Невменяемая

ПРОЛОГ

Не обращая внимания на рыдания из соседней комнаты, Минди стояла у душа и повернула кран. Она резко отдёрнула руку, чтобы не попасть под первый ледяной плевок воды. Потом, всё ещё в халате, развернулась к зеркалу и принялась тыкать пальцем и прощупывать то, что подозрительно походило на мешки под глазами.

Шум в комнате за стеной только усилился. Она вздохнула, прислушиваясь ещё несколько секунд. Затем дверь щёлкнула, и всхлипы стихли. Наконец-то.

Парень просидел на кровати почти полчаса – безутешный.

После сеанса некоторые клиенты становились такими, но платили все одинаково, а это и было главным. Минди поправила две клипсы на ушах, потом медленно сняла их и положила фальшивые «изумруды» в маленький лоточек над раковиной.

Она провела рукой по мочке уха и поморщилась. «Отвращение к иглам», как это называют. По её мнению – просто здравый смысл. Проколов у неё не было. Татуировок тоже.

Как оказалось, для некоторых клиентов это было одним из козырей.

Она выглянула в тесную спальню мотеля, косясь на дверь. Ушёл. Клиент был ушёл, ушёл, милосердно ушёл.

Только тогда она позволила себе облегчённо выдохнуть и улыбнуться. Рванула из ванной, поспешила к двери, заперла её и вернулась. На секунду остановилась, нахмурилась и присела, проверяя, не прячется ли кто под кроватью.

В её работе нельзя быть слишком осторожной. Иногда клиенты могли быть изобретательными в желании выкроить ещё пару секунд с понравившейся девчонкой.

Эскорт. Ночная бабочка.

Она фыркнула.

Старая добрая шлюха.

Так она это и называла – и от этого сама работа не становилась для неё хуже. Она не была здесь потому, что прижало, и не из-за каких-то там проблем с папочкой.

Минди была здесь, потому что деньги были хорошие, и это, чёрт побери, в разы лучше прежней работы – где можно было схлопотать в глаз горячим жиром и отбиваться от пьяных лап, тянущихся поздней ночью.

По крайней мере, здесь они платили за право.

Она вернулась в ванную и закрыла дверь. Пар уже поднялся и затуманил зеркало. Она вгляделась в своё лицо – не то чтобы красавица, но и не уродина. Посередине. Сойдёт.

Она усмехнулась и начала разворачиваться к душу, одной рукой поправляя пояс халата.

И тут она услышала скрип.

Минди нахмурилась, застыла на месте и прислушалась, как вспугнутый кролик.

Ещё один скрип. На этот раз – дверь. Она сморщила нос, начиная оборачиваться. Джон вернулся? Чёрт – разве она не заперла дверь?

Теперь – быстрые шаги. Она резко развернулась, когда дверь в ванную вдруг с грохотом распахнулась.

Она уставилась в спальню, глаза – блюдцами. Из горла вырвался пронзительный крик. В проёме маячил мужчина в тёмном капюшоне и в гротескной маске из лавки ужасов – скалился, как гаргулья. За первым протиснулся второй, тоже шагнул вперёд.

На её крик они не дрогнули. И не дрогнули, когда она отчаянно шарила позади себя, нащупывая в душе хоть что-нибудь, что можно было бы использовать как оружие.

– Помогите! ПОМОГИТЕ! – взвизгнула она. Ужас захлестнул её целиком.

Оба схватили её – руки, как тиски, сомкнулись на запястьях. Она попыталась наступить им на ноги, но на них были большие, тяжёлые ботинки. Она попыталась расцарапать им руки, но хватка оказалась слишком крепкой. В этом ужасе было трудно даже думать.

Она продолжала кричать, а они тащили её вон за дверь – с таким безразличием к её вою, словно она вообще не издавала ни звука.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Кора шагала вверх по узкой тропинке через лес, тревожно поглядывая то вправо, то влево, выискивая среди деревьев любую скрытую угрозу.

Обычно она не соглашалась на встречи вне знакомой территории. Но теперь, вернувшись в Западную Виргинию – на свои детские тропы, – она чувствовала себя достаточно уверенно почти на любой местности. К тому же по телефону Гэбриел Финч говорил так, будто дело не терпит отлагательств.

Она недовольно буркнула, пнув с тропинки сосновую шишку, и в который раз подумала: с какой стати родители вообще дали её номер бывшему её сестры.

От этого движения она остановилась и поморщилась. Подняла руку, помассировала забинтованное плечо, затем опустила взгляд на белую марлю, обмотанную вокруг руки. Врач говорил, что всё заживает вполне неплохо.

Ей пришлось сменить двух терапевтов, прежде чем она нашла того, кто не лез с расспросами о происхождении огнестрельных ран.

Достаточно сказать, что последний месяц – череда дурных решений, из-за которых её уволили из ФБР, – оставил Кору с новыми карьерными перспективами, которых она, пожалуй, не ожидала.

Но одно было точно. В этом новом деле она чертовски хороша. Если это вообще можно назвать работой.

Она предпочитала думать о себе как о человеке, который всё улаживает. Профессиональном решале. Особенно там, в серой зоне, где коррупция, неповоротливая бюрократия и политика мешают делу дойти до реального исполнения.

Кора остановилась, медленно вдохнула и посмотрела сквозь деревья в сторону маленького деревянного сарайчика, который заметила раньше.

Именно здесь Гейб хотел встретиться.

Место вполне подходящее – вокруг высокие дубы, да пара сосен вперемешку, будто сам лес никак не мог определиться.

Она взглянула на телефон. Пропущенных не было. Она раздражённо вздохнула. Она пыталась снова связаться с агентом Солом Брэди. Но в последний раз, когда она видела своего бывшего напарника, она перекинула его с лодки в океан. Сделала это, чтобы защитить его, но, судя по мёртвой тишине, он видел ситуацию иначе. Она даже начала тревожиться, что с ним что-то случилось. Но пара старых коллег из ФБР – после того как она немного подоставала их письмами, – подтвердили, что Сол вчера вернулся на работу, бодрый и здоровый.

И всё же он по-прежнему не перезванивал.

Она мрачно пробормотала что-то себе под нос, мотнула головой и быстрым шагом пошла по тропе к сараю. Постучала в деревянную дверь. Костяшки задели грубую древесину.

Сразу же раздался голос:

– Входите!

Она не вошла. Вместо этого она заглянула за косяк и через окно, проверяя, нет ли ловушек.

Но в окне она увидела крупного мужчину с широкими плечами, сидящего на деревянном стуле. Он не был толстым – просто крепко сбитый. Видно, часто таскает и поднимает тяжести.

Теперь она толкнула дверь, решив, что он без оружия.

Гэбриел Финч сидел за небольшим деревянным столом, моргнул, глядя на неё снизу вверх, и неловко поёрзал, как только она вошла.

– Привет, – медленно сказала она.

Гейб снова был в своей дурацкой кепке, выглядывая на неё из-под козырька с оценивающим выражением.

Широкоплечий, он походил на игрока в американский футбол или лесоруба. Высокий – не меньше метра восьмидесяти восьми, – с опилками на закатанных рукавах фланелевой рубашки. Вьющиеся, растрёпанные волосы выбивались из-под кепки; сначала казались тёмными, но когда он откинулся назад, солнце, пробившись через окно, поймало их и придало им лёгкий соломенный отблеск.

Кора неловко переменила положение, прижав ладони к татуированным предплечьям. Её волосы были выбриты коротко с одной стороны, почти под ноль, а с другой оставались до плеч. Из-за травмированного плеча поза со скрещёнными руками была ей неприятна, но, упрямая как всегда, она не меняла стойку – хотя бы из нежелания показывать этому мужчине слабость.

– Ну? – коротко бросила она, всё ещё скрестив руки и стиснув зубы. Серо-морские глаза Коры встретились с умным голубым взглядом Гейба.

В прошлый раз, когда они разговаривали лично, она связала его и пригрозила пытками.

Не самое дружелюбное начало.

Она нерешительно огляделась, оценивая пол.

– Здесь больше никого нет, – сказал Гейб.

Она резко вскинула голову, прищурившись.

Он почесал подбородок и пожал плечами. «Видел, как ты снаружи оглядывалась. Раньше», – сказал он, ткнув большим пальцем себе за плечо. «Кажется, заметил, как ты деревья проверяла». Он обезоруживающе улыбнулся. «Это просто я. Это не ловушка».

«Ловушка? С чего ты взял?» – огрызнулась Кора, теперь уже напряжённая, и глаза её всё так же метались к окнам.

«Это не ловушка. Это не ловушка! Эй, расслабься, Кора».

«Не называй меня так!»

«Эм… так это же твоё имя, разве нет? Как мне тебя называть? Моя мама, кстати, поговорила с твоими родителями. Они не знали, стоит ли вообще что-то про тебя говорить». Он сверкнул улыбкой. «Я сказал маме, что спрошу у тебя, будешь ли ты в церкви в это воскресенье».

Кора вздохнула, растирая переносицу. «Твоя мама – прямо как моя».

«Значит, женщина что надо».

«Ох, чёрт. Да чтоб тебя. Хватит. Я поняла – ты тут включил своё обаятельное деревенское простачество».

Он нахмурился. «Это расизм».

«Нет», – поправила она. «Это снобизм. Поза, которую я держу специально для тебя, Гейб, потому что я всё ещё не уверена, что ты не убил мою сестру. Так что давай без болтовни. Скажи, зачем я здесь. Ты говорил, что нашёл кое-что. Ну?» Она многозначительно приподняла брови и – хотя бы чтобы снять напряжение в плече – протянула руку, пошевелив пальцами.

При упоминании сестры и полупрямого обвинения Гейб посерьёзнел. Он медленно вдохнул, нервно ёрзая. Он не выглядел совсем уж испуганным, но явно был на взводе. Надо отдать ему должное: в прошлый раз, когда она связала его и угрожала, он проявил немало мужества.

И теперь та же железная воля проглядывала в его голубых глазах, как искры кремня.

«Я держал это в банковской ячейке», – медленно сказал он. «Пришлось ждать до понедельника, чтобы забрать. Ну вот – и забрал».

«Забрал что?»

Он поднял палец. «Я сейчас полезу в карман. Только не надо, ну знаешь… стрелять в меня. Резать. Ломать шею. Что там ещё».

«Посмотрим».

«Смешно», – проворчал он. Но медленно сунул руку в карман. Чуть сдвинулся и достал четыре сложенных белых конверта. Бумага была в пятнах. Старая, потрёпанная. Он положил четыре письма на стол и виновато глянул вверх.

«Что это?» – сказала она.

«Письма».

«Вижу, Шерлок. Какие письма?»

«Ты всегда так грубишь людям, которых пытаешься запугать? Это тактика?»

«Да чтоб тебя, Гейб. Просто скажи, что это за письма».

Он постучал по ним длинным мозолистым пальцем. «Вот эти, – осторожно сказал он, – любовные письма. Написаны от руки, курсивом. Их прислали, ну, не знаю… примерно за месяц до того, как Роуз забрали».

Кора теперь застыла. Больше не переминалась с ноги на ногу; руки всё так же обхватывали её саму, словно пытаясь обнять. Наконец она нерешительно шагнула вперёд, вырвавшись из краткого оцепенения. Она хмуро уставилась вниз. На конвертах было только имя её сестры – небрежным, размашистым почерком. Каждый был адресован Роуз.

«Ты посылал ей это? Тогда зачем ты показываешь их мне?»

Но Гэбриел Финч повёл длинным пальцем из стороны в сторону. «Не-а», – сказал он. И впервые она заметила в его глазах боль. Он неловко пошевелился, откинулся на деревянной chair, и та скрипнула. Он выдохнул, сдувая с глаз пару завитых прядей. «Не я», – сказал он; боль всё ещё держалась в его взгляде, а голос вдруг стал холодным.

Коре понадобилась секунда, и она фыркнула. «Не смеши», – резко бросила она. «Роуз не крутила с тобой за спиной».

Он пожал плечами. «Я нашёл их в нашем старом… эм… месте».

«Месте?»

«Ну да, ты понимаешь».

«Место для поцелуев. Фу, Гейб. То есть ты нашёл это там, где ты мутил с моей младшей сестрёнкой?»

«Чёрт, мы были одного возраста, Кора. Не говори так. Но да. Она их там оставила. Или… ну… Кто-то оставил».

«Когда?» Теперь голос Коры стал ледяным.

«Эм…» Он так и не смог встретиться с ней взглядом. Он посмотрел в окно и тихо выдохнул. «Ну, просто… понимаешь…»

«Нет, Финч, я не понимаю. Когда ты их нашёл?»

Он пробормотал что-то почти неразборчивое. И она подалась ближе, уперев костяшки пальцев в стол. «В ту ночь, когда она пропала? Ты издеваешься, ублюдок? Ты не сказал копам про эти письма?»

Гейб откинулся назад, тоже разозлившись. «Я не знал, что делать, понятно! Я только что узнал, что моя девушка мне изменяет. Я любил её, Кора! Правда любил!»

«Любил настолько, чтобы заставить её расплатиться?» – сказала Кора, едва сдерживая накатывающую ярость. «Так, значит? Хотел, чтобы она получила по заслугам, да? Она тебе изменила – и ты выследил её и…»

«Да ни хрена!» – рявкнул Гейб, рывком вскочив и опрокинув деревянный стул. Он тяжело дышал; мощная грудь ходила ходуном под клетчатой фланелью. Она вдруг поняла, насколько пугающе близко выглядит этот деревенский здоровяк. Но отступать не стала – наоборот, подняла взгляд и встретилась с его глазами, не отводя холодного, обвиняющего взгляда.

Вспышка эмоций подняла его на ноги, но удержать не смогла. Большой мужчина обмяк, прислонившись к запылённой деревянной стойке. Теперь, когда он двигался, Кора была и зла и насторожена. Сработала выучка: она начала просчитывать риск и траектории. Если за стойкой у него припрятан пистолет, она пнёт стол в его сторону, прикроется им, а потом резко пойдёт вперёд.

Мысли возникли стремительно и сами собой. Внутри поднимались её природные инстинкты.

Но даже пока она прокручивала эту возможность, Гейб опустил голову и заговорил таким тихим голосом, что та часть Коры, которая сейчас не кипела от ярости, ощутила укол сочувствия.

«Я не знал, что делать», – пробормотал он. – «Мне было стыдно. Я злился. Я… я не понимал, что мне вообще полагается делать…» – голос дрожал; звучало жалко, но в то же время больно. – «Я… я нашёл эти письма и подумал, что она со мной расстаётся, понимаешь?» Теперь, когда он поднял на неё глаза, в них и правда стояли слёзы. Она смотрела, ошарашенная. Часть её хотела влепить ему пощёчину, чтобы выбить из него эту размазню. Чувствительность – не то, что ценится в её работе.

Но Габриэль взял себя в руки и продолжил тихим дрожащим голосом: «А потом, на следующую ночь, явились копы и стали спрашивать про неё. Некоторые, кажется, думали, что я к этому причастен. И… они отреагировали так же, как ты», – сказал он. – «Я знал, что они бы решили, будто я что-то сделал. Так что… так что…»

«Так что ты не рассказал им про единственную зацепку, которая была?» – сочувствие погасло, как пламя на ветру.

Он раскрыл рот, чтобы возразить, но она оборвала его. «Ты утаил доказательства», – сказала она, и палец у неё дрожал, когда она ткнула им в него. – «Ты мог прийти и рассказать об этом много лет назад! Много лет назад!» Она вздрогнула, сообразив, что уже кричит.

Она на секунду замолчала, стараясь успокоиться, закрыв глаза. Одновременно мысли в голове неслись галопом. Он говорит правду?

Если да, значит, у её сестры был тайный парень? Такой, о котором она даже Коре не сказала? Они же были так близки… неужели Роуз собиралась рассказать Коре?

Пока эти мысли кружили у неё в голове, она заметила, что Гейб смотрит в пол, стиснув зубы. На мгновение ей показалось, что он злится, но, приглядевшись ещё секунду, она поняла: это был опущенный взгляд стыда.

Она снова ощутила укол сочувствия, но он спорил с её злостью и раздражением. Во время исчезновения Роуз он был совсем молод. Она могла понять, пожалуй, почему подросток спрятал постыдные письма. Но с другой стороны, если Роуз была жива – или, что хуже, была жива – и из-за его молчания сестра лишилась жизни, Кора никогда ему этого не простит.

Она знала, что родители сказали бы про такую позицию, но она никогда и не притворялась святой. Кора тяжело выдохнула. Лучшее, что она могла сделать, проявляя милость к человеку, поставившему под удар благополучие её сестры, – это прикусить язык.

А если она выяснит, что он врёт?

Для них обоих это бы ничем хорошим не кончилось.

Она шагнула вперёд, выхватила письма прежде, чем он успел возразить – а он даже не попытался, – резко развернулась на каблуках и решительно зашагала прочь.

Он не окликнул её, и она не оглянулась.

За её спиной тянулся шлейф уныния – оттуда, где он стоял, потерянный, уставившись в землю. Но она прибавила шагу, сжимая четыре письма в одной руке; большой палец скользнул по витиеватой подписи – имени её младшей сестрёнки.

Шагая вперёд, она почувствовала комок в горле, но проглотила его.

Лишь когда деревья сомкнулись за спиной, к ней вернулось дыхание. Она медленно выдохнула, пытаясь собраться с мыслями. Родители назначили ужин на сегодня. Но хотелось ли ей правда лезть в это болото?

Она стиснула четыре письма, смяв их в ладони, и только потом заметила, что делает, – и разжала пальцы.

Ей хотелось уехать из этого городка. Забрать письма и исчезнуть. Но она также знала: ей некуда идти. Торопясь обратно к машине, она вспомнила тревогу в голосе матери. Обещание, которое та почти силком вытянула из Коры.

Ужин сегодня. Срочно.

И вот, с оттенком отчаяния, Кора смирилась с тем, что вечер будет склочным. В то же время до ужина у неё будет время перечитать эти письма. В поисках чего?

Чего угодно.

Точнее – кто их прислал.

Неужели Гейб их подделал?

Как бы то ни было, это была ниточка.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Кора торопливо поднялась по подъездной дорожке к небольшому, уютному деревенскому дому родителей. Пальцы скользнули по потёртым белым перилам, пока она перескакивала через ступеньки по две сразу. Лоб у неё был нахмурен, и она то и дело похлопывала рукой по карману, проверяя, на месте ли сложенные письма.

На письмах – ни имени. Никак не узнать, от кого они. И ни одно не от Роуз – уже хоть что-то. Милые пустяки, не больше. Кто-то отправлял их её младшей сестре, но Кора понятия не имела, кто за этим стоит. По дороге к родителям на ужин она перебирала варианты.

Как сузить круг возможных поклонников?

Лучше всего – спросить родителей напрямую.

И от одной этой мысли у неё скручивало желудок. Ей не хотелось срывать пластырь, вскрывать старые раны.

Ужин с семьёй и без того давался тяжело. Она надеялась, что хотя бы в этот раз они с отцом не скатятся до крика, а мать не начнёт отчитывать Кору за то, что та не ходит в церковь. Мама была доброй женщиной и желала как лучше, но Кора никогда не могла смотреть на неё, не видя в ней отца.

И вот теперь она замерла у двери, облупившейся от старой краски. Медленно вдохнула, глянув в сторону. У порога лежал коврик «Добро пожаловать». По обе стороны – аккуратные горшки с растениями. Это всё – маминых рук дело.

А облезлая краска на двери?

Вотчина отца.

Старик заботился о доме куда меньше, чем о том, чтобы по возможности не потратить лишнего. Она помнила, как в детстве отец однажды запретил детям смывать в туалете – из желания экономить воду.

В другой раз он перекрыл воду, когда она была в душе, с пеной в волосах, обвинив её в том, что она слишком долго моется.

Мать была мягкой – хотя и избегала конфликтов. Отец же был и законом, и судьёй, и полицией.

И пока она не оказалась рядом с ними, Кора никогда особенно не любила полицейских.

Но сейчас у неё была задача. Она дала матери слово и должна была узнать, кто ещё, больше десяти лет назад, проявлял интерес к Роуз.

Коре уже приходили в голову кое-какие ухажёры, но спортсмены, о которых она думала, были не из тех, кто вплетает поэзию в письма с витиеватым почерком. Парни, которые нравились Роуз, были крупные, накачанные и слегка туповатые.

И всё же она подумала о Гэбриеле Финче. Он был крупный – в прошлом спортсмен, – но уж точно не дурак. Пусть иногда, ей на потеху, он и прикидывался простачком, на самом деле Финч был человек хваткий, всего на пару лет моложе неё. Протискиваясь в аккуратно подметённый коридорчик маленького ранчо, она невольно вспоминала, как обошлась с Финчем.

Пожалуй, не самое доброе знакомство – похитить человека и пригрозить допросом, – но она по-прежнему не была уверена, можно ли ему доверять и не замешан ли он во всём этом.

Бумага в кармане чуть смялась, когда она вошла в дом.

– Эй, вы тут? – позвала она, стараясь говорить вполоcа хотя бы из предвкушения вечного замечания.

В ответ раздался звяк тарелок и столовых приборов. Долгий вздох. А потом – бодрый голос, перекрывающий этот вздох:

– Кора! Мы на кухне – заходи, заходи!

Кора невольно чуть улыбнулась, услышав мамин голос. Один сплошной уют, без единого укола. Есть женщины, которые одним тоном умеют передать материнские объятия.

Кора прошла дальше, свернула на кухню и неловко замерла в дверях, глянув на обоих родителей.

Они выглядели так, словно их вырезали из «Фермер’с уикли». Отец был в комбинезоне и в аккуратной фланелевой рубашке. На голове – запылённая бейсболка, козырёк торчит к потолку; на ней реклама какого-то политического кандидата, о котором Кора и слыхом не слыхала.

Мать возилась с противнем булочек: сняла их с плиты, перенесла на стол, поставила и улыбнулась поверх столба пара, поднимающегося от её драгоценной выпечки.

Мамины булочки с вареньем не раз получали награды на осенней ярмарке. Три фиолетовые ленточки гордо красовались на холодильнике. Жена мистера Шилдса то и дело снимала их – стесняясь, – но сам он, гордый её успехом, неизменно вешал обратно.

Иногда Коре становилось тоскливо от того, как сильно родители любят друг друга. Отец был добрым, игривым, часто улыбался…

…Своей жене.

Никогда – Коре.

В каком-то смысле она понимала: наверное, это её вина. А в каком-то – она до глубины души злилась на него за то, что он заставил её так думать.

– Мам, – вежливо сказала она. – Пап, – добавила она, голосом совершенно ровным. Во всяком случае, ей хотелось верить, что ровным.

От дымящегося противня потянуло запахом булочек. Кора подошла ближе к кухонному столу и положила руку на спинку пустого деревянного стула напротив того места, где сидел отец.

Что-то было не так. Они оба украдкой, нерешительно переглядывались. Отец то и дело прочищал горло, поглядывал на газету на столе – и снова переводил взгляд обратно.

Кора вздохнула, так и не садясь.

– Что случилось? – спросила она, уже куда более серьёзно, чем вначале.

Мать лишь махнула рукой, будто отгоняя любые вопросы:

– Варенья хочешь, дорогая?

– Что не так? Кто-то умер? – спросила Кора. – Вы ведёте себя, как тогда, когда умерла тётя Луиза.

Отец нахмурился и выпрямился. Он посмотрел на жену.

– Марта, – неопределённо сказал он, – давай просто поедим. Поговорим потом.

Жена бросила на него быстрый взгляд.

– Мы же это обсуждали, Нилс. Обсуждали ведь?

Муж снова нахмурился. Кора знала: мама часто задаёт вопросом то, что на самом деле является возражением, – лишь бы смягчить удар. И хотя у Нилса Шилдса был характер – с другими, и особенно с Корой, – с женой он обычно оставался поразительно терпелив. Он кивнул ей и попытался перевести разговор:

– Пахнет отлично. Мёд у нас есть?

– Конечно. Нет-нет, сиди, дорогой. Я принесу.

Кора не обернулась, но услышала, как распахнулась дверца шкафчика, а потом хлопнула. Через секунду на стол шлёпнулась маленькая баночка натурального мёда. Отец быстро поцеловал жену и схватил ещё дымящуюся булочку.

Кора уже начинала чувствовать себя так, будто угодила в фильм ужасов. Родители недоговаривали, и при этом оба явно что-то скрывали. Не смерть в семье – о таком они бы уже сказали. Значит, что-то другое?

И еще было странно видеть их обоих такими оживлёнными. Мать суетилась на кухне, словно лисица, обустраивающая логово. Отец же не только щедро намазывал мёд, но ещё и насвистывал при этом.

Насвистывал он, правда, не слишком приятно – скорее нервно.

Они оба, если уж на то пошло, походили на детей, которых оставили под дверью директорского кабинета за дерзость на уроке. Неужели родители что-то натворили ?

Это было тем более странно, что много лет оба Шилдса как будто выпали из жизни. У них отняли всё. Их младшая дочь пропала без вести. Их старшая дочь просто исчезла. И они остались друг у друга одни. Единственные, кто вообще видел оживлённую Марту и Нильса, – это они сами, да ещё пожилые люди из их маленькой группы по изучению Библии.

Кора, впрочем, никогда туда не ходила. И она не привыкла видеть родителей без привычной брони неодобрения, висящей в воздухе.

Неужели они решили, что больше в ней не разочарованы? Она стиснула спинку стула. Это была ужасная новость. Потому что если так, то это без всяких сомнений означало: они хотели от неё чего-то.