Неизвестная

ПРОЛОГ

Грубая рука схватила Дженис Халлман и выдернула её из тяжёлого, измученного сна. Темнота – кромешная, непроглядная – и только луч фонарика, ударивший прямо в глаза, когда она их открыла, прожёг зрение так, что перед ним остались одни странные синеватые пятна.

По телу ударил адреналин, рефлекс «бей или беги» рывком поднял её на поверхность.

Первым порывом было закричать. Она быстро, отчаянно подавила крик, сомкнула губы, будто на замок.

Ещё одна рука стащила её с узкой койки. Дженис знала: сопротивляться нельзя. Ей на голову натянули что-то грубое, затхло пахнущее, из шершавой ткани. Наволочку? Мешок? Скорее мешок.

Теперь её укутала темнота, а эти две руки полуволокли, полунесли её из казарменной спальни, которую она делила ещё с тремя. Больше никто не издал ни звука. А с чего бы?

Либо все крепко спали, либо просто молчали, радуясь, что на этот раз выбрали не их – в очередной раунд дедовщины.

Её тащили по полу, петляя, сворачивая то туда, то сюда, и Дженис уже не могла сдержать паники. Это было слишком; это было жестоко. Она и подумать не могла, что армейская жизнь окажется такой. Прошли месяцы – и всё ещё продолжается?

Слепота пугала до дрожи: тебя тащат куда-то, а ты ничего не видишь; плечо со всего маху врезается в стену, боль вспыхивает так остро, что из груди вырывается судорожный вдох.

Нельзя причинять травмы во время дедовщины. Ага. Этот устав выкинули в окно в её первую же ночь. Они могли. И делали. И её выбирали нарочно – это она знала точно.

Жаловаться некому. Терпи, принимай удары, надейся, что это сделает тебя крепче.

За что на этот раз будет наказание? За то, что вчера прибежала последней? За то, что сорвалась с подвешенного бревна на полосе препятствий? Слабость здесь карали – это точно, а она после гриппа и травмы сдала физически.

Ещё один резкий поворот за угол. Сколько их там? Похоже, на этот раз всего один – что необычно. Может, остальные ждут. Её уводили дальше, чем обычно, и когда наконец снимут эту накидку с головы?

Она могла бы закричать, позвать на помощь. Могла бы попросить остановиться. Но тогда будет только хуже. Её отхлещут, заставят час сидеть на стуле не шевелясь, прикажут сделать пятьдесят отжиманий и скажут, что она никуда не уйдёт, пока не сделает. А потом добавят ещё по одному каждый раз, когда она остановится.

Она знала, что, скорее всего, будет в этой пытке. И теперь ей оставалось лишь попытаться выжить – насколько получится.

Стиснув зубы, она случайно прикусила губу и почувствовала вкус крови – горячей, с металлическим привкусом.

А потом, когда её швырнули на пол, она вскрикнула – не смогла удержать крик. Плечо хрустнуло о твёрдую, холодную поверхность. Следом ударилась голова – перед глазами вспыхнуло.

Лязгнул металл. Дверь захлопнулась?

Света не было совсем. Её снова схватили, и, дёргаясь, она поняла: руки ей туго связывают за спиной. Верёвка до боли впилась в запястья, царапая кожу.

Её снова припечатали к полу. Она не могла вдохнуть.

Она лежала, хватая воздух ртом, сипло выдыхая, чувствуя, как сердце колотится так сильно, что, казалось, вот-вот разорвёт грудь.

Но где голоса? Где привычные звуки? Обычно они уже спорят между собой – снимать ли повязку, с какого наказания начать.

Темнота душила, наваливалась со всех сторон. Она не видела и не слышала ничего, кроме собственного жёсткого дыхания. И теперь её руки – за спиной, стянуты намертво.

Что-то было очень не так. Ужас – куда сильнее того привычного, вялого страха, что накрывал её во время этих «посвящений», – вспыхнул внутри. Это было не просто очередное издевательство. Всё иначе. Где голоса? Так обычно не бывает.

– Выпустите меня! – закричала она, но тяжёлый мешок глушил голос. – Выпустите! Сейчас же! Помогите!

И тут в неё врезался ботинок – ударил с размаху в грудь, вышибая воздух из лёгких. Не было времени кричать, не было времени даже почувствовать боль от удара.

Ещё один ботинок – по голове.

И на этом всё. В миг, когда он опустился, её мир шипящей искрой погас – и превратился в ничто.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Пора получить ответы.

И, если повезёт, Кора Шилдс найдёт их здесь – под этим заброшенным старым железнодорожным мостом. Именно сюда её назначил на встречу её знакомый из бывшей мафийной среды. За последние два часа место меняли дважды – по инициативе второго человека, имени которого она так и не знала. Тот, с кем ей предстояло встретиться, был осторожен, параноик или и то и другое. По её меркам это было хорошо: значит, они настроены серьёзно.

Кора была уверена: за ней наблюдают. Бывшая «морская котик» ВМС, бывшая агентка ФБР – они наверняка это знали и держались настороже.

Конечно, если они действительно поднимут её досье и копнут глубже, то чем больше выяснят, тем яснее поймут: она куда меньше похожа на законника и куда больше – на отщепенку. Только вот Кора не знала, заставит ли это их доверять ей больше – или, наоборот, опасаться сильнее.

Если между ними вообще возможен хоть какой-то уровень доверия, то через несколько минут она, возможно, узнает, что случилось с её сестрой Роуз.

Кора ждала, прижавшись спиной к осыпающимся кирпичам. Чёрная лётная куртка была застёгнута до горла и скрывала татуировки на её тонких, жилистых руках; шерстяная шапка натянута низко, пряча рыжеватую причёску с выбритым наполовину виском. Руки ломило от холода. На ней были перчатки, скрывавшие то, что одного пальца не хватало.

На войне такое случается. Решения не всегда оборачиваются так, как надеешься. Она ссутулила плечи, переступила с ноги на ногу.

Стоял лютый мороз. Ранний холодный фронт сжимал Западную Вирджинию ледяной хваткой. Колючий ветер шуршал сорняками, пробившимися сквозь крошащиеся бетонные блоки под мостом. Вдалеке слышался гул машин с главной трассы, но самой дороги отсюда было не видно.

Она дрожала – но не от холода. Тошнотворное ощущение в животе, возникавшее при мысли о Роуз, было куда хуже любого физического дискомфорта.

Роуз, которую забрал отец Гейба – Бадди Финч. Каким-то образом он подмял Роуз под себя, когда она училась на последнем курсе. Тренеру было несложно подобраться поближе. Он очаровал её, она ему поверила – и он её схватил. По крайней мере, Кора представляла всё именно так. Роуз, правда, сумела вырваться, но Кора не думала, что место, куда она сбежала, оказалось лучше.

Когда Кора прижала отца Гейба к стенке, тот рассказал кое-что, но не всё. Она давила, угрожала, требовала подробностей – и он пустил себе пулю в голову.

Теперь, благодаря единственной тонкой зацепке, она знала лишь одно: Роуз сбежала с мафиози – парнем по имени Марио. Судя по всему, у Бадди были с ним какие-то дела, хотя Кора не понимала, когда именно. Видимо, так он и пересёкся с Роуз.

Кора знала одного бывшего мафиози – Джанни Умберто. Десятилетиями он был мелкой сошкой, и она надавила на него, требуя ответов. Чтобы получить их, ей пришлось пообещать продать душу – выполнить услугу в обмен на помощь мафии. Без конкретики. Но она знала: они не забудут. И когда ей меньше всего этого захочется, они придут за своим – потребуют расплатиться по сделке.

Лучше об этом не думать.

Лучше думать о другом – о шагах, которые она теперь слышала. Кто-то приближался по усыпанной листьями тропинке, шурша под ногами, ещё не показываясь из виду.

В поле зрения появился мужчина. Она его не знала, никогда прежде не видела и понятия не имела, как его зовут. Но по принятым мерам предосторожности была уверена: этот желтолицый, темноволосый тип связан с мафией и, возможно, занимает место где-то в среднем звене – а то и выше.

Инстинкты бывшей сотрудницы ФБР так просто не умирают. Пусть она больше и не служила в Бюро, но гангстера могла распознать за километр – как и спрятанный пистолет, который он носил слева.

Значит, левша – деталь, которую стоило запомнить, если эта встреча пойдёт наперекосяк. Она надеялась, что не пойдёт.

– Кора? – спросил он.

– Я. – Она посмотрела ему прямо в лицо, позволяя разглядеть себя: идеальный овал лица, жёсткие, цвета штормового моря глаза. Спиной она так и оставалась прижатой к стене.

– Хочешь узнать про девушку Марио? Роуз?

Имя полоснуло по сердцу, как нож. Ей пришлось изо всех сил удержать на лице спокойствие.

– Да, – просто сказала она.

Он молчал, разглядывая её какое-то время, и она почувствовала, как у неё сжался желудок: в его стойке, в этой паузе было что-то такое, что подсказывало – даже этому бывалому мафиози трудно произнести то, что он должен.

– Слушай, это было не моё решение. Я его не принимал. Я этого не санкционировал и не участвовал. Но некоторое время назад Марио перешёл черту, которую не должен был переходить.

Кора уставилась на него.

– Из-за Роуз? – недоверчиво спросила она. Он покачал головой.

– Из-за другого дела, – сказал он. Голос у него был низкий, с сильным итальянским акцентом.

Она сжала кулаки и шагнула вперёд, ближе к мафиози. Тот сразу напрягся, его левая рука опустилась ниже.

– Какого ещё другого дела? При чём тут Роуз? – потребовала она.

– Марио облажался. Его убили.

Кора точно знала: это было внутреннее убийство. Санкционированное мафией. Убирают того, кто больше не нужен, кого считают угрозой организации. Такое случалось постоянно. Ничего необычного. Но у Марио была женщина – и теперь Кора понимала: они наверняка приняли меры и против неё.

Но что именно произошло?

Она заставила агрессию уйти из жестов и позы. Под стрессом это было её привычной реакцией, но сейчас она только всё испортит. Нужно показать уважение, даже если внутри его нет. Роуз была слишком важна, чтобы облажаться.

– А что с ней случилось? – спросила она уже более ровным тоном, хотя сердце отчаянно колотилось.

Мафиози замялся, оглядываясь по сторонам, словно боялся, что их подслушают.

– Её не убрали. Но, думаю, её здесь уже нет.

– Здесь? То есть?

– То есть в Штатах. Думаю, её вывезли за границу. У них есть суда, где… где такое можно сделать.

Его голос похолодел, когда он произнёс слова, означавшие одно: Роуз продали. Казалось, по венам у Коры потёк лёд.

Кулаки у неё оставались сжатыми, но она заставила себя расслабиться. Нужно держаться спокойно, если она хочет получить то, за чем пришла.

– Куда? Когда? – спросила она.

Он покачал головой.

– Какое-то время назад. Я, возможно, смогу выяснить куда. Я знаю человека, который связан с этими маршрутами. Но… – Он сделал паузу и посмотрел на неё. – Добывать такую информацию рискованно, понимаешь. Это будет непросто. И дёшево не выйдет.

– Я заплачу, – сказала Кора. Она и ожидала, что это будет частью сделки. Она пришла подготовленной.

Он назвал сумму. Её словно отшатнуло.

Это было далеко за пределами того, что она предполагала услышать.

Сердце забилось ещё быстрее. Где она возьмёт такие деньги?

– Послушайте, а нельзя как-то… договориться? – попробовала она, понимая, что стоит на тонком льду, без малейших рычагов. Лицо у него оставалось каменным. Покачивание головы подтвердило ответ.

– У меня с собой нет столько наличных, – попыталась она снова.

– А что есть?

Она достала кошелёк, отсчитала стодолларовые купюры и протянула ему, чувствуя тошноту.

Он нахмурился, глядя на них.

– Мне нужно больше, – сказал он и назвал сумму.

Кора судорожно вдохнула. Она не хотела этого. Совсем не хотела. Но, готовясь к такой возможности, она заложила кольцо, которое мать подарила ей на двадцать первый день рождения. Она заезжала туда сегодня – раньше, с комом в животе. Получила немного денег на крайний случай, даже не думая, что они действительно понадобятся.

А теперь понадобились. Теперь кольца у неё уже не будет.

Но, может быть, взамен у неё появятся ответы о сестре.

– Ещё есть? – Он знал, что есть. Прочитал её как открытую книгу.

Стиснув зубы, она полезла в задний карман и достала остаток. После этого у неё оставалась одна купюра в пятьдесят. Отлично. Вот и всё, что теперь у неё есть на свете. Только это.

Она надеялась, что он сдержит слово.

– Когда ты узнаешь?

Он нахмурился, прикидывая. – Не завтра. Ну… послезавтра? В то же время? Я снова буду здесь, и, может, к тому моменту буду знать больше.

– Хорошо. Встречаемся здесь. В то же время, послезавтра. – Она ненавидела произносить эти слова, но нужно было оставаться с ним в хороших отношениях. В конце концов, в этом деле он всего лишь посыльный. – И… спасибо, – добавила она, выдавив из себя.

Мужчина кивнул, ещё секунду изучая её, затем развернулся на пятках и ушёл, скрывшись за бетонной громадой моста.

Кора осталась одна под мостом, и мысли закружились в голове. Она стала на шаг ближе к Роуз, но от одной мысли о том, что могло случиться с ней за это время, её мутило. Сорок восемь часов казались пожизненным сроком.

И тут зазвонил телефон, заставив её вздрогнуть. Кто там? Она схватила вызов и увидела на экране: папа. Мама была больна. У неё было сердце. Кора обещала быть рядом с отцом, помогать ему, пока мама восстанавливается. Она изо всех сил пыталась наладить отношения, которые разъело временем после исчезновения Роуз.

– Пап? – спросила она, торопливо направляясь к машине.

– Кора. – Голос у него был беззащитный, дрожащий. – Мама снова в больнице. Они не знают… не знают, выкарабкается ли она.

Новый удар, новая бомба. Маме ведь становилось лучше. Такого поворота она и представить не могла.

– Дай мне двадцать минут. Я буду.

День будто потемнел, посерел, пока она произносила эти слова.

Кора сунула телефон в карман и сорвалась на бег.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Это был тот же кошмар, повторяющийся снова – как в первый раз, когда мама Коры заболела пару недель назад. Теперь, судя по отцовскому тону, всё было хуже. Какой будет прогноз?

Когда Кора с визгом тормозов остановилась у родительского дома, отец уже стоял у входной двери.

Лицо у него было белое, как простыня, седые волосы взъерошены. С этим он не справлялся. В прошлый раз он был таким же.

Тогда Кора поразилась, как сильно это его подкосило. Она думала, что сильнее уже не удивится, но ошиблась – когда вгляделась в его осунувшееся лицо и покрасневшие глаза.

Какое-то время назад она дала себе слово всё исправить с родителями, стать лучшей дочерью, чем была. Но до того, как у мамы обнаружили эту сердечную болезнь, возможности по-настоящему не было. Называлось это ишемией миокарда. Её, вроде бы, можно лечить. Маме становилось лучше, но теперь что-то пошло не так.

Теперь Кора боялась, что её попытки помириться с родителями, залатать их отношения – слишком слабы и слишком запоздалы. А если времени больше нет?

– Кора, – сказал он. – Не могу поверить, что это снова происходит.

Она сжала его руку. Холодная.

– Пойдём, пап, – сказала она. – Едем в больницу. В машине расскажешь, что случилось.

Она сняла с крючка в прихожей его куртку – и потому что не хотела, чтобы ему было холодно, и потому что он сейчас вообще не думал о себе.

В доме было куда грязнее, чем она привыкла. Когда мама была здорова, во всей Западной Виргинии не нашлось бы места опрятнее. С идеально вымытым полом можно было бы хоть есть – если только вам не по вкусу отполированный обеденный стол. С тех пор как она заболела, планка немного упала. Кора старалась помогать как могла, но всё равно делала недостаточно. Нужно было делать больше – потому что для мамы было важно, чтобы дом выглядел прилично. В этом и заключались его сердце и душа: ведь мама Коры была опорой общины. Всегда ею была.

Иногда Кора пыталась понять, как и почему она стала такой, какая есть. Словно подменыш – из тех, о которых она давным-давно читала в сказках. У её родителей должна была быть достойная дочь – мягкая, любящая. А досталась она: отступница, боец, бунтарка с той самой поры, как научилась думать самостоятельно.

Как бы там ни было, она могла и не быть ласковой дочерью, и между ними давно пролегла трещина, но сейчас именно ей нужно было держаться.

Отец, выходя из дома, споткнулся о придверный коврик с надписью «Добро пожаловать» и едва не упал. Он не понимал, где находится, не следил за тем, что вокруг. Все мысли были о жене.

Если Коре когда-нибудь и требовалось доказательство, что родители были по-настоящему близки, – оно было в поведении отца сейчас.

– Я тебя держу, – сказала она, ухватив его под руку.

– Спасибо, Кора, – пробормотал он. – Прости. Я совсем потерялся. До чёрта неловкий. Будто я не здесь. Будто я там, с ней.

– Скоро будем.

Она крепко взяла его под руку, пошла рядом, помогла спуститься по дорожке. Открыла пассажирскую дверь и подождала, пока он заберётся внутрь. Потом села за руль и нажала на газ, мчась по дорогам к больнице.

Тишина в машине была тяжёлой. Сейчас было не до пустых разговоров; сейчас нужно было добраться как можно быстрее. Если отец захочет рассказать, Кора понимала, он расскажет.

И он рассказал.

– Она снова потеряла сознание, поздно ночью, – сказал он. – Парамедики приехали через пять минут. Сработали отлично. Делали ей сердечно-лёгочную реанимацию. Только поэтому она и выжила – чтобы довезли до больницы.

– Почему она потеряла сознание? – Это ведь и был главный вопрос. Почему вообще всё это случилось?

– В больнице сказали, что у неё развилась аллергия на лекарства, которые она принимала.

Коре показалось, будто нож вошёл ей в сердце. Аллергия на лекарства, которые её спасали? Это совсем плохо.

– Аллергическая реакция была такая сильная, что её подключили к аппаратам жизнеобеспечения. Им нужно приглушить аллергию, прежде чем они смогут делать что-то ещё.

– И как она сейчас?

– Её, конечно, ввели в медикаментозный сон, так что она не приходила в сознание. Что с утра – пока не знаю.

Кора стиснула зубы. Ей хотелось, чтобы этого не происходило. Ничего хорошего это не обещало. Это звучало хуже, чем в прошлый раз, и она понимала: надо быть готовой к тому, что будет, если мама не выкарабкается.

Это было отчаянно несправедливо. Маме ещё и шестидесяти не было. Впереди должны были быть десятилетия – чтобы оставаться опорой общины, печь пироги для церкви и помогать устраивать местные праздники. Десятилетия, чтобы жить и радоваться.

– Может, они подберут другое лекарство, – сказала она, стараясь мыслить позитивно. – Должны же быть варианты. Или они поймут, как контролировать аллергию.

Они подъехали ко входу в больницу, и Кора быстро припарковалась. Они поспешили внутрь, и их направили в отделение интенсивной терапии.

Наконец, у стойки приёма в отделении реанимации строгого вида старшая медсестра указала им палату, где лежала её мать.

Они недолго поспорили. Часы посещений почти закончились. Отец неправильно понял время.

– Она же родная! И мы здесь! – настаивала Кора. – Мы ненадолго. Но нам нужно её увидеть.

Отец бы не стал сражаться, но бойцом была она. Это она в каждом столкновении видела прочерченные линии фронта.

«Это нарушает больничный распорядок», – ворчала старшая медсестра, но Кора догадывалась: в её взгляде было что-то такое, что убедило медсестру – разумнее будет позволить им короткий визит.

«Только десять минут», – сдалась старшая медсестра и показала, куда идти.

Они поспешили по коридору и добрались до палаты матери. У Коры перехватило дыхание при виде матери, подключённой к аппаратам, с закрытыми глазами.

Она никогда не была с матерью по-настоящему близка, но увидеть её лежащей там – такой беззащитной – означало, что внутри у Коры что-то надломилось.

В палате был врач, он изучал её карту.

Сердце Коры ухнуло вниз, когда врач поднял на них взгляд – лицо у него было мрачное.

– Как дела у моей мамы? – вежливо спросила Кора. Тем временем отец рванулся вперёд и бережно сжал мамину руку. Она открыла глаза. Посмотрела на него. Значит, по крайней мере, в сознании. Может, это хороший знак?

Кора понимала, что, возможно, цепляется за ложную надежду. Особенно когда эти глаза снова закрылись.

Врач говорил медленно, негромко, но слова его били под дых. – Мне очень жаль, но состояние вашей мамы по-прежнему тяжёлое. Нам пришлось ввести её в медикаментозный сон, чтобы спал отёк после аллергической реакции. Отёк уходит, но нагрузка на сердце снова стала такой же, поэтому она вернулась к тому состоянию, в котором была при поступлении. Мы не можем назначить другой препарат, пока аллергия не пройдёт.

– Но другой препарат есть? – нажала Кора.

Отец качал головой, отказываясь верить. Вот и всё. Тупик. Она не могла поверить, что это происходит снова – так скоро после прошлого раза. Она надеялась на чудо, на хоть какую-то искорку надежды, что мама сможет выкарабкаться.

И тут прозвучали слова, которых она так ждала.

– Мы попробуем ещё одно лечение, – продолжил врач. – Я не хочу зря вас обнадёживать: на него реагирует лишь небольшой процент пациентов, которым нельзя принимать тот препарат. Но первую дозу мы начнём завтра. Отёку понадобится ещё двенадцать часов, чтобы полностью сойти. Потом – минимум двадцать четыре часа, а скорее всего, вдвое больше, чтобы понять, работает ли это.

– Спасибо, – сказала Кора. Голос прозвучал пусто.

Она подошла к кровати, осторожно сжала мамину другую руку. Кожа была холодной. В руках – иглы, трубки; Коре пришлось следить, чтобы не задеть их. Палату заполнял писк приборов. Но мама уже снова не спала и смотрела на неё – и Кора увидела в её глазах искру, которой не ожидала.

Мама будет бороться. Кора это чувствовала. Она будет изо всех сил цепляться за жизнь, и этот огонь был у неё в глазах – пусть приглушённый, дрожащий.

– Мам, всё будет хорошо, я знаю, – сказала Кора. – Эти новые лекарства подействуют. Они поставят тебя на ноги. Ты ещё снова будешь печь пироги, – она криво усмехнулась, и у мамы дрогнули губы, складываясь в неровную улыбку.

– Спасибо, – прошептала она хрипло. – Спасибо, что ты здесь… что помогаешь отцу.

И тут раздался ещё один звук.

Жужжание телефона.

Кора опустила взгляд на экран и с удивлением увидела, что это Гейб.

– Побудь с мамой, – тихо сказала она отцу. – Мне нужно ответить.

Она развернулась и быстро вышла из палаты. Внутри у неё кипела смесь чувств, пока перед глазами вставало лицо Гейба. Его низкий голос, непослушная прядь светлых волос, смягчавшая широкий лоб, эти мощные плечи, мозолистые ладони, которые при всей своей величине могли быть удивительно нежными.

Она понимала: между ними с Гейбом зарождаются чувства, близость, выходящая далеко за рамки дружбы. И в то же время его отец был чудовищем. А Кора тогда была рядом и давила на отца Гейба, когда тот застрелился.

Гэбриел Финч не питал к отцу ни капли любви. Он был совсем не таким, каким был его отец – нисколько. Кора порой гадала, а был ли Бадди Финч вообще отцом Гейба. Но как бы там ни было, Коре не хотелось – никогда – рассказывать ему, что именно разыгралось в той глухой горной глуши.

Гейб помогал ей в одном прежнем деле, и с тех пор они не общались. Его завалило работой. Он брался за плотницкие заказы, которые становились всё более востребованными; о нём шла отличная слава, и люди делали заказов больше, чем он успевал выполнить. Теперь, возможно, он снова разгрёб завал.

– Привет, Гейб, – сказала она, ответив, едва оказалась в комнате ожидания.

Её поразил тон его голоса. Он звучал напряжённо. Гейб никогда не звучал напряжённо. Тревога стянула ей желудок узлом.

– Кора. Сегодня утром мама сказала мне, что твоя мама заболела. А я только что проезжал мимо больницы и увидел твою машину.

– Да. Я здесь с папой, – сказала она, и сердце подпрыгнуло от мысли, что Гейб рядом, что он присматривает за ней, что ему не всё равно.

– Я всё равно собирался тебе позвонить. Насчёт кое-чего странного, что случилось прошлой ночью, и я сказал, что спрошу у тебя. Я могу зайти и поговорить с тобой минутку?

Заинтригованная, Кора ответила:

– Конечно. Увидимся в вестибюле.

Гадая, что произошло, она вышла из палаты и поспешила вниз, навстречу Гейбу.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Кора увидела, как Гейб входит с улицы, в тот самый миг, когда она сбежала по лестнице. Она резко повернула голову, взгляд намертво вцепился в него. И через мгновение он так же поймал её взгляд.

Его невозможно было не узнать – и вообще невозможно не заметить. Большой, широкоплечий гигант, со взъерошенными тёмно-русым волосами и тёплыми зелёными глазами. Если перестать цепенеть от одного его вида – от сложения, как у игрока в американский футбол, – становилось видно, что лицо у него красивое. И при всей своей внушительной, даже угрожающей внешности Гейб был полной противоположностью Коры. Спокойный там, где она вспыхивала. Всегда предлагал более мягкий путь, когда Кора врывалась напролом, с шашкой наголо.