Золотые законы и нравственные правила

Жизнь Пифагора

Пифагор родился на греческом острове Самос, у берегов Малой Азии, около 570 года до н. э. О родителях его известно мало. Ученик Аристотеля Аристоксен, отец которого был хорошо знаком с одним из самых знаменитых пифагорейцев, математиком и полководцем Архитом Тарентским, считал, что Пифагор был по происхождению этруском с острова Лемнос. Но, вероятно, в этой версии больше политики, чем знания документов. Этрусков с Лемноса позднее изгнали афиняне, колонизировавшие остров, и Аристоксену хотелось напомнить о том, что афиняне лучше других и в военном деле, и в философии. К Пифагору в школе Аристотеля относились с некоторым презрением – как к человеку, который мало интересовался сущностью вещей, а только их свойствами. Так что эта версия – скорее насмешка, чем знание действительной истории.

Известно имя отца Пифагора – Мнесарх. По разным сообщениям, он был камнерезом или купцом, получившим гражданство Самоса за раздачу хлеба в неурожайный год, вероятнее всего – начальником какой-то строительной бригады, вряд ли ювелиром или строителем: известно, что он был политически влиятелен, а такого влияния не мог добиться простой ремесленник – только человек, имевший свободный капитал, достаточный для того, чтобы угодить соотечественникам. Чем он занимался точно, сказать невозможно. Скорее всего, чем-то вроде решения инженерных задач, что было важно при росте торговли и необходимости оборонять богатства страны и что тогда и считалось «мудростью», – так называли прежде всего практическое умение построить корабль или дорогу.

Само имя Пифагор – говорящее, его можно перевести как «предсказанный Пифией» или «вещающий как Пифия». Неоплатоник Ямвлих (а о Пифагоре как о прямом предшественнике Платона много писали неоплатоники – греческие последователи Платона уже римского времени) утверждал, что Мнесарху рождение сына предсказала Пифия в Дельфах, пообещав, что он принесет огромную пользу человечеству. Мнесарх не только решил назвать сына Пифагором, но и жену сразу переименовал в Пифаиду. Для нас это был бы знак подчиненного положения женщины, но в те времена это стало ее революционным освобождением: дать новое имя означало практически предоставить равные гражданские права. Пифагор оказался исключением среди античных философов до Сократа и потому, что мы знаем о его семейной жизни, о его жене и детях. Обычно древние философы-досократики были законодателями, прямо или косвенно, а законодатель по обычаю не распространяет информацию о своей семье, чтобы не заподозрили, что на него влияют родные. Он вполне может иметь семью и множество детей, но в истории остается должностным лицом, а не семьянином. А Пифагор решил остаться в истории не как законодатель, а как организатор политической жизни – а как раз для организатора важно быть семьянином: если он справляется с семьей, то справится и с государственными делами; здесь семья оказывается пробным камнем политических способностей и потому входит в историю.

По другой версии, которую передает знаменитый математик Евдокс Книдский, настоящим отцом Пифагора был Аполлон, и он Пифагор в том смысле, что передает слова Аполлона столь же точно, сколь и Пифия в Дельфах, – как уста своего отца. Говорить о двойном рождении великих людей от богов и смертных в какой-то момент стало обычным для греков: так, никого не удивляло, что Александр Македонский был сыном Зевса. При этом пифагорейцы, верившие в переселение душ больше, чем в богочеловечество, считали Пифагора воплощением сына Гермеса Эфалида: так Пифагор оказывался сыном Гермеса, ловкого и красноречивого, – пифагорейцам явно хотелось больше прославиться как организаторам и политикам, чем вещать пророческую истину. Наконец, ученик Сократа Аристипп, создатель гедонизма, учения о том, как получить больше удовольствий в жизни, понимал имя Пифагора в мирском смысле: Пифия говорит только правду, пусть даже загадочными словами, и Пифагор говорил только правду.

Во всех этих версиях происхождения имени для нас существенен только сам дельфийский оракул. Это была не просто общегреческая святыня, авторитет которой превышал авторитет любого греческого полиса и не оспаривался никем до появления в Афинах софистов, изобретших самостоятельную политику, не нуждавшуюся в оракулах. Это была святыня, можно сказать, мировая: известны все рассказы о пророчествах Пифии персидским царям. Для греков господство персов на суше и господство финикийцев на море и было реальностью мира, глобализацией того времени, и греки вступили в соревнование и с теми, и с другими, чтобы выиграть. Можно сказать, что Пифагор был одним из первых их наставников на пути к этому выигрышу: вдохновляясь опытом Пифии, которая могла давать совет и греку, и персу, и любому заезжему купцу или вождю, он сам стремился создать из греков людей, способных быть лучшими мореходами, спортсменами и торговцами, побеждать на общегреческих соревнованиях и показывать такие знания в математике, которых нет ни у кого. Можно сказать, что в Кротоне, где Пифагор прославился, он создавал центр военно-финансово-административного успеха эпохи этой малой глобализации.

Тогдашнюю глобализацию философ и психолог Карл Ясперс назвал в 1949 году «осевым временем», когда одновременно в разных концах мира побеждает особый религиозный рационализм, соединяющий пророчество, моральное поучение и объяснение мира на логических основаниях: Пифагор технически мог бы лично познакомиться с Буддой, Конфуцием или с некоторыми поздними библейскими пророками. Такая синхронизация разных культур для Ясперса была показателем изменения качества самой истории, которая превращается из удела отдельных цивилизаций с их обычаями в общий принцип развития, в котором участвуют разные народы. После Второй мировой войны Ясперсу было важно доказать, что и сейчас народы могут примириться, найти настоящих проповедников нравственности и более не допускать фашизма и войн, и в «осевом времени» он видел прецедент такого примирения.

В наши дни понятие «осевое время» получило политико-экономическое объяснение в концепции «мир-системы» И. Валлерстайна и его последователей, таких, как Г. Дерлугьян. Согласно концепции «мир-системы», глобализации в мире происходили несколько раз, начиная с бронзового века, когда появились первые узлы глобальной экономики, первые «сити»: например, в Азии Аркаим был бизнес-узлом торговли лошадьми. Глобализация VIII–IV вв. до н. э. представляла собой развитие конкурирующих транспортных систем, таких как морская торговля финикийцев и сухопутная торговля персов, а греки всё больше показывали свою силу и тем, и другим. Именно вокруг этих систем и выстраивались уже не отдельные города-узлы, а системы городов, обеспечивающих производство, доработку и распределение продуктов. Можно сказать, что на смену централизованному принципу производства приходил сетевой.

Разумеется, это сетевое производство требовало беспрецедентного распространения грамотности и математических знаний, морали, которая опирается уже не на племенные традиции или традиции одного города, но на какие-то общечеловеческие представления, просит о соединении начальной жреческой мудрости и новых модернизированных способов социальной организации. Поэтому на смену старому жречеству, миру жрецов, поэтов и шаманов, которые прямо здесь и сейчас связаны с богами, а значит, могут давать советы только в частных ситуациях и отдельным племенам, приходит новый тип мудрости, который может быть выражен дельфийским оракулом, а может – учителем морали вроде Будды, Заратустры (с которым, по одному из преданий, Пифагор был лично знаком) или ранних античных философов. Это мудрость законодателя, организатора, своего рода управляющего мудростью других людей в целом, а не древнейшего экстатического мудреца, обращающегося только к своей общине.

Но особенность Пифагора в сравнении с другими античными философами в том, что он не просто учил мудрости – он учил греков выигрывать соревнование у персов и финикийцев. Можно сказать, он был главным греческим учителем успеха в глобальной конкуренции. Этим объясняются и все особенности его жизни: он ничего не писал, потому что это и не нужно создателю мировой конкурирующей программы. Мы же не ожидаем, что Илон Маск сейчас будет писать что-то, кроме твитов, потому что его мудрость выражается в действиях, проектах, доказательствах, а не в поэзии объяснений. Но зато можно предсказать появление «илонмасковцев», которые будут соединять создание новых технологий со вселенскими амбициями. Вот такими и были пифагорейцы: невозможно представить, чтобы за Фалесом Милетским пришли «фалесовцы», тогда как Пифагор и по его образцу Платон создали свои школы, которые существовали многие века. И Платон, и Цицерон, и даже чиновник в год падения Рима могли пообщаться с живыми пифагорейцами на пользу себе.

Просто пифагореец – это не указание на определенные взгляды, это определенный способ влиять на науку, экономику и политику. Примерно то же самое можно сказать о современных понятиях «бизнесмен» или «политик»: во всех странах есть предприниматели и государственные мужи, но, например, слово «бизнесмен» подразумевает определенный, условно американский, стиль учета, контроля, повышения своей квалификации, поддержки инноваций, или слово «политик» – готовность к разным видам конкурентной борьбы, к коалициям, к работе чиновника и при этом – к публичным выступлениям. И то, и другое требует целого набора как умственных, так и социальных качеств, которые отличают бизнесмена от предпринимателя, политика – от государственного деятеля, а пифагорейца – от философа вообще.

То же самое происходит с понятиями вроде «масон», «консерватор», «либерал», «славянофил» и т.д.: конкретные политические и социальные позиции внутри каждого движения могут меняться, даже быть противоположными – например, одни будут за революцию, а другие против. Но не меняется набор определенных действий: консерватор, например, должен много читать, а либерал – много спорить, консерватор должен уметь мирить элиты, а либерал – мирить маргиналов. Пифагореец – это тот, кто умеет доказать теорему, составить план торгового оборота или развития городской инфраструктуры, дать самый точный моральный совет и при этом показать свою крепчайшую связь с традицией. Со стороны это могло выглядеть как преданность основателю. Еще Цицерон смеялся над пифагорейцами, над тем, что они по любому поводу ссылаются на авторитет учителя: «Сам сказал». Но точно так же можно обвинить и бизнесменов, что они по любому поводу опираются на бизнес-пособия или, точнее, на тот опыт, из которого эти инструкции вышли.

Сходство пифагорейцев с бизнесменами видно и в других вещах – например, в аскезе, любви к спорту: современный бизнесмен тоже обязан быть воздержанным, дисциплинированным и иметь спортивный разряд. И как «илонмасковцы» быстро приобрели бы репутацию чудотворцев, удивительных людей со сверхспособностями, так и пифагорейцев уже ко времени Платона считали мистиками, а позднее стали считать чудотворцами и целителями, хотя, вероятно, Пифагор как раз старался сделать всё не так, как делает традиционное жречество и шаманство. Некоторые философы терпеть не могли пифагорейцев, прежде всего Гераклит, который назвал Пифагора «предводителем мошенников»: воинственному и категоричному Гераклиту пифагорейцы казались торговцами и политиканами, которые хотят добиться единства греческих полисов путем не мужественного действия, а разных ухищрений, сделок и ловких предложений партнерам, от которых нельзя отказаться, и всяких речевых подмен во внутренней и внешней политике с помощью загадочных символов. А другие, прежде всего неоплатоники, увидели в пифагорейцах основателей теургии: так в поздней античности называлось философское чудотворство, способность философа, достигнув совершенного знания, преображать окружающий мир, исправлять не только людей, но и вещи, явления природы, быть сверхмагом. Такую репутацию сверхмагов, способных и воскрешать мертвых, и управлять погодой, и усилием разума и воли поправлять собственное здоровье, приобрели некоторые пифагорейцы уже римского времени, такие как Аполлоний Тианский. Для этого следовало допустить, что философская мысль обладает собственной формой и потому способна исправлять форму вещей: как геометрия необходима для правильной постройки зданий и прокладки улиц, так и философское размышление о человеке может привести к его исцелению и воскрешению. Далее мы поговорим, что в учении Пифагора о здоровье, гармонии и климате работало на теургию.

Итак, кратчайшая формула для Пифагора: организатор конкурентоспособности греков в эпоху малой глобализации и господства персов на суше и финикийцев на море. Именно он превратил Кротон на юге Италии в крупнейший торговый город и кузницу победителей на спортивных состязаниях. Эти победы означали, как и сейчас, что городу благоволят боги, а значит, он и должен стать точкой сборки того, что тогда называли Великой Грецией, – греческих городов на юге Италии. В этом смысле проект Пифагора отличался от позднейшего малоазиатского проекта Гераклита, где Эфес должен был стать не узлом торгового успеха, а форпостом против персидских завоеваний, когда от всех жителей требовалось быть мужественными всем своим существом.

Учителем Пифагора обычно признают Ферекида Сиросского. Считается, что у этого философа был дар чудотворца: он умел предсказывать землетрясения, предупреждать корабли о бурях и исцелять людей. По сути, Ферекид представлял практическую мудрость, которая больше связана с наукой – причем наукой, значимой для тогдашней торговли. Но что важнее, Ферекид первым стал излагать философские взгляды не в стихах, а в прозе, что означало резкую переориентацию философии от ритмической жреческой речи, неотрывной от местных ритуалов, к аргументам, понятным всем людям. Примечательно, что некоторые обвиняли Ферекида в плагиате из каких-то тайных финикийских книг, но, вероятно, это были какие-то математические или астрологические пособия, или инженерные инструкции, с которыми он был знаком. А возможно, никто не мог поверить, что он сам изобрел прозу. Это была проза, схожая с поговорками или афоризмами: краткие предложения, частые сравнения с миром богов и животных, сказочное содержание, ритмические фигуры – всё это напоминает пословицы, поговорки или раёшный стих, то есть знакомую нам по нашей культуре практически ориентированную мудрость. Такой же была и проза Пифагора, сохраненная его последователями, которую и предстоит прочесть в этой книге.

Ферекид, судя по всему, принадлежал к сообществу орфиков – последователей поэта Орфея, существование которого овеяно самыми причудливыми мифами. Орфики отличались от всех остальных греческих философских и творческих школ тем, что верили в переселение душ. Было ли это опосредованным влиянием индуизма через каких-то персидских учителей или они изобрели это учение самостоятельно, просто наблюдая, как растет индивидуализм современников, и пытаясь ему сопротивляться, сказать трудно. Но хотя Пифагор разделял и учение о переселении душ, и аскетизм Ферекида, и его внимание к астрономическим и математическим закономерностям, и, главное, предпочтение прозаической практической мудрости поэтическому шаманству, никаких точных сведений, когда и чему мог он учиться у Ферекида, нет. У орфиков Пифагор, вероятно, взял диетический запрет на бобы: боб напоминал эмбрион, что внушало страх перед ним тем, кто верил в переселение душ.

Позднеантичные свидетельства пытались представить Пифагора учеником самых лучших и таинственных учителей. Так, неоплатоник Ямвлих утверждал, что Фалес Милетский посоветовал молодому Пифагору отправиться в Египет, войти в доверие к жрецам и получить от них всю мудрость. Действительно, во времена Плутарха, Ямвлиха или Прокла – иначе говоря, в римское время греческой культуры – было принято всю глубокую мудрость выводить из Египта. Вероятно, этому способствовало знание о египетском письме как прозаическом: египетские жрецы рассматривались как писатели, которые не сочиняют устные экстатические поэмы, но рассуждают с помощью иероглифов, священных письмен, понятных ученым-профессионалам. Значит, любая научная мудрость должна происходить из Египта. Современное пифагороведение и один из его лидеров, петербургский ученый Л.Я. Жмудь, решительно отрицает серьезное влияние Египта на воззрения Пифагора. Жмудь указывает, что египетская геометрия была исключительно землемерием, а не теоретической наукой, что египетская культура была сельскохозяйственной и торговый полис мало чему мог научиться в Египте. Исключать полностью египетское путешествие Пифагора нельзя: ведь у египтян были тайные обряды, мистерии, и их Пифагор мог положить в основу своих тайных обществ, но доказать это с точностью невозможно. Ямвлих считал, что в Египте Пифагор научился использовать сами иероглифы, символы – для математики и для религиозного посвящения; но, скорее всего, это романтизация образа античного ученого, который проще относился к факту письма, чем неоплатоники вроде Ямвлиха.

Более вероятны поездки Пифагора в Персию, где он, по преданию, 12 лет общался с «магами», как в Персии называли любых мудрецов. Действительно, эти маги были посредниками между молодой греческой и старой вавилонской и даже индийской мудростью; и если говорить об успехах Пифагора в астрономии, геометрии и музыке, то влияние на них магов вероятнее, чем египтян. В Вавилоне, как все помнят, астрологами, а по сути и математиками, были халдеи (греки и римляне объясняли это характером ассирийского и вавилонского плоскогорья, позволявшего не просто наблюдать за звездами для целей мореходства или сельского хозяйства, но и привести эти знания в систему) – представители семитского племени, близкого финикийскому. Так что финикийско-персидско-греческий узел в судьбе Пифагора всегда затягивался туго.

Некоторые позднеантичные писатели, как уже упомянутый Ямвлих, даже сообщали, что Пифагор ходил на север и общался с кельтскими друидами. В это поверить трудно, хотя какое-то влияние здесь могло быть: кельты и жившие на их месте племена были скотоводами и поставляли коров на Ближний Восток и в Центральную Азию еще в бронзовом веке, получая в обмен бронзу, а после и другие металлы для создания различных изделий. Также древние западноевропейцы, включая постепенно расселявшихся кельтов, усовершенствовали колесницы металлическими деталями (Западная Европа была поставщиком лучших пород крупного рогатого скота и лучших марок колесного транспорта еще в самые достопамятные времена), так что какие-то интеллектуальные контакты не исключены наравне с производственными. Наконец, упоминавшийся уже Аристоксен заявлял, что вершиной обучения Пифагора стало общение с дельфийской жрицей Фемистоклеей. Так Пифагор встретился с Пифией и стал Пифагором, каким мы его знаем. Вряд ли жрица учила его математике или политике: скорее всего, она давала советы, типичные и для оракулов, и для ранних мудрецов Греции, вроде «Ничего слишком», «Познай себя» («Будь скромен») или «Лучше стань тем, кто ты есть» – мы можем только фантазировать, какие из этих возможных советов и сформировали личность Пифагора.

Как сообщает неоплатоник Порфирий, примерно в 530 году Пифагор покинул Самос, не найдя общего языка с тираном Поликратом. Поликрат, памятный всем по балладе Фридриха Шиллера «Поликратов перстень», был выдающимся организатором военного флота: он установил господство Самоса на всем Эгейском море, не брезговал и пиратством, и фактически создал первый профессиональный морской десант из лучников – соединил персидскую и в целом азиатскую технику стрельбы с финикийскими технологиями легких кораблей, чем обеспечил себе господство на огромной территории. Это были такие же новаторские боевые технологии, как дроны в современных войнах. При этом он боялся, что персы и финикийцы могут объединиться, чтобы вместе поставить его на место, поэтому пошел на военный союз с Египтом. Далее он поссорился и с Египтом, и с Персией, и с Афинами и Спартой, но эта большая история провалов выдающегося технологического новатора к судьбе Пифагора уже не имеет отношения.

Почему Пифагор пришелся не ко двору, сказать трудно: при дворе Поликрата жили знаменитые Ивик и Анакреонт, он покровительствовал поэтам, поощрял различные искусства и привечал инженеров – так, на Самосе был построен полноценный водопровод, невероятное техническое сооружение по тем временам, и создана первая придворная (не храмовая) библиотека, можно сказать, протоуниверситет, и первый крытый рынок, называвшийся лаврой, что-то вроде нынешних бизнес-парков или бирж. Но, вероятно, Пифагор был виноват просто своим богатством, когда Поликрат не потерпел даже намека на соперничество, или же наш философ слишком свободно вел беседы и навлек подозрение в заговоре – опять же, точно мы сказать не можем. Скорее всего, окончательное решение было за Пифагором, который понял, что Самос он не сделает городом своей мечты и ему нужен другой город, чтобы развернуться в полную силу. Во всяком случае, Ямвлих говорил, что Пифагору как человеку ученому и знающему языки приходилось принимать участие во всех посольствах, и эта работа министра иностранных дел его очень тяготила. Тем более что у него уже появились ученики: Ямвлих рассказывает, что первому ученику Пифагор даже платил по три обола за каждую доказанную теорему и так получил верного последователя – можно сказать, это первый в истории случай продюсирования или кураторства, когда вкладывают средства в будущий, а не действующий талант.

Итак, Пифагор переехал на юг Италии, в Кротон, греческий город прямо на стопе итальянского «сапога». Ямвлих этот переезд рисует в триумфальных красках: Пифагор сразу же приобрел адептов, не менее двух тысяч человек, которые построили совместный дом для проживания и занятий, можно сказать, первый в истории «фаланстер» философской общины, и этот дом стал главным центром политики и образования в Кротоне, одновременно университетом, лабораторией и министерством. Неоплатоник Ямвлих признает, что эти две тысячи поклонников не смогли ответить, кто такой Пифагор – человек или бог. Одни считали его пришельцем из далекой северной Гипербореи, человеком с края света, из-за его высокого роста и очень светлых волос, как у северных народов, и сравнивали его с Аполлоном (Аполлона представляли очень высоким и светловолосым, с солнечными волосами), другие – демоном с Луны. Диоген Лаэртский сообщает предание о том, что бедро Пифагора было золотое – то есть он отчасти был сам себе памятником при жизни. Во всяком случае, никто не мог объяснить, откуда у Пифагора такие обширные знания по всем вопросам.

На самом деле, конечно, иммигрант не ходил по улицам и не вербовал сторонников. Он прежде всего выступил перед старейшинами города – авторитет бывшего «министра иностранных дел» другого государства позволял это сделать. Только после он стал выступать в народном собрании и читать лекции о добродетели и гражданской нравственности.

Конечно, и отдельное здание для учеников, и строгий распорядок дня, и уровни образования, они же уровни посвящения, в школе Пифагора были. Первым заданием для учеников было научиться слушать и молчать, что сопоставимо с нашим заданием для младших курсов реферировать чужие научные работы, прежде чем начать писать самостоятельные. Это пифагорейское молчание вошло в поговорку и в культуре прославлялось вплоть до «Волшебной флейты» Моцарта (1791), где в Храме Мудрости (т.е. Пифагорейском святилище, куда привел героев Заратустра, предполагаемый персидский наставник Пифагора) Тамино и Папагено испытываются молчанием. Но цель школы была в том, чтобы сформировать не ученых или профессионалов в какой-то области, но аристократов, способных самостоятельно принимать решения на войне и в политической жизни. Разумеется, скромный образ жизни, умение слушать и рационально доказывать, навык быстро принимать решения в сложных ситуациях – это то, к чему приучало пифагорейство.

Нельзя сказать, что пифагорейцы сразу стали определять политику Кротона: целью Пифагора было не влиять на политику города, а определять политическую жизнь Великой Греции в целом, постепенно переведя ее от тирании к своеобразной демократии, хотя и отличавшейся по некоторым признакам от афинской демократии. 510 год до н.э. стал годом падения тираний в разных странах: римляне восстали против своих царей, свергли Тарквиния Гордого и установили респуб- лику, в Афинах Клисфен, взяв в союзницы дельфийскую пифию (обратите внимание на значимость этого института!) и наняв спартанский отряд, изгнал тирана Гиппия, и, наконец, Пифагор добился свержения тирана Телиса в соседнем торговом городе Сибарис. Античные историки говорят, что ядро демократического похода против Сибариса составляли воспитанники Пифагора, аристократы во главе с Милоном, учеником Пифагора, а также спартанские наемники. Поводом к войне было требование Телиса выдать бежавших от его тирании граждан, нашедших убежище в Кротоне.