «младенцем в военном деле». И с горечью констатировал:

«В действительности царю в Ставке было скучно. Ежедневно в 11 часов утра он принимал доклад начальника штаба и генерал-квартирмейстера о положении на фронте, и, в сущности, на этом заканчивалось его фиктивное управление войсками. Все остальное время дня ему делать было нечего, и поэтому, мне кажется, он старался все время разъезжать то в Царское Село, то на фронт, то в разные места России, без какой-либо определенной цели, а лишь бы убить время»11.

Пока царь убивал время, под Луцком гибли его подданные — сотни тысяч мужчин в расцвете лет. Но Николай беспокоился не из-за потерь на фронте, а из-за недомогания 12-летнего сына, которого он в воспитательных целях взял с собой в Ставку. Алексей, страдавший гемофилией, требовал неусыпной заботы со стороны родителей и врачей.

Царь старался уделять своему «Солнечному Лучу» как можно больше внимания: организовал Алексею целебные припарки прямо в Ставке («Я говорил с В.Н. о грязевых компрессах. Он сказал, что все можно будет легко устроить»), пригласил в Могилёв учителей, «чтобы дать ему возможность говорить больше по-английски», волновался из-за состояния сына после прививки («Сегодня утром, когда мы оба еще были в постели, Алексей показал мне, что локоть у него не сгибается, а затем он смерил температуру и спокойно объявил, что ему лучше полежать весь день. У него было 36,5. Так как погода сырая, я нашел, что, действительно, ему лучше полежать в постели»), всеми силами старался развлечь и занять подростка («Вчера мы видели интересное представление в кинематографе и остались очень довольны. Бэби играет, очень шумит, веселенький, болей совсем нет»)12.

Сын был рядом, он был реальным, любимым и нуждался в отце; а война так и осталась для Николая чем-то эфемерным и далеким. Печально знаменитую Верденскую мясорубку13 царь видел только на экране: «Днем прогулка была в то же место; не купался, т. к. сделалось свежее. В 6 час. поехали вдвоем в кинематогр., показывали франц. ленту — Verdun»14. Кино тогда было немым, и вместо взрывов, свиста бомб, грохота снарядов, канонады артиллерийской стрельбы и диких криков раненых — вместо этого страшного саундтрека войны Николай слушал приятную музыку.

А после официальной хроники царь с цесаревичем наслаждались новой серией про приключения Лысого. В 1916 году этот комедийный цикл бил все рекорды популярности, фильмы «выстреливали» один за другим: «Лысый влюблен в танцовщицу», «Лысый-гипнотизер», «Лысый и прачка», «Лысый ищет огня», «Лысый кутит», «Лысый уносит женщину из гарема», «Именины тещи Лысого» и, конечно же, «Лысый хотел, чтобы у него выросли волосы»15.

«Мы сидим на бочке с порохом»

На самом деле, император не очень-то хотел брать на себя управление армией. Он долго раздумывал, прежде чем отправить в отставку прежнего главнокомандующего — своего дядю, великого князя Николая Николаевича, обладавшего стальной волей и громадным военным опытом.

Как писал священник Шавельский, «в России не было человека, имя которого было бы окружено таким ореолом, и который во всей стране, особенно в низших народных слоях, пользовался бы большей известностью и популярностью, чем этот великий князь. Его популярность была легендарна… В войсках авторитет великого князя был необыкновенно высок. Из офицеров — одни превозносили его за понимание военного дела, за глазомер и быстроту ума, другие — дрожали от одного его вида. В солдатской массе он был олицетворением мужества, верности долгу и правосудия».

Но как раз дядины успехи и насторожили самодержца. Племянник начал бояться за свой трон. У царя «уже давно существовало несколько ревнивое отношение к должности верховного главнокомандующего, — вспоминал военный министр генерал Поливанов, — и желание этот весьма видный пост взять самому, дабы не упустить из своих рук исторического величия»16.

Министр Александр Кривошеин предупреждал государя: «Мы сидим на бочке с порохом. Нужна единственная искра, чтобы всё взлетело в воздух… Принятие императором командования армией — это не искра, а целая свеча, брошенная в пушечный арсенал»17.

В коллективном обращении к императору министры заявили: «Принятие Вами такого решения грозит, по нашему крайнему разумению, России, Вам и династии Вашей тяжёлыми последствиями»18.

Генерал Брусилов писал: «Война — не шутка и не игрушка, она требует от своих вождей глубоких знаний, которые являются результатом не только изучения военного дела, но и наличия тех способностей, которые даруются природой и только развиваются работой. Преступны те люди, которые не отговорили самым решительным образом, хотя бы силой, императора Николая II возложить на себя те обязанности, которые он по своим знаниям, способностям, душевному складу и дряблости воли ни в коем случае нести не мог»19.

Но Николай был непоколебим. За спиной царя стояла сильная женщина, не позволявшая мужу отступать.

Николай II и цесаревич Алексей принимают военачальников за завтраком в царском поезде (1916)

Николай II среди военных представителей союзных держав (Могилёв, 8 сентября 1916)

У здания Губернского Управления стоят царские автомобили в ожидании Николая II с цесаревичем (Могилёв, 1916)

Николай II обсуждает стратегию с генералами (Могилёв, 1916)

Немцы атакуют форт Во (Верден, 1916)

Брусиловский прорыв под Луцком (весна-лето 1916)

Николай II и цесаревич Алексей перед офицерами (1916)

Великий князь Николай Николаевич и Николай II (1914)

Великий князь Николай Николаевич

Генерал Алексей Алексеевич Брусилов

Цесаревич Алексей принимает грязевые ванны. Справа — мать Александра Федоровна и лейб-медик Евгений Сергеевич Боткин, позади стоит дядька наследника — боцман Андрей Еремеевич Деревенько (Крым, 1913)

Николай II и цесаревич Алексей гуляют в окрестностях Могилёва (1916)

Император играет с сыном на берегу Днепра (1916)

Императрица Александра Федоровна с супругом Николаем II на яхте «Штандарт» (1908)

Они были очень счастливы — Николай II и его супруга, которую он ласково называл «Аликс». Первая мировая темной глыбой врезалась в их спокойную семейную жизнь: Николай уехал в белорусский Могилёв, где располагалась Ставка Верховного главнокомандующего, а Аликс осталась в Царском Селе. Каждый день супруги писали друг другу любовные письма, наполненные нежностью… и военными советами от Аликс.

Цветы и редиска

Переписка царственной четы читается как увлекательный сентиментальный роман. Ники и Аликс не стеснялись говорить о своих чувствах открыто, просто и доверительно. В день 22-й годовщины помолвки императрица писала мужу: «Я хотела бы крепко обнять тебя и вновь пережить наши чудные дни жениховства… Сегодня я буду носить твою дорогую брошку. Я все еще ощущаю твой серый костюм, запах его, у окна в Кобургском дворце. Как ясно я все вспоминаю; эти нежные поцелуи, о которых я грезила, томясь после долгих лет и думая, что я их никогда не получу»20.

К лету 1916-го года их послания стали особенно пронзительными — супруги очень соскучились друг по другу и уже с трудом переносили разлуку, досадовали на работу, которая отвлекала их от переписки. К тому же Аликс переживала за одиннадцатилетнего сына Алексея, который жил в Ставке с отцом. Частенько в конверт вкладывались милые сувениры — цветы, фотографии и даже редиска.

— Николай: «2 июня 1916 года. Моя голубка! Нежно благодарю тебя за твое дорогое письмо №506 (подумай, какой большой номер!). Каждый вечер, прежде чем помолиться с нашим Солнечным Лучом, я рассказываю ему содержание твоих телеграмм и читаю ему вслух все твои письма. Он слушает, лежа в постели, и целует твою подпись».

— Аликс: «8 июня 1916 года. Посылаю тебе розы, они из милого Петергофа, а душистый горошек — здешний; они так восхитительно пахнут, что я не могу не послать тебе немножко. Моя радость, мое счастье, я вспоминаю тебя так часто! Осыпаю тебя страстными, нежными поцелуями».

— Николай: «16—30 июня 1916 года. Не мог тебе написать, так как буквально ходил на голове, благодаря всем этим министрам, из которых каждый желал быть принятым отдельно. Теперь-то, наконец, я с ними покончил!.. Этот цветок из нашего сада, маленький залог любви и тоски по тебе твоего муженька… Как я тоскую по твоим сладким поцелуям! Да, любимая моя, ты умеешь их давать! О, какое распутство!..»

— Аликс: «28 июня 1916 года. Горячо любимый ангел мой! Горячее спасибо тебе за твое дорогое письмо. Бедняжка, так грустно, что тебе приходится принимать всех этих министров в эту ужасную жару! Вдали гроза. У нас была масса работы в лазарете; я перевязала 11 вновь прибывших, среди них много тяжелораненых… А. [Анна Вырубова, подруга императрицы — прим. авт.] посылает тебе пару редисок, выращенных ее ранеными».

Сериал в письмах

В летней переписке Ники и Аликс можно проследить несколько любопытных сюжетов с продолжением. Например, на наших глазах разворачивается забавная история про престарелого графа Фредерикса, отправленного из Ставки в Царское Село с «особым поручением».

— Николай: «18 июня 1916 года. Моя родная душка! Целую тебя и нежно благодарю за дорогое письмо. Опять некогда писать, так как старик Иванов после завтрака разговорился, как заведенная машина. Я посылаю его в Финляндию на ревизию. Он выезжает сегодня вместе с Фредериксом, которому я поручил, с твоего разрешения, поцеловать тебя в лоб. Он, по-видимому, очень доволен возложенным на него поручением, но не знает, как его выполнить».

— Аликс: «19 июня 1916 года. Мой любимый! Сердечное спасибо тебе за милое письмо, которое я получила, когда вернулась из церкви. Буду думать о тебе, когда Фр. передаст мне твой поцелуй, это сделает его более приемлемым. Ах, сокровище мое, как наша разлука длительна этот раз! Вы оба так далеко от нас! Но мы это делаем ради нашей страны, и когда дела принимают лучший оборот, это легче переносится…»

— Аликс: «20 июня 1916 года. Мой ангел дорогой! Горячее спасибо за твое драгоценное письмо. Снова гроза и дождь, воздух с утра был удушлив. Фредерикс завтракал и запечатлел „поцелуй“ от тебя на моей косынке. Он просит передать тебе его поклон».

Но разве отеческие поцелуи графа Фредерикса могли сравниться со страстными поцелуями милого Ники?

Долгожданное свидание

Самым радостным событием лета стало свидание в начале июля — Аликс на пару недель приехала в Ставку на поезде. Ей был необходим короткий отпуск, всю войну императрица работала простой медсестрой в госпитале и совсем вымоталась. Супруги долго предвкушали встречу… А потом растерялись, как подростки.

— Аликс: «12 июля 1916 года. Мой любимый! Спасибо, мой ангел, что дал мне возможность побыть с тобой, что послал за нами — это было радостью и дало силу для дальнейшей работы. Мы насладились своими каникулами и теперь снова принимаемся за дело. В четверг утром прямо приступаем к перевязкам».

— Николай: «13 июля 1916 года. Ненаглядная моя! Это я должен благодарить тебя, дорогая, за твой приезд сюда с девочками и за то, что ты принесла мне сюда жизнь и солнце, несмотря на дождливую погоду. Я боюсь, что ты устала от непрестанной беготни вверх и вниз, взад и вперед. Я, конечно, как всегда, не успел сказать тебе и половины того, что собирался, потому что при свидании с тобой после долгой разлуки я становлюсь как-то глупо застенчив и только сижу и смотрю на тебя, что уже само по себе большая для меня радость».

Жена императора

Аликс была воспитана бабушкой — английской королевой Викторией, которая ценила внучку за ум и мечтала передать ей трон Великобритании. Как рассказывает историк Роберт Масси, «в 1892 году Аликс отказала принцу Альберту-Виктору, старшему сыну принца Уэльского, который должен был унаследовать после отца титул наследника английского престола. Этот молодой веселый человек, которого звали в семье принцем Эдди, умер в 1892 году в возрасте двадцати восьми лет. Вследствие этого печального события наследником престола стал его младший брат Георг. Если бы Аликс приняла предложение принца Эдди и тот остался бы жив, то Англией правили бы они с Аликс, а не король Георг V и королева Мария»21.

Аликс вышла замуж за Николая и уехала в Россию. Однако королевское воспитание не прошло даром: императрица считала себя вправе давать мужу политические советы. «Дружок, я здесь, не смейся над своей глупой старой женушкой, но на мне надеты невидимые „брюки“»22, — пишет императору супруга еще в 1915-м.

Именно тогда, спустя год после начала войны, Аликс уговорила Николая взять на себя управление армией, потому что ей не нравился прежний главнокомандующий, великий князь Николай Николаевич. Императрица называла его «скверным Николашей»: «Нечто вроде вроде второго императора, который во все вмешивается, — с возмущением писала Аликс мужу. — Как много людей говорят это (наш Друг тоже)!.. Хотя Н. поставлен очень высоко, ты выше его. Нашего Друга так же, как и меня, возмутило то, что Н. пишет свои телеграммы, ответы губернаторам и т. д. твоим стилем, — он должен бы писать более просто и скромно… Когда в эти три постных дня читались молитвы за тебя, то перед Казанским собором от Синода была роздана тысяча портретов Н. — что это значит? Они замышляли совершенно иную игру. Наш Друг вовремя раскрыл их карты и спас тебя тем, что убедил прогнать Н. и принять на себя командование»23.