Позывной Волк

© Елена Пильгун, 2026

© Анна Закревская, 2026

ISBN 978-5-4493-9340-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Ангел с рассветом уходит

Кинув в ящик письмо

Ты его прочитаешь сонным

За десяток минут до

Будильника

Кучи дел

И ещё бог знает чего

И неважно, что это будет —

Чёрно-белая драма или части цветной раскадровки

Ангелам платят за бред,

В котором шифруют осколки

Будущего года

Настоящего октября

Специально для тебя.

А потом он уйдёт на пенсию или в астрал

Тебе скажут: ты так жил, что он хотел застрелиться

А потом узнаёшь, что бред в твоих снах —

Это жизнь ангела в его светлице.

Пролог

Ввалившегося на кухню Адриэля встретили возмущённые вопли и дрожащие мокрые края маховых перьев. Сегодня в Круге Третьем шёл дождь, но Адриэлю было откровенно плевать на причины гнева Всевышнего и отсутствие логики в декабрьском дожде. Хватало проблем и с подопечными-подопытными, а дождь всё равно везде одинаков – что здесь, с каменного неба, что с хмурых московских туч. Господь уже давно не утруждал себя задачками на оригинальное созидание, всё по образу и подобию.

– Опять со своей мумукался? – спросил один из двух ангелов, сидевших за столом у окна.

Сочувствия в его голосе не было ни капли. Адриэль мотнул головой и плюхнулся на свободный табурет. Расправленные крылья искрились плохо скрываемым электричеством гнева и не собирались так просто складываться. За подобное неблагостное поведение можно было получить месяц анафемы и отработку в Небесной Канцелярии на должности статиста, но этим двоим Адриэль доверял. И делился пастой Гойи, когда перья марались в грехах.

Они молчали. Адриэль мысленно выругал свою подопечную, что час назад билась о стенки квартиры на отшибе Москвы, как мотылёк в лампе. Из-за этой непутёвой девки он опоздал, и сейчас должен будет вывалить на стол весь её раздрай а-ля натюрморт «подноготная Катерины Оверченко и две чашки нектара». Но он так и не узнает, что Вирт говорил Наруку, и что Нарук ответил Вирту. Какой там признак измены? Если всё уже рассказал кому-то до?

«Ну уж нет, – подумал Адриэль, наливая себе нектара и усилием воли приспуская крылья, как и брови над набрякшими веками. – Ничего я вам про Катьку не расскажу сегодня. У вас у самих рыльце в пушку, а получается, что мне одному эта авантюра нужна».

– Долго молчать будем? – не выдержал Вирт. – Скоро отбой. Давайте уже рожать план и…

– Тише, брат, – Нарук слегка прищёлкнул пальцами, вновь устанавливая в коммунальной кухне относительную тишину. – Адр, ты в деле? Или как?

– В деле, – хмыкнул опоздавший, отрываясь от чашки.

Пойло Третьего Круга было кислой пародией на нектар. Особенно когда отхлебнул на днях контрабандного настоящего с Круга Первого.

– Только идея с умерщвлением мне по-прежнему не нравится.

Его взгляд упёрся в братьев, перехватив перестрелку их выразительных взглядов. Это было сродни телепатии – Вирт и Нарук, имевшие с ангелами на картинках рождественских книжек столько же сходства, сколько бронетранспортёр с балериной, понимали друг друга без слов. Трусливая часть Адриэля поёжилась. Вот так без слов его сейчас и прирежут. Никаких проблем, кроме небольшой бреши в теологии – если ангел подыхает, его душу снова на распределение и за грехи небесные – в ад? Ересью балуетесь, Адриэль, третьесортный крылатый…

– Она не умрёт, Адриэль, – мягко произнёс Нарук, откладывая разборки и переходя к уговорам. – Ну, хм, физически. А метафизически… Какая, в жопу, разница им, есть у них прикреплённый ангел или нет. Они ж вообще живут без понятий об этом, ни сном, ни духом. А мы вычеркнем их из списков. И проблем меньше в разы. Кто там у тебя останется? Милота на милоте, знай себе зарплату получай и нектар жри. Ангельская жизнь, ахаха.

Все это Адриэль слышал уже раз десять. И прекрасно понимал, почему братья пришли с такой идеей именно к нему. У Адриэля были связи, знакомые, даже парочка должников в отделе регистрационных записей. Вась-вась, ты мне, я тебе, за бутылку нектара, ага, помню ты там с хорошенькой целовался за углом… Адриэль не собирал сплетни. Они сами находили его. Информация шла к нему валом. О, если бы он умел ей пользоваться! Но всё, что он мог вынести из этих нечистот, была вовсе не практическая выгода, а всепоглощающий ужас от осознания, что в каждом ангеле рядом – двойное, даже тройное дно и игра покруче, чем у людей.

«Может и не нужны такие ангелы-хранители вовсе?» – крамольная мысль тупо ткнулась в виски, а перед глазами в мареве нектара встало вдруг лицо Катьки. Совёнок. Он так звал её в приступах умиления – те короткие пять минут, пока девчонка сидела на краешке кровати, поджимая пальцы на ногах от холода нетопленной квартиры, пять минут, пока ещё нет никакого ахтунга в её жизни, а память не проснулась настолько, чтобы выдать наиболее горькое из вчерашнего. Растрёпанное чудо с синими глазищами и магнитом в пятой точке на неприятности.

Комок подкатил к горлу. Вирт разливался тоскливой кукушкой, что, мол у тебя, Адриэль, всего одна проблемная «цыпочка», а у них с братом по четыре уголовника, а пятые – идейный инженер и художник-самоучка, и что хуже – неизвестно. Хотя бы этих малахольных списать: с уголовниками хоть разобраться можно, а эти двое своими печалями запороли всю статистику, премии нет третий квартал, и вот крыло на отсечение – кто-то таких непутёвых подсовывает оттуда, сверху.

Адриэль скрипнул зубами. Правы были братья, не вытянуть им таких ненормальных, которым все условия для хорошей жизни организовали, а им метания духа подавай. Мазохисты. Но и списывать вот так, потому что мы слабаки – стыдно. Им не повезло, нам не повезло. Был бы ангел получше…

– В общем, Адр, выбирай – подытожил Нарук, опасно засовывая руку за пазуху, где явно была не плоть, а металл.

Вдох-выдох. Идея, пришедшая в голову, была бредовой, но Адриэль хватался за неё, как ополовник за хрупкую рябиновую веточку. Он даже глаза зажмурил и вскинул руки, останавливая порыв братьев. Минуту, раздери вас на подушки, одну минуту! Дайте мне просчитать все слабые места в этой цепочке ангельских подстав…

– Из-за туч выглянуло солнце и огрело кукушонка, – радостно провозгласил Адриэль, открывая глаза. – Вольному воля, спасённому – что? Пра-авильно. Рай. Вот мы наших кукушат и спихнём тому, кто от них отказаться не сможет.

После получасовых объяснений – новые мысли в головах Вирта и Нарука всегда пробивали дорогу через тернии к звёздам, – три кружки с нектаром глухо чокнулись и были испиты до дна.

Адриэль вышел в ночь под сигнал отбоя. Спали все. Но закрутились уже колёса Судьбы на оси Случая, что везёт Господа от одной колдобины до другой. И сейчас надо было лишь подложить подушки да соломки подстелить, чтобы трём непутёвым кукушатам и их таким же непутёвым ангелам-хранителям эти колёса не сломали хребет.

Глава 1

Тайком от всех, в тот миг, когда на земных часах стрелки садятся на шпагат в позе 3:45, Азеф мечтал о переустройстве рая. Мирном переустройстве, а не как в хокку одного своего подопечного: «Грохот разряда. Это в Раю взломали Облачный сервер». Но стоило только отойти от идеи взорвать всё к хренам, как лоб Азефа упирался в необозримую бумажную волокиту, а крылья покрывались патиной, словно сам Господь ржал над ним в голос. Ржал. Да ещё как. А мечты о светлом будущем, видимо, были и вовсе непростительной ересью. Не по сеньке шапка, Азеф, знай себе сиди в уютном или не очень углу Круга Третьего…

Только Азеф каждую ночь всё равно мечтал. А каждое утро перед трубой Гавриила чистил от греховной патины маховые на правом крыле.

Но сегодня будильником решил поработать линялый стриж – почтальон Круга Третьего. Стриж залетел в открытую форточку, скинул на голову Азефа плотно запечатанный конверт и смылся в неизвестном направлении. Ангел-стажёр поднял с подушки упавшее письмо и тихонько присвистнул.

– Лично в руки… И печать Управляющего.

Интуиция подсказывала Азефу, что разгона от начальства он пока ничем не заслужил, но радоваться всё равно рановато.

– Троих сразу? Но мне обещали только одного… Что? А… «Вас считают перспективным кандидатом, поэтому…»

Азеф растерянно уставился на список из трёх фамилий, словно пытался по буквам, составлявшим их, понять, что за подопечных ему решило подкинуть начальство. Чувствовал он себя при этом почти как волк из советской «Электроники», которому надо изловить три падающих яйца одновременно. «На излом берут, – саркастически хмыкнула интуиция. – Испытания предела прочности проводятся по следующим правилам…»

Последняя формулировка явно прилетела из прошлой, земной жизни Азефа, и он попытался уцепиться за неё, чтобы вспомнить хоть какую-нибудь малость, но чистильщики памяти в раю хорошо знали своё дело, и ангела словно пинком вышибло от закрытой наглухо двери.

На уровне инстинкта, впрочем, осталась ещё одна привычка: в любой непонятной ситуации пойти и спросить указаний. Ну, или в нынешних условиях – посетить Библиотеку.

Под гулкими сводами было прохладно и немного сыро; запахи здесь царили самые разные – кардамон и корица, речная рыба, металлическая вонь свежей крови. Клеопатра. Иисус и Андрей. Калигула. Азеф на ходу читал указатели, мечтая скорее найти в этом царстве земных лог-файлов самого библиотекаря.

– Раздел для новичков сзади и чуть левее, – голос, едва отличимый от шелеста бумаги, долетел до Азефа с порывом свежего ветра.

Ангел резко обернулся, но в проходе между стеллажами не обнаружил ни души. Оставалось последовать по указанному пути и надеяться, что существует ответ на его, Азефа, вопрос: как стать ангелом-хранителем трёх подопечных сразу и не залажать ни с одним из них.

«Десять способов явиться человеку во сне: краткое руководство для начинающих». «Учим кошачий за неделю (сделай питомца подопечного своим союзником)».

«Неслучайные случайности. Искусство собирать витражи».

Вот оно.

Вытащив тонкую книгу в синем переплёте, Азеф сел по-турецки прямо на пол, вдохнул еле уловимый запах лепестков шиповника (предыдущий владелец явно пытался заготовить между страниц гербарий), и принялся читать.

***

– И не забудь взять с собой тапочки! – истошный вопль матери вырвался через закрывающуюся входную дверь.

Катька буквально вросла спиной в дряблый дерматин, подпирая дверь, чтоб фраза про тапочки уж точно стала последней. Одеревеневшая улыбка медленно сползала с лица. Дышим. Не дёргаемся. Летящей походкой… И прощаться с городом.

Через сотню метров гнев с отрицанием переругались и свалили, оставив лишь понимание. Мама, конечно, играла на Катькиных нервах с мастерством скрипача-самоучки, но и струны порой грозили порваться. С каждым годом было всё интересней и тяжелей. Пластинки менялись только со сменой времён года, и был лишь один-единственный продых – где-то в звенящем и светлом апреле, когда мама не могла определиться: одеваться теплее или, наоборот, главное не вспотеть. И Катька радостно срывала с себя ненавистную шапку, разматывала шарф, удерживаясь от желания подарить его первому же встречному, и летела весенней птицей по просыпающейся Москве.

Впрочем, сейчас был декабрь. Холодный ветер не располагал к срыванию одежд, а ситуация на работе вынуждала сотрудничать с мамой, платя дань согласными кивками на самые занудные замечания от чистки кошачьего лотка до связи крепкого иммунитета с репродуктивным здоровьем. «Хорошо, хоть обстановка в стране к декрету не располагает», – фоном думала Катька, пытаясь не слышать в словах матери взрывную смесь желания внуков и страха, что дочь принесёт в подоле.

Но на свою личную жизнь Катьке было плевать. Свеженькая выпускница журфака бредила работой. А работа бредила самоокупаемостью. Главред сказал: «Ищи темы сама, да что-нибудь поумней, мы ж не совсем филькина контора». Сладкие кусочки современного дизайна и путешествий были уже расхвачены, и Катька двинула в науку. А мама, кажется, была готова поднять любые старые связи за тарелку борща, похваленную и съеденную тощей дочкой.

– У меня тут ещё салатик…

– Ма-ам, – протянула Катька, выразительно глядя на телефон в коридоре.

Переговоры длились долго. В конце концов, мать дозвонилась в какое-то НИИ в Питере, где работала много лет назад по распределению. На стол перед Катькой легла бумажка с паролями и явками.

«Святослав Федосов. Стенд «Лира». НИИЭФ.

от Ниночки Згловьевой, установка «Утро».

205 кабинет, стол у окна»

Что маму связывало с этим человеком, Катька решила не спрашивать. Есть цель, есть вектор. Есть возможность побывать в Петербурге… Всё остальное неважно. Отцу она позвонит вечером, когда придёт в свою однушку, он не откажется проводить на вокзал.

Катька нутром чуяла, как что-то неуловимо меняется, будто за её жизнь взялся сейчас кто-то оптимистичный и не боящийся трудностей.

А пока… Москва. Здравствуй и прощай.

Катька шла по Баррикадной, уставившись на шпиль сталинской высотки. Напрасно: один раз едва не грохнулась, споткнувшись о бордюр недоделанного тротуара. Пришлось смотреть под ноги да по сторонам, на бурлящее варево повседневности, изредка вскидывая взгляд к молчаливым и строгим вершинам ушедшей эпохи. Такой она придумала себе маршрут – от Кудринской площади до Киевского вокзала.

Арбат встретил Катьку всем, чем был богат, словно на самом деле хотел проводить её. Из закусочных в морозный воздух струились дивные ароматы пережаренного мяса, над ними царили блатные гитарные аккорды с претензией на Цоя, за углом трое звонко чокались и пили прямо из горла, а совсем уж тихо – слышащий да услышит – раздавалось шамканье пожилой учительницы: «Книги!.. Купите две – третья в подарок».

Встречные мужчины глядели на Катьку оценивающе, но быстро сникали: во-первых, ясный полдень не давал таких прав, какие обычно даёт синюшный, подсвеченный фурацилином фонарей вечер, а во-вторых, из открытых частей тела у Катьки сейчас были только глаза. И глаза эти советовали проходить и не задерживаться.

«Интересно, а в Питере такой же бардак, или там, типа, культурная столица?» – подумалось Катьке, но эту мысль она додумать не успела. «Москва будущего», – словно услышав Катькины мысли, Арбат подкинул ей кое-как слепленный стенд с разнокалиберными значками. Заметив интерес девушки, тощий пацан-альбинос высунулся из-за стенда, приглашающе кивая ей и всячески демонстрируя готовность услужить. «Немой», – дошло до Катьки, и она не стала смущать парня, переключившись на товар.

«Товар» был эпичен. Звездолёты над Кремлём, пятиуровневые развязки над площадью трёх вокзалов – это было взрывное смешение фантастического, но уже наступающего на Западе настоящего и трогательной, никому не нужной, но всё-таки не похороненной окончательно советской веры в светлое будущее.

– Мне, пожалуй, вот этот… нет, вот тот! – заметалась у стенда Катька, одолеваемая желанием унести с собой всю экспозицию и паренька в придачу.

А ведь и правда смешно: туристы увозят с собой на память прошлое первопрестольной, а она, коренная москвичка, заберёт с собой её – чем чёрт не шутит – грядущее.

Мятая пачка бумажной мелочи перекочевала в барсетку альбиноса. Грея значок в ладонях, Катька ретировалась с Арбата и через арку Смоленской вынырнула обратно на простор Новинского бульвара.

У гостиницы «Украина» снимали какой-то фильм. Интереса ради Катька поглазела немного на работу съёмочной группы (родилась бы мальчиком – пошла бы на операторский, управлялась бы сейчас с камерами одной левой). Снимали криминал: у входа прозвучала пара холостых выстрелов, один из актёров картинно распластался на ступенях лестницы.

– А то мало нам стрельбы, – поморщилась Катька и свернула на набережную, не оборачиваясь больше.

Празднуя выходной, кучковались на льду рыбаки; если убрать их, оставив только проделанные лунки, то казалось, что по заснеженному льду кто-то тоже прицельно стрелял с небес. На том берегу, чуть в стороне от Экспоцентра, затевалась масштабная стройка, экскаваторы лениво месили грязь в котловане. Машинально Катька подняла перед глазами руку с купленным значком: под синим небом стеклянные башни в сто этажей, а утреннее солнце простреливает их навылет. Секунда – и осколок чужой мечты встаёт, как родной, на место развороченного пустыря.

– Вот бы такую тут и построили, – выдыхает Катька, улыбаясь непонятно чему.

***

Приветственного бокала амброзии – отчего-то Азеф сразу признал в ней настоящую, с Круга Первого – было явно недостаточно, чтобы захмелеть, но в самый раз для того, чтобы возмечтать о постоянной прописке на этом круге. Отряд встрёпанных и растерянных стажёров ловко распихали по боковому ряду, и собрание началось.

– Добро пожа-а-аловать! – перекрывая шорох складываемых крыльев, разнёсся по залу голос Наставника. – Всякий раз я вижу, какие вы разные, и всякий раз не устаю благодарить Господа нашего, что мы – одна команда!

Это был код, триггер, одна из невероятного множества условностей ангельского мироздания. На автопилоте Азеф сомкнул ладони, опустив очи долу, и попытался сказать мысленное «спасибо» тому, кто ни разу не соизволил лично явиться на собрание. «Дурак! Тебе даже не под силу представить, как Он занят! – взвилась в праведном гневе богобоязненная часть Азефовой души. «Да насрать ему на вас, а на людей и подавно!» – не остался в долгу прежний, недобитый Азеф, воинствующий антитеист и скептик восьмидесятого уровня.

– Оставим романтические сказки про ангелов-хранителей поэтам девятнадцатого века, – вещал Наставник. – Стоит идти в ногу со временем. Итак, каждый из вас с сегодняшнего дня становится Куратором для своего подопечного… или подопечных.

Азеф разомкнул ладони и прикрыл глаза. Собрания хороши были тем, что в их белом шуме можно было затеряться, оставшись со своими мыслями наедине и не отключаясь при этом от общего ментального пространства. Плохи собрания были по этой же причине: создавать «покровы» для шальных птиц в собственной черепушке стажёр ещё не умел, и потому опасался, что для старших ангелов подобен препарированному мотыльку на лабораторном стекле.

– От стараний Куратора зависят успехи подопечного, – тут Наставник внезапно подмигнул не то Азефу, не то его соседу, – и… ну-ка, вы уже догадались! – от успехов подопечного зависит ранг и вознаграждение Куратора! Так что не выбирайте себе кого попало. Ну, а если чувствуете, что дело совсем безнадёжное, всегда можно выбрать другого подопечного. Это, конечно, скажется на вашем рейтин…

– А прежнего куда? – не удержался сосед Азефа, тощий парень с густой каштановой шевелюрой. – Разве можно людям без ангела?

Кажется, ангел вопросил пространство чуть громче, чем положено при риторических изречениях, и наставник немедленно обернулся в его сторону.

– Вы правы, э-э… Владислав. Нельзя людям без ангела. Но пока набирайтесь опыта с теми, кто полегче. А что до особо сложных случаев…

В зале вдруг повисла тишина, и в этой тишине у кого-то в заднем ряду с сухим коротким треском перегорел нимб.

– Сложные случаи мы ведём отдельно, – дёрнув выщипанной бровью, одним махом выдал Наставник. – Они пригодятся вам… чтобы сдать экзамен. На Круг Второй.

***

Шорох снега по стеклу заставил Алека вернуться в реальность. Реальность была странной. Потерявшийся во времени и пространстве, Алек скользил взглядом по полутёмной комнате так, будто видел её впервые. Неужели здесь, в клетушке на Маяковской, прошёл весь ноябрь и двадцать один день декабря? Неужели он сумел работать в этом хламовнике, где уборка была последним делом, на которое стоило тратить драгоценные секунды? Ехидная часть Алека, неубиваемая и вечно молодая, обратила внимание на норовящие слететь брюки и уточнила, что последним делом была не уборка, а еда. Алек тихо хмыкнул и потянулся всем телом, хрустя позвонками. Брюки пришлось ловить в полёте.

Долгая Ночь в Питере, имеющем за год от силы пятьдесят солнечных дней (и все не в ноябре), уже давно стала насмешкой над природой. И Алека Бессчастнова, художника без роду, племени и заказов, такое мироустройство не удивляло. Ночь – она и на Маяковской ночь. Зажги свет, забаррикадируйся, не выходи из комнаты, не будь дураком, будь тем, чем другие не были… Бродский драл горло, но первые слова были лишними. Чужими. Алек стиснул костяшки пальцев: включить в этой комнате что-то большее, чем настольная лампа, значило отчеркнуть, подвести итоги, оценить результаты работы… И что дальше? Снова пустота?

«Не пустота, а дьявол знает какая попытка получить хоть немного денег за свои…», – ехидна внутри осеклась и зажмурилась вместе с хозяином. Свет оранжевыми всполохами поселился под веками. Слабак, подумал Алек. Слабак как есть, убегающий от собственных демонов, то бишь, ангелов (прости меня, внутренний атеист).

Они врезались в сетчатку распахнутых глаз. Расставленные под самыми разными углами прямо на полу у всякого барахла, полученного путём нехитрого бартера у знакомых. Они толкались, перебивали друг друга, сходились в единый мир и тут же аннигилировали в пропасть мазков и цветовых пятен.

Вдох – выдох. Алек словно за двоих дышал сейчас в ярко освещённой комнате, глядя на дело собственных рук. Холсты были живыми, не хватало только щелчка пальцев, чтобы раскадровка из Ангелов Дождя, Пыли, Глубины, Руин и всего остального превратилась в двадцать с лишним фильмов. Критик внутри Алека медленно и печально вешался, а творец потрясённо матерился. Вот оно, сырое мясо, радость от успеха, от ничтожного, никому не нужного успеха… с которым завтра с утра пораньше пойдёшь на Невский проспект и развесишь это безумие между чужих берёзок, заезженных лун над Исаакием и симпатичных зимних закатов.

– Кому это нужно?

Вопрос повис в воздухе, как тот самый критик-удавленник, но не получил ответа.

Алек потёр перехваченное горло, оторвался от странных горделивых фигур и полез за старый пыльный сервант. Рулон обёрточной бумаги, вытащенный из-под чёрной пушистой дыры под кодовым названием И-Эн-опять-двадцать-пять, тоже был пыльным – Алек слишком давно не «выходил в свет».

Под возмущённое шипение напуганного И-Эн, котища размером с Булгаковского Бегемота, на пол со стола полетели выжатые до нуля тюбики с краской, огрызки бумаги, карандашные наброски, иногда казавшиеся на порядок живее того, что выходило на холсте. Мысль о том, что он об этом пожалеет, ибо непременно навернётся на каком-нибудь тюбике, благополучно миновала центр управления полётами в голове Бессчастнова. Дрожащие руки рвали бумагу на косые полосы, повинуясь звенящему внутри приказу закрыть, запаковать, закончить. ЗА-. Зорчие, но не зрячие ангелы, опередившие фантазию мира лет этак на двадцать, скрывались под слоями коричневых шуршащих покрывал, чтобы остаться зимовать на Невском проспекте. Ибо кому это нужно?

Развернувшись за последним холстом, Алек наступил-таки на остатки кармина и серой пэйна. И-Эн, наблюдавший за действом с диванного подлокотника, с трёхэтажным мявом шарахнулся в сторону, открывая сектор падения. Художник за долю секунды прикинул, что ему уже двадцать восемь, позвоночник давно похож на кривой частокол, а шея ему ещё пока дорога как штука, на которой есть не самая дурная башка в этой сумасшедшей лихой стране, а посему… Падать так падать. Только в краски лицом, в краски… И когда я вообще-то ел последний раз? И что?

Тело отработало детские рефлексы с катка, сделало красивое сальто Пизанской башни и рухнуло аккурат перед последним холстом. Что-то серебристое блеснуло на границе обзора, но Алек, уже вскочивший на ноги, крепко сжимал в руках того, кому секунду назад так своеобразно поклонился. «Shateiel, Angel of Silence». Ангел Тишины, значит. Под язвительные комментарии внутреннего «Я» Алек прищурился на женскую фигурку с соблазнительными формами («Фрейд по тебе плачет, Бессчастнов»), едва прикрытыми лазурным покрывалом и пёрышками («новые русские купятся, как же»). Она сидела на одинокой скале, выше заснеженных макушек сосен, и редкие белые хлопья робко касались изогнутого медного рога, выходившего из-под капюшона. Тщетно пытаясь скинуть наваждение, Алек перевернул холст и пробежал глазами текст, накарябанный им самим в одну глухую ноябрьскую ночь: «Когда слова бессильны, ветер умирает и земля уходит на покой, спускается Шатиэль. Новый аспект всего, к чему прикасается этот неуловимый ангел, проявляется в неподвижности. Все окружающее пространство обретает новый смысл под влиянием его присутствия. Не надо бояться, неподвижность редко длится долго. Самое время остановиться и уделить внимание тишине».

И тишина была. Она гасила шорох обёрточной бумаги и хруст мусора под ногами, она ватой залепила уши Алеку и словно поместила его уставшее от этой гонки сердце в криогенную камеру питерской зимы. Со странным спокойствием он сложил упакованные холсты стопкой, вытащил из недр стола чёрный маркер и нацелился писать ценники. Занятие неблагодарное и мучительное, а главное – бесполезное, как верно заметил сосед-художник, с которым они вскладчину решили арендовать одну вертушку возле Базилики, ибо «утром напишем одно, а вечером это окажутся копейки, пока мы тут торчим». Нет, рубль уже не падал так эпично, как в прошлом году, но вот, скажем… Алек прикусил губу. Тишина исчезала, он хватался за неё с упорством утопающего, но арифметика была беспощадна. Тот, кто мог позариться на картины, должен был прекрасно сводить концы с концами в этом сумасшедшем доме под названием Россия, зарабатывать со всеми зарплатами и халтурами хотя бы миллион, что равнялось примерно двумстам долларам или чуть меньше. «А тебе сколько надо вообще? Кошак не кормленный уже двое суток», – напомнила ехидна, но Алек подвис. Из ориентиров был только ценник на сигареты LM в пятьсот рублей. Бродский, говорили они. Не выходи из комнаты, не совершай ошибку.