Штурм Бахмута. Позывной «Констебль»
- -
- 100%
- +
– Друг должен был сказать после моего отъезда. Наверное, сказал. Сам бы я не смог. Стали бы отговаривать и не отпустили бы на войну точно. Мама бы плакала.
Я удивленно посмотрел на него и протянул руку:
– Костя.
– Рома. Позывной «Абакан», – пожимая мне руку ответил он.
– Ну, будем считать, что познакомились, – сказал я и улыбнулся. – Есть какие-то провокационные вопросы ко мне?
– Да какие вопросы? Ты человек. Мы люди. Сработаемся! – за всех ответил «Сезам».
– Как устроились?
– Да нормально. Все по комнатам распределились кучками. Как обычно: кто кого знает. Один только потерялся, но я его пристроил.
– Потерялся? – запереживал я.
– Я час назад, часов в восемь, выхожу в коридор – вижу картину маслом: человек в углу, какие-то шкуры таскает.
«Ты кто и откуда?» – спрашиваю у него. «“Зэф”, – говорит. – Со Смоленска». Он просто этот – гепатитчик. И его бояться из-за этого. Я дальше к нему: «А че ты здесь?». А он мне:
«А где? Мест-то нет».
– Как это? – удивился я.
– У нас реально мест нет. Я в каждую хату зашел! «Возьмите, – говорю, – хер ли он в коридоре?». Все молчат. Говорят типа: «Не, у нас и так мест нет. Жопа к жопе». Я зашел к своим. А у нас «Айболит», «Эрик», «Рыба», «Цистит», «Моряк», я и этот белорус – «Маслен». Ну я и говорю им: «Слышь, пацаны, меня вообще не трахает: людское – в первую очередь. Давай, сморщились. Пусть человек с нами ляжет». Вот так, короче, и заселили его.
– Распределили быстро обязанности между собой, – продолжал «Сезам» – «Эрик» отвечал за обмундирование: подшить там или новое найти. «Зэф» отвечал за топливо – за солярку. «Рыба» за печкой следит. В общем, чтобы при деле каждый. У нас хата людская. И разгон есть. Я делю поровну. Чтоб все по-людски было. По-человечьи.
Позже я узнал, что «Зэф» не простой человек: он был из Смоленской колонии и большое количество времени провел в БУРе за то, что «шатал режим».
– Ну и отлично, – похвалил я «Сезама». – Скоро поедем на полигон. Перед этим получите боевые патроны и гранаты. Будем учиться работать в парах, тройках и группами по двенадцать человек. Из гранатомета стрелять будем учиться. Военные специалисты есть? – без всякой надежды спросил я.
– У нас «Бобо» есть, – встрепенулся «Сезам». – Самый главный военный человек! Он вскочил и закричал в коридор: «Эй! «Бобо»! Иди быстрей сюда! Командир зовет!».
В комнату зашел тот самый коренастый мужчина в возрасте. Этакий заросший черно-белыми волосами гном из фильма «Властелин колец» – метр шестьдесят в высоту и метр сорок в ширину.
– «Лайкмут» мой пазывной, – сказал он тихим басом.
«Сезам» приобнял его и стал расхваливать, как на восточном базаре, предлагая посмотреть этот штучный удивительный товар:
– Вот! Большой специалист. Служил в Таджикистане в специальных войсках. Охранял их Президента. Все взрывал!
Расспрашивая «Бобо», я выяснил, что он действительно служил в специальном подразделении типа нашего ФСО – Федеральной Службе Охраны Президента. Их подразделение занималось осмотром и охраной мест, в которые приезжал их «Основоположник мира и национального единства – Лидер нации» Эмомали Рахмон. Когда приехали представители ЧВК «Вагнер», ему сказали, что он не подходит по возрасту, но если он отожмется пятьдесят два раза, то его возьмут. Он отжался по тридцать раз на каждой руке и его взяли. Он не сильно хорошо говорил на русском и поэтому был немногословен.
– В минах разбираешься? Минировать, разминировать? Фугасы ставить?
– Да.
– С этого момента ты будешь у нас главным по минно-подрывному делу. Завтра посмотрим с тобой, что у нас есть на складе. Будешь учить всех остальных вместе со мной ставить мины и растяжки. Это должен уметь делать любой боец. Если вы хотите спать спокойно, чтобы вас ночью не вырезали диверсанты врага, вам всем нужно уметь минировать. Ну и, конечно, уметь не наступать на чужие мины, чтобы ваши ноги остались при вас, – попытался я пошутить в стиле рыжего инструктора.
Вторым опытным бойцом, которого я обнаружил путем опроса личного состава, был Саня «Банур». Он был военным и имел за плечами шесть командировок в Чечню в составе «Аксайской бригады специального назначения». В нем удивительным образом сочеталась доброта и жесткость. Заключенные слушались его беспрекословно, но он этой властью пользовался разумно. Сел он за непреднамеренное причинение тяжких телесных повреждений, понесших за собой смерть жертвы. Мы с ним переговорили по-армейски, и я быстро понял, что он профессионал, на которого я могу положиться в подготовке личного состава. В тот же вечер я назначил его своим помощником по тактической подготовке. «Банур» сказал, что тут есть еще один боец из его бригады, но он больше занимается связью.
Я спустился вниз и поделился с «Птицей» и «Антигеном», что нашел отличного сапера и опытного бойца. «Антиген» стал рассказывать, что подобрал команду из крепких зеков, которая будет заниматься доставкой боекомплекта, подносом провизии и выносом раненых.
– Нам бы еще медика и снайпера, – сказал «Птица». Видимо, придется просто назначать хоть кого-то.
– Медика точно нужно, а снайпер, по моему опыту, – это как аппендикс. Он вроде и с вами, а вроде сам по себе. Как у нас было в горах: у нас был якут, он ходил с СВД, но она была неэффективна, потому что в густой растительности он все равно ничего не видел. Да и громоздкая она и длинная очень. Короче, нефункционально.
– По штатке положено, – сказал «Птица». – Нужно чтобы был.
– Ну, хер с ним. Хотя я скептически отношусь. Я акцент на снайпера вообще бы не делал. Вот те, кто к нам приходили, это да. Снайпера-профессионалы, которые не в структуре подразделения, а работают чисто по своим секторам. Они прикольно работали, и с результатом.
Я посмотрел на «Птицу» и замолчал.
– Ну, если по штатке положено, то найдем.
В результате, боец с позывным «Сверкай» сам изъявил желание быть снайпером, и мы вручили ему СВД – снайперскую винтовку Драгунова. Остальных приходилось назначать на должности методом тыка.
У меня в отделении был «конторский» парень из Вэшников с позывным «Грязныш». Свой позывной он заслужил не просто так. Пару раз, еще в Молькино, приходилось его заставлять мыться. Воняло от него, как от козла. Невзрачный и без переднего «частокола» во рту. С редкими слипшимися волосами. С мясистым угреватым носом и хитрыми, бегающими глазками. Практически любые разговоры в курилке он сводил к теме пьянства и своих похождений «по бабцам».
– «Грязныш», назначаю тебя гранатометчиком, – сообщил я ему.
– «Констебль», ну, какой я гранатометчик? Ты посмотри на меня. Я же не смогу его таскать, – стал давить на жалость «Грязныш». – Ты лучше вон того здорового назначь. А я неспособный до этого, – продолжал он переводить стрелки.
– Короче, – стал раздражаться я, – ты в армии. Тут приказы не обсуждаются. Я твой командир. Приказали тебе – молча взял и сделал. И не нужно мне указывать, кому и что делать.
Без тебя разберусь. Ясно?
– Да, – надувшись промямлил он.
Больше всего меня раздражали в жизни нытики. «Ты если родился мужиком, то веди себя согласно твоему полу. Особенно здесь». Я требовал это от себя, и это давало мне право требовать это и от подчиненных.
Слаживание
Следующее утро, как и положено, началось с построения. После него «Крапива» позвал нас к себе и поставил боевую задачу – получить БК и приступить к боевому слаживанию на полигоне.
Мы как будто вернулись в Молькино, только теперь были в роли инструкторов. Я старался не делать тех ошибок, которые делали инструкторы в лагере: не орал без необходимости и подробно разъяснял, что нужно делать и чем это поможет в бою. Мне была понятна основная разница между теми инструкторами и нами. Инструкторы в Молькино тебя потренировали, дали что могли и отправили на передок. А мне приходилось учить бойцов, с которыми я завтра должен сам идти в бой. И моя и их жизни зависели от того, насколько хорошо мы их обучим. Мотивация лучше некуда. Хорошо, что со мной были мои новые приятели, которые помогали в обучении отделения: Леха «Магазин», Тема «Вындин» и пацаны из «Кашников» – Адик и Саня.
Каждый день мы получали БК и ездили на полигоны. Каждый день были стрельбы, занятия по тактике и работа в группах. В обучение также входили: захват зданий и окопов, освоение минно-подрывного дела, стрельба из гранатомета, первая помощь при ранениях и слаживание групп. Параллельно я учился и совершенствовался в руководстве артой. Дни летели, как облака при ускоренной съемке.
«Крапива» был отличным командиром. Говорил он мало – просто наблюдал и вмешивался только по делу. У нас была абсолютная свобода в управлении подразделением. Он давал каждому из нас производить слаживание со своими бойцами на свой вкус. Ни на одну секунду у меня не возникало ощущения, что я на ручном управлении. Вечером мы проводили планерку и отчитывались о проделанной работе с подразделением. Он иногда вставлял свои замечания и корректировал наши действия, как командиров, но не более. Обратная связь от него была лаконична. Критика без криков и унижения. И сухая похвала за достижения. Также радовало полное отсутствие бумажной волокиты и формализма. Ему был нужен результат, а как мы его добьемся от своих бойцов, было нашим делом.
Для нас это было доверием с его стороны, и оно вдохновляло.
Все оставшиеся двенадцать дней с утра до ночи у нас продолжались теоретические и практические тренировки. Я видел, как они двигаются, как прикрывают друг друга и понимал, что это слаженный коллектив. Это было правильное решение: не разделять тех, кто вместе сидел и уже знал друг друга.
В «Вагнер» брали людей примерно одного социального уровня. Мужиков, сидевших по «правильным» статьям. Это снижало уровень внутреннего напряжения и позволяло использовать годами сложившиеся отношения в условиях военного конфликта. Такую же тактику использовали финны во времена Северной войны: когда одно подразделение набиралось из односельчан – людей, знавших друг друга с детства – это значительно повышало боевой дух и сплоченность.
Я видел, что бойцы неприхотливы и активны. Бывшие заключенные качественно отличались от людей, которых я видел в Молькино. Мы перемешали «Вэшников» и «Кашников», и раствор стал крепче. Мои страхи по поводу бывших заключенных постепенно таяли.
– Короче смотри: берешь гранату, заворачиваешь запал, выдергиваешь чеку, считаешь «раз, два» и кидаешь с отстрелом.
Я кинул гранату, и она взорвалась в двадцати метрах от нас. Я показывал им все на собственном примере.
– Понял, как?
– Да. – «Зеф» взял гранату, выдернул чеку и, стараясь не показывать страха, стал быстро считать, – раз-два!
Граната вылетела из его руки, как из катапульты, и взорвалась с оглушительным хлопком.
– Отлично, – похвалил я его и хлопнул по плечу. – Вот так в бою и кидай гранаты, чтобы противник тебе ее обратно не прислал.
– Первоочередная задача в бою – подавление противника огнем, – объяснял я бойцам, стоящим передо мной в строю. – Когда над противником свистят пули, он будет бояться, как любой нормальный человек. Поэтому стреляйте навскидку и не жалейте патронов. Это даст вам преимущество в первую секунду. Дальше уже воля случая и сноровки. Если вам повезет, то попадете, не повезет – не попадете.
– А со скольких метров стрелять?
– Задача штурмовика, – как мантру повторял я раз за разом, – подавлять волю противника и максимально сближаться с ним, чтобы забросать его гранатами. Ясно?
– Так точно.
– Тогда делимся на тройки и отрабатываем штурм окопов. Рассредоточиться. И еще, мужики. Я хочу, чтобы наше отделение было лучшим! Сможете?
Я хотел привнести в тренировки спортивный дух соревнования, как в фильме «9 рота»
– Не вопрос, командир. Сделаем.
Меня очень веселило, как они коммуницируют между собой во время тренировок. Они могли орать друг на друга и материться, используя невероятные обороты богатого русского языка и не менее богатой блатной фени, но я не слышал, чтобы в их голосе было высокомерие. Это была дружеская и беззлобная перепалка родных и близких по духу людей.
Основная проблема была с гранатометчиками. Отсутствие навыков и страх перед «шайтан-трубой» были бедой.
– Это лучшее и самое эффективное оружие, которое работает на подавление, – пытался я замотивировать своих бойцов. – Им можно уничтожить пулемет или поджечь дом, в котором сконцентрировался противник. Пробить стену, за которой прячется враг.
– А уши не закладывает?
– Закладывает конечно – если стрелять неграмотно.
Но гранатометчик – это большая ответственность. Во-первых, ты должен быстро принимать решения. Ты должен быстро менять позиции. Ты должен уметь стрелять навскидку – иначе тебя могут очень быстро «задвухсотить».
Никто из нас не говорил слова «смерть» или «погибнуть». На войне не принято произносить это. Они заменяются другими: «обнулиться», «вытечь», «забараниться». Эти слова – своеобразные магические заклинания, которые не дают прийти смерти, а создают иллюзию, что ее нет.
– «Грязныш»? Двигай сюда! Сейчас группа будет штурмовать окоп, а ты будешь продвигаться за ними и в нужный момент подавишь пулемет вон в том окопе. Ясно?
– Хорошо.
Он трусцой подбежал ко мне с РПГ.
Группа состояла из четырех троек, в каждой из которых два человека двигались вперед, а третий обеспечивал защитой их движение. Так, прикрывая друг друга, они двигались в шахматном порядке вперед, сближаясь с окопом. Группа стала разворачиваться в «подкову». Я шел рядом и поправлял их действия комментариями.
– «Матрос», снизь силуэт! Давай! Давай! Пошел… «Цистит»! «Цистит», бля, не зевай!
– Крою!
Он встал на колено и выпустил короткую очередь в сторону окопа.
– Пошел, следующий!
Цель слаживания группы – добиться синхронности в передвижении и прикрытии друг друга, чтобы бойцы передвигалась как единый организм не по команде, а самостоятельно и на автомате.
Группа максимально сблизилась с окопом и тут за моей спиной прозвучал выстрел из гранатомета. Метрах в пяти от группы в воздух взлетел столб огня и земли. Все попадали на землю.
«Задвухсотил» пацанов!» – подумал я и подбежал к бойцам, которые лежали на земле с выпученными глазами и ощупывали себя руками.
– Убитые или раненые есть? – обратился я к бойцам, осматривал их.
Ни тех, ни других, к счастью, не оказалось. Я очень сильно испугался в тот момент. Я стоял и смотрел на сжавшегося в комок «Грязныша» и думал: «Ну зачем он приперся на войну? Зачем я навязал ему эту должность? Больше он стрелять из гранатомета не будет!».
Вечером бойцы привели к нам таджика с позывным «Талса», который имел образование медбрата. У нас появился первый медик, который мог показывать другим бойцам, как правильно затягивать жгут и перебинтовываться. Бригада у нас складывалась интернациональная. В нашем отделении были украинцы, русские, белорусы, таджики, узбеки, армяне и люди других национальностей. Потомки Паниковского – человека без паспорта. Ребята, которые записались добровольцами и не имели российского гражданства, в случае удачного окончания контракта должны были получить паспорт гражданина Российской Федерации.
Вечером, перечитывая и сверяя штатку, я увидел, что у одного из «Кашников» скоро будет день рождения. Мне в голову пришла идея праздновать дни рождения каждого бойца, в моем подразделения. Мне было неприятно разделение людей на касты и подгруппы. Я хотел как можно скорее уничтожить это деление между «Вэшниками» и «Кашниками». Воевать нам предстоит вместе и на одинаковых условиях, а для пули или мины нет разницы, «Вэшник» ты, или «Кашник».
А для врага – тем более. Смерть уровняет всех. Так пусть это произойдет еще при жизни.
Помощник пулеметчика «Цистит»
На следующий день ко мне с серьезным видом подошел таджик Джура с позывным «Цистит». Мудрый талантливый мужик с веселым нравом. Он был небольшого роста и среднего телосложения. Он сидел за убийство на почве обостренного чувства несправедливости. Мошенник-прораб хотел кинуть его и бригаду, которой он руководил, на деньги. В процессе выяснения отношений прораба настигла немедленная карма, и Джура убил его голыми руками. Ему дали пятнадцать лет, из которых он отсидел шесть. ЧВК «Вагнер» стал для него шансом скостить оставшиеся девять и вернуться к жене и детям.
– Командир, – сказал он, смотря мне в глаза, – я хочу пулеметчиком быть. Или хотя бы помощником пулеметчика.
– Ты в своем уме, Джура? Тебе придется таскать свой автомат, разгрузку и еще БК для пулемета. Это тысяча патронов. Примерно тридцать пять килограмм, – он внимательно слушал и понимающе кивал головой. – На тебе одновременно будет шестьдесят килограмм. Ты умрешь, братан!
– Я все обдумал и решил, командир. Хочу быть помощником пулеметчика.
– Окей! Вот пулеметчик, «Калф». Судя по телосложению, он весит примерно килограмм сто десять, – я повернулся и крикнул «Калфу», чтобы он подошел к нам. – Калф «триста», твои действия?
Джура удивленно посмотрел на меня.
– Чего ты смотришь на меня глазами побитой собаки? Твой товарищ ранен! До зоны эвакуации сто метров. Вытащишь его с оружием – будешь помощником пулеметчика, – сказал я с ухмылкой, заранее торжествуя провал «Цистита».
В ту же секунду, Джура взвалил себе на плечи тушу «Калфа», взял пулемет с коробкой на двести патронов и довольный побежал вперед.
– Не потянет «Цистит», – сказал кто-то сзади меня.
– Джура в зоне и не такое в цехе тягал, – заметил другой.
– И я не сильно большой, а «Сверкана» постоянно таскаю. – добавил «Эрик». – А «Сверкай» не меньше «Калфа».
Я с удивлением смотрел, как «Цистит» удаляется от нас и считал до ста. Примерно в ста метрах от нас он бодро развернулся и понесся назад. Опустив возле меня пулеметчика, он, тяжело дыша, победно улыбнулся.
– Записывай меня, командир!
– Мужчина! – с выражением уважения произнес я и крепко пожал его руку. – Горжусь, что знаю тебя, Джура.
Джура показывал потрясающую прилежность и талант во всем. Он серьезно и ответственно подходил к процессу обучения. Всегда был в первых рядах на полигоне.
За что бы он ни брался, все у него получалось наилучшим образом. После каждых стрельб он садился и с любовью чистил свой автомат. Было такое ощущение, что он разговаривает с ним, как с ребенком, и любит его, как своего внука. Бывало, он засыпал на занятиях, за что безропотно приседал пятьдесят раз. После очередных приседаний я решил его немного поддержать шуткой и стал стебаться над его позывным.
– «Цистит»! – протяжно произнес я. – Кто вам, сука, такие позывные придумал?
– Компьютер, – просто ответил он.
– Это, наверное, какой-то айтишник несостоявшийся от злобы или отсутствия мозгов придумал эту программу, которая лепит вам позывные.
– Хорошо, что не «Геморрой», или «Сифилис», – ответил Джура улыбаясь. – Представь, командир: пойдем мы в атаку, а украинцы услышат по рации: «“Геморрой”, “Геморрой”, атакуй пидоров! “Сифилис”, заходи справа!». Они же сразу сдадутся, командир, – с серьезным видом говорил он. Своими манерами он очень напоминал мне героя которого играл Шукшин из фильма «Они сражались за Родину».
Шутил Джура постоянно. И, это был не тупой юмор, а очень тонкий и интеллектуальный сарказм, наполненный красочными образами и подмечающий особенности поведения человека. Джура был настоящим Ходжой Насреддином – героем восточных анекдотов, которые я читал в детстве. Человек-камеди, который фонтанировал остроумием и жизнерадостностью. В нем было смешно абсолютно все: несуразная фигура, напоминающая восточного Чарли Чаплина, богатейшая подвижная мимика, которая не раз вызывала приступы смеха у окружающих. И еще он постоянно «закидывался» насваем.
– Где ты его берешь? – недоумевал я.
– Восточная хитрость!
Он улыбался, удерживая насвай за губой.
– Так то мне похер. Главное, чтобы вы выполнили задачу и выжили.
– Командир, ты ставь задачу. Мы все сделаем в лучшем виде.
Другие бойцы относились к Джуре с уважением, как к умудренному опытом мужчине. Земляки-таджики уважали его за возраст и дух, и за смелость и способность постоять за себя. Его шутки снимали напряжение и делали суровую действительность детским цирком.
– Я когда услышал про тебя, командир, – не обижайся – подумал: «Вот какие мы важные! Мало нам наших ментов, так специально к нам из Англии констебля прислали. Вот это уважение!».
– Джура, когда мы вернемся в Москву, я буду твоим продюсером. Мы с тобой порвем сцену и все стендаперы уволятся с ТНТ! Будешь в «Камеди клаб. Душанбе стайл»!
Помимо артистизма он обладал талантом повара.
Из простых солдатских пайков он мог сделать кулинарный шедевр, достойный всех звезд Мишлена. Я не знаю, как он это делал, но это было божественно вкусно. Сказать, что он вкусно готовит, это значит ничего не сказать. Готовил он божественно!
Полигон
Готовились мы с утра и до ночи. Чтобы поддержать бойцов и зафиксировать у них новый опыт я концентрировал внимание бойцов не только на ошибках, но и на положительных изменениях. Человек, несмотря на всю его сложность, – существо простое и поддающееся дрессировке. Старые добрые «кнут и пряник» – создание негативного и позитивного подкрепления – помогали формировать новое поведение. Поэтому я хвалил бойцов, когда видел, что у них что-то получается хорошо. Однако для выработки автоматических реакций в поведении в среднем необходимо от двух до восьми месяцев работы. К сожалению, у нас их не было. Тем не менее они показывали отличные результаты.
– Сегодня нам предстоит отработать важную задачу – захватить украинский блиндаж, в котором засел противник. Что мы должны сделать в первую очередь? – спросил я, держа в руках коптер.
– Провести разведку, – почти хором ответили бойцы.
– Правильно, – ответил я, отдавая БПЛА ответственному за него бойцу с позывным «Пегас».
Он поднял БПЛА и стал докладывать по рации обстановку на позиции противника. Было важно синхронизировать все наши действия и до автоматизма отработать связь нашей артиллерией, расчетами гранатомета «АГС-17» и командой крупнокалиберных пулемета «Корд».
– «Констебль» – «Пегасу». Наблюдаю на севере блиндаж противника. Вижу семь солдат, которые рассредоточены по траншее. Посередине траншеи установлен пулемет.
– Тяжелая техника есть?
– Не наблюдаю.
– Принято.
Я выключил рацию и отдал приказ:
– Штурмовой группе выдвинуться в район блиндажа и захватить его.
Я стал наблюдать, как группа развернулась в боевой порядок – «подкову». Расстояние между бойцами было примерно семь-десять метров, чтобы при минометном обстреле минимизировать потери. Первым выдвинулся дозор из трех бойцов. Я дал команду арте работать по врагу, чтобы дать возможность штурмовикам максимально сблизиться с врагом на бросок гранаты. Они сблизились и передали, что закрепились и работают на подавление. Их задача: не дать поднять противнику голову. За ними к блиндажу подтянулась остальная группа. По мере продвижения группы я постоянно стрелял поверх голов, чтобы создать условия похожие на боевые. Тыловой дозор, состоящий из трех бойцов, прикрывал тыл и фланги. Перед ними стояла задача: не пропустить заходы врагов с флангов и в наш тыл.
Штурм отрабатывался в тройках, шестерках, девятках, а затем в полном составе. Постепенно задача усложнялась, и я вводил новые вводные.
– Левая тройка попала под минометный обстрел! Два «триста», один «двести»! Перетягиваемся! Оказываем друг другу помощь!
Пускаю поверх бойцов короткую очередь. Они суетливо ищут жгут, пытаясь оказать друг другу первую помощь. Один из бойцов пытается действовать самостоятельно, на свой страх и риск. Короткими перебежками он бросается вперед и отбивается от группы.
– Стоять! «Зеф»! Ты куда рванул?
Он замирает, падает и, спрятавшись за бугорок, начинает стрелять в сторону блиндажа. Я возвращаю его обратно.
– Ты зачем опять на себя тянешь одеяло? Мы же с тобой договаривались, что ты работаешь синхронно со всеми, – стал я в очередной раз вбивать «Зефу» представления о дисциплине. – Ты с чего взял, что ты тут самый главный и сам себе командир?
– Да в натуре пока они ползать будут, нас всех положат.
Я, «Констебль», с этими… Погибать не хочу.
«Зеф» был единственным персонажем, который меня выводил из себя своим тотальным своеволием. Навыки работы в группе у него отсутствовали напрочь. Он привык надеяться только на самого себя и демонстрировал свою особую позицию повсеместно.
– «Зеф», когда ты уже выключишь свою уркаганскую манеру? Тут тебе не БУР и не зона. А я не мент, чтобы тебя перевоспитывать. В армии – а особенно в бою – важны слаженность и дисциплина! Без нее ты и сам погибнешь, и остальных подставишь.
– Да… я хотел… в натуре! – сбивался и нервничал «Зеф».