Падшие в небеса.1937

Павел стоял в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу. Снег скрипел под его ботинками. Незнакомец отвлекся от рассматривания звездного неба и взглянул в сторону Клюфта. Павел сделал вид, будто не замечает этого человека. Журналист достал папиросу и закурил. Горящая спичка слегка согрела озябшие пальцы. Клюфт украдкой вновь посмотрел в сторону человека в плаще. Тот стоял, не двигаясь, и как будто ждал. Ждал его. Именно его. Павел испугался. Внутреннее чутье ему подсказало: общения с этим странным полуночником ему не избежать. А это ничего хорошего не сулит!

– Да что я, совсем трус?! Блин? А если это милиционер?! Чемодан, машинка!!! Черт! – прошептал сам себе Павел.

Клюфт выбросил окурок в сугроб и, подняв чемодан, медленно двинулся навстречу незнакомцу. Тот стоял и смотрел на него, засунув руки в карманы широкого и длинного плаща. Когда они поравнялись, и Клюфту показалось, что он пройдет мимо, мужчина дотронулся до него рукой:

– Извините, вы не знаете, в этом доме комнату в съем не сдают?

Павел вздрогнул. Нервы на пределе. Клюфт остановился как вкопанный.

– Нет, – выдавил Павел из себя.

– А вы что, тоже приезжий? – подозрительно спросил человек в плаще.

– С чего это вы взяли? – Клюфт пытался скрыть возбуждение, но ему это плохо удавалось.

Голос дрожал. Павел боялся даже посмотреть этому подозрительному человеку в глаза.

– Вон у вас какой чемодан большой и, судя по всему, тяжелый. Наверное, издалека, приехали.

– Нет, я тут живу, просто вот вещи переношу, – Павел волновался все больше и больше.

«Наверняка милиционер. Наверняка! Сейчас последует приказ: пожалуйте со мной в участок!» – мелькнула мысль в голове Клюфта. «Напечатал статью, будь она не ладна! Объясняй им потом, что взял работу на дом!»

– Вы тут живете? Вот радость-то! – неожиданно воскликнул незнакомец.

Клюфт не знал, что делать. Схватить чемодан и бежать или продолжать оправдываться, заверяя незнакомца, что он просто задержался на работе?!

– Слушайте, а вы меня переночевать не пустите? На ночь. Мне много места не надо. Еды тоже. Я вот в вашем городе первый раз. Сунулся в гостиницу, а там и мест-то нет. Вот решил комнату себе найти. Да уж поздно. Пошел наугад. Ищу хоть прохожего человека. Но, как назло, ни души. А стучать в два, вернее, в три ночи, неудобно людей будить. А тут вот вы на счастье! Помогите! Не оставьте на улице путника! – мужчина схватил Клюфта за локоть.

Павел даже сквозь одежду почувствовал, что руки у него ледяные.

«Замерз, бедняга! Да и без шапки», – подумал журналист.

– Ну, я и не знаю. Вернее, как-то вот вас не знаю. Пускать первого встречного домой…

– Клюфт говорил это почти обреченным на согласие тоном.

– Да вы не смотрите на мою внешность! Я не бандит! Не похож же я на бандита?! Ну, посмотрите на мое лицо! Посмотрите! – уговаривал незнакомец.

Глубоко посаженные серые глаза излучали доброту. Слегка горбатый нос. Безупречно выбритый подбородок и щеки. «На злодея, вроде, непохож. Но ведь злодеи и шпионы не обязательно должны выглядеть как страшные угрюмые люди. Напротив, они обычно маскируются. Придают своему образу добродушие. Нет! Пускать первого встречного домой! Опасно!» – мысли роились в голове у Клюфта.

Но другой, внутренний голос ему говорил: «Каждый может оказаться в такой ситуации! И подозревать всех людей в том, что они негодяи и преступники нельзя! Люди в большинстве своем напротив, все-таки хорошие. А этот? Ну что он сделал плохого? Стоит в два тридцать ночи посреди улицы без шапки, без малейшей надежды найти ночлег! Да и цвет лица какой-то нездорово-бледный. Нет, точно замерз. Умрет еще от воспаления легких! И эта смерть будет на моей совести!» – подумал Клюфт.

– Так вы пустите меня? – радостно воскликнул мужчина.

– Ладно, пошли! Вон моя дверь! – обреченно махнул рукой Павел и поднял чемодан.

В комнате у Клюфта было тепло. Уютная обстановка. Большой дубовый стол посредине. В углу комод. Шкаф с книгами. Две железные кровати с коваными спинками. Одна из них двуспальная. Два больших кожаных кресла и письменный стол со стулом из бука в левом углу, возле маленького окошка. Вся эта мебель Павлу досталась от отца. Вернее, это все, что осталось от их мебели. Остальное в двадцать четвертом экспроприировали.

На стенах висели фотографии родственников. А над большой кроватью – портрет вождя. Сталин на этом фото смотрел, куда-то вдаль, словно размышляя о будущем. Возле печки тикали ходики. Их маятник монотонно качался. Гирьки в виде кедровых шишек болтались, как настоящие плоды тайги. Темно-синие обои успокаивали.

Гость снял сапоги, плащ и встал в нерешительности. Павел поставил чемодан с машинкой у вешалки и тоже разделся.

– Да вы проходите. Проходите. Вон кресла. Садитесь. Я сейчас чай согрею, правда, у меня кроме хлеба ничего и поесть-то нет. Но ничего. Печку затоплю. Хотя ее, как видите, топить-то и не надо. Соседи топят. А у нас стена общая их печки. Вот у меня автоматически и нагревается. Хорошо. Правда, они на меня ругаются. Говорят, чтобы я платил за половину их угля. Но я говорю: не хотите, не топите. Они и замолкают, – Клюфт суетился как радушный хозяин.

Он подошел к печке, где весел умывальник и сполоснул руки. Вытер полотенцем. Повернувшись, неожиданно увидел, что гость сидит в одном из кресел и внимательно смотрит на него.

– Что-то не так?! – Павел смутился.

– Нет-нет! Вы не суетитесь! Не надо! Чай, если хотите, пейте сами. Я не голоден. Мне есть не надо, как я вам и говорил. Я просто вот посижу тут. В тепле. На вашем удобном кресле.

Павел пожал плечами. Он увидел: у гостя нет чемодана. Он называет себя приезжим, а вещей нет. Даже шапки.

– А вещи-то ваши где?

– На вокзале. В камере хранения. Не буду же их с собой таскать, – ответил незнакомец.

Павел поймал себя на тревожной мысли. Этот человек не представился. Как его зовут, Павел не спросил. Пустил в дом, а про фамилию не спросил.

– Простите, мы не познакомились. Меня зовут Павел. Павел Клюфт. Я журналист местной газеты «Красноярский рабочий». А вас как звать?

Мужчина улыбнулся. Его глаза стали печальными. Он постукал кончиками пальцев по подлокотнику кресла и, сделав паузу, ответил:

– Зовите меня просто Иоиль.

– Как?!! – недоуменно переспросил Клюфт.

– Иоиль. Меня зовите Иоиль. А фамилии моей вам знать не надо…

Ответ гостя обескуражил Клюфта. Он вновь насторожился. Человек со странным именем и без фамилии. «Шапки на голове нет. Смешной плащ и никакого чемодана. Может, спросить у него документы? А что?» – подумал Клюфт.

Но гость, словно прочитав его мысли, сказал:

– Документы у меня тоже остались в чемодане в камере хранения. Если надо, я вам потом покажу.

Клюфт пожал плечами:

– А вы зачем в наш город-то приехали? В командировку? Или в гости к кому?

Иоиль усмехнулся. Он тяжело вздохнул и как-то странно положил себе правую ладонь на грудь. Это жест выглядел нелепо. Словно человек пытается в чем-то поклясться.

– Я богослов.

– Что? – оторопел Клюфт. – Кто, простите? Я не расслышал?

– Я богослов. Несу слово Божье. Вернее, не несу, а разъясняю его людям. Вот моя командировка. Я путешествую по всей стране. По всем городам.

Клюфт от удивления сел на стул. Павел не знал, как себя повести в этой ситуации.

– Странная какая-то у вас профессия – богослов! Разве есть сейчас такая? Разве она разрешена властью? Богослов! Странно!

– Что ж тут странного? Говорить о Боге – ничего странного! Мне кажется, все обычно. Я же не делаю ничего противозаконного. Просто хожу и говорю о Боге, – Иоиль вел себя довольно уверенно.

Его речь была убедительной. Хотя Павел удивился, что этот человек совсем не боится говорить о том, чем занимается. «Да и вообще – нормален ли он? Может, Клюфт пустил к себе в дом сумасшедшего? Нет, надо поговорить. Сейчас все выяснится!» – подумал журналист.

– Вы считаете меня сумасшедшим? Или подозреваете, что я такой, не так ли?

Клюфт вздрогнул. Иоиль будто читал его мысли. Нет. Определенно зря он пустил этого полуночника к себе в комнату.

– А вы, Павел, журналист, как сказали?

– Да.

– Хм, значит, вы тоже мастер слова. Это страшная профессия, не так ли?

– Это почему еще? – Клюфт решился чем-то заняться.

Встав со стула, он стал разжигать примус.

«Лучше говорить с этим странным типом не глядя на него!» – решил Павел.

– Но ведь вы тоже несете слово!

– Ну, в общем, да, – ответит Клюфт, ставя на примус чайник.

– Значит, вы тоже можете и убить, и исцелить человека.

– Подождите, а я-то как могу это сделать? – Павел налил себе кипятка в кружку. Посмотрев на Иоиля, кивнул ему и предложил:

– Может, все-таки выпьете чая?

– Нет, я же сказал. Мне пища не нужна. Так вы, Павел, мне не ответили, можете ведь вы убить и исцелить?

– Нет, конечно. Я могу написать статью. Могу, конечно, помочь людям. Но чтоб убить?!! Нет уж! Тут вы перегнули!

– Ничуть! Ничуть! Я вот вам приведу пример! Напишите вы статью, а завтра людей, про которых вы напишите, расстреляют! Вот и все. Вы и убьете их!

Клюфт чуть не поперхнулся горячим чаем. Этот богослов Иоиль словно знал, что сейчас Павел будет писать статью о судебном процессе в Минусинске. Статью, от которой в принципе будет зависеть общественное мнение и, может быть, и судьба тех самых подсудимых врагов народа. «Нет! Странный тип! Надо его завтра же сдать в милицию! Завтра! Сейчас уже поздно. Да и в милиции не поймут. А вот завтра он пойдет и расскажет о странном типе!»

Клюфт нашел выход. Нужно уложить спать этого подозрительного типа. Нет, зачем он пустил его в дом?

– Вы, наверное, спать хотите?

– Вообще-то нет, я вообще не сплю почти, – ответил равнодушно Иоиль.

– Вы ложитесь, вон на ту маленькую кровать. Там постель чистая, – настоятельным тоном, будто не замечая слов Иоиля, сказал Павел.

– Ну, хорошо. Я вижу, вам мешаю. Вам, наверное, поработать надо. Я полежу. Отдохну. Я буду молчать. Вы делайте. Делайте, – Иоиль послушно встал с кресла и, подойдя к кровати, не расстилая ее, улегся поверх покрывала.

Он вытянул ноги и, подложив руки под голову, закрыл глаза. Клюфт посмотрел на него со злобой. Он разозлился на этого человека, бесцеремонно напросившегося на ночлег и говорящего сейчас странные слова. Павел грубо спросил:

– А вас, Иоиль, почему до сих пор не арестовали?

Тот, не открывая глаз, устало ответил:

– А почему меня должны арестовать?

– Ну, вот вы ведь ведете буржуазную пропаганду! Религию насаждаете в массы! Людям голову дурите!

– Это с чего это вы взяли? – Иоиль говорил это равнодушным тоном.

Клюфту показалось, что богослов зевнул. Он лежал, не открывая глаз, и не двигался. Словно это был неживой человек.

– Как это с чего?! Вы же, как я понимаю, про Бога рассказываете? Так ведь?

– Ну да…

– А ведь это вранье!

– Это почему?!

– Да потому, что Бога нет! Это выдумка! Сказка, придуманная попами и капиталистами, чтобы усыплять бдительность трудового народа!

Иоиль молчал. Он затих, словно не зная, что ответить. Клюфт обрадовался! Он сказал правду в глаза этому аферисту, и тот своим молчанием признался, что он обманщик! Это была какая-то триумфальная для Павла тишина! Еще через минуту Клюфт подумал, что Иоиль уснул. Он даже не дышал. Лежал без движения, словно покойник, вытянувшись на кровати. Павел прислушался: подойти потрогать пульс? Может, умер? Еще этого не хватало! Потом объясняй милиции, зачем он пустил в дом этого типа. Клюфт медленно встал со стула и крадучись подошел к кровати. Но в этот момент богослов тихо спросил:

– А вы, Павел, точно уверены, что Бога нет?

Клюфт чуть не упал от неожиданности. Выпрямившись, он почесал голову и обиженно ответил:

– Да, я точно знаю…

– Откуда?

– Хм, откуда?! Это доказано советскими учеными! Да и наш вождь, и учитель товарищ Сталин сам учился в духовной семинарии, но потом понял, что все это вранье! Занялся революционной борьбой! Привел нашу страну вот к победе социализма! Ведь у нас теперь социализм построен! Он уже вошел в нашу жизнь! А с принятием сталинской конституции так вообще все понятно и просто! Товарищ Сталин говорит: нет никакого Бога! Нет!

Иоиль открыл глаза. Он привстал с кровати. Внимательно посмотрел на Павла и жалобным тоном спросил:

– А кто это, товарищ Сталин?

Клюфт вскипел. Он вернулся к столу и, хлопнув кулаком по крышке, громко крикнул:

– Ну, хватит! Хватит! Хватит тут изображать из себя сумасшедшего! Хватит! Я сейчас действительно милицию вызову! Они-то, разберутся с вами, кто вы такой! Так говорить может только враг народа! Я не намерен тут у себя прикрывать врагов разных! Хватит, выметывайтесь из моего дома!

Иоиль испуганно спрыгнул с кровати. Он стоял, опустив голову, как нашкодивший ребенок. Он кивал головой в такт словам Павла. Затем, прижав руки к груди, бухнулся на колени. Клюфт опешил от этой сцены. Богослов запричитал, словно приговоренный к расстрелу:

– Простите! Простите меня великодушно! Я больше не буду! Я не знал, что этот человек вам так дорог! Простите! Я больше никогда так не скажу! Только не выгоняйте меня!

Павел отошел быстро, так же, как и разозлился. Ему стало жалко этого полуночника.

«Сумасшедший. Явно сумасшедший и больной человек», – думал журналист. – Нужно оставить его до утра, а завтра отвести в больницу. Да и, может, он сбежал или потерялся из какой-нибудь психоневрологической лечебницы».

Клюфт подошел к стоящему на коленях Иоилю и, погладив его по плечу, ласково сказал:

– Ладно, ладно. Я понял. Вы не в себе. Ладно. Ложитесь. Переночуйте у меня. Завтра решим, что с вами делать. Ложитесь спать.

Иоиль поднялся с колен и послушно лег на кровать. Он закрыл глаза и почти мгновенно, как показалось Павлу, уснул. Медленное и ровное дыхание. Клюфт дотронулся до его руки. Она оставалась ледяной. Этот человек почти за час не согрелся.

«Явно болен. Явно. Нет, нужно его в больницу», – решил для себя Клюфт. Павел вздохнул и, взяв у вешалки чемодан, поставил его на стол. Достал оттуда печатную машинку. Ласково погладил по ее металлическим бокам. Они были еще холодные от мороза.

– Ничего, я тебя сейчас разогрею, – ласково шепнул Клюфт машинке, словно живому существу.

Павел зажег настольную лампу и поставил рядом печатную машинку. Придвинул стул и сел. Когда листок был заправлен и Павел уже хотел ударить по клавишам, он понял, что непроизвольно разбудит гостя. Клюфт недовольно посмотрел на Иоиля. Тот не двигался. Глаза закрыты. Нездорово-бледное лицо. Крючковатый нос.

«А что делать? Статья нужна утром. Смирнов устроит разнос, если не сдать! Да и на хрена он припер домой машинку? Ничего, потерпит шум. Если устал и хочет спать, будет спать. Так бы вообще вон на улице ошивался», – подумал Павел и забарабанил по кнопкам машинки:

«Зал, где происходило заседание суда, был переполнен народом. Слушая показания пойманных с поличным бандитов, все присутствующие на процессе выражали гнев и презрение к подлым выродкам, врагам народа!

– Подлецы, их нужно уничтожить! – возмущенно требовали рабочие совхоза в зале суда.

Первым допрашивается обвиняемый Лепиков. Этот матерый враг пытается спасти шкуру, прикинуться наивным дурачком и потому в первой части своего показания не говорит о всех подлых делах, за которые он должен получить суровую кару. Прямые вопросы государственного обвинителя тов. Бакланова заставили гаденыша Лепикова говорить правду. Более часа рассказывал этот вражий ошметок суду о своих вредительских делах».

Павел поймал себя на мысли, что ему печатается на удивление легко. Слова сами складывались в единое целое. Через час он написал статью. Он описал всех обвиняемых и, как ему показалось, раскрыл их страшный образ. Но когда нужно было выходить на «последний абзац» и подводить итог, у Клюфта возникла заминка. Как он ни старался, в голову не «лезла» последняя эффектная, заключительная фраза, которая должна была стать украшением всей статьи.

Павел откинулся на стуле и размял виски. Закурил папиросу. Неожиданно захотелось спать. Сон начал сковывать сознание, бороться не было сил. Чтобы не отключиться, Клюфт вскочил со стула и несколько раз присел. Посмотрев на ходики на стенке, удивился – без пяти шесть утра!

– Ну, все! Пишу, что в голову лезет, и надо идти! – буркнул себе под нос Клюфт и вновь сел за машинку.

Но фраза не лезла. Мысли как будто отключились. Неожиданно прозвучал глухой голос его гостя:

– Вы, я вижу, мучаетесь с кодой?

Павел посмотрел на Иоиля и удивился. Тот внимательно смотрел на хозяина комнаты.

– А вы что, не спите?

– Нет, я все это время не спал. Я просто вам не мешал. А вот сейчас чувствую, что у вас трудности. Мыслей нет. Не знаете, чем закончить.

– Откуда вы это знаете? – спросил опешивший Клюфт.

– Вижу. Когда человек не знает, чем закончить, он мучается, трет виски, делает приседание. Вы этим занимаетесь. Вот я и решил: вы не можете закончить свою статью. Не так ли?

– Так, – выдавил из себя Клюфт.

– А хотите, я вам помогу?

– Как? – Клюфт подкурил очередную папиросу.

Руки у него дрожали. Спичка затряслась, и ее огонь опалил ресницы.

– Да я вам могу, ну допустим, мысль подсказать. Вот, например, вы же должны написать, что эти люди понесут наказание?

– Какие люди?

– Ну, те, о которых вы пишете в статье? – Иоиль словно надсмехался над Клюфтом.

Павел хмыкнул и, глубоко затянувшись папиросой, попытался успокоиться.

«Ерунда. Этот тип элементарно подсмотрел, что я печатаю, а я и не заметил», – подумал Клюфт.

– И какую же мысль вы можете мне подсказать? – спросил он скептически у богослова.

Тот пожал плечами:

– Ну, допустим, вот эти люди должны получить по заслугам. А вы должны написать крепкую фразу, которая вселит в читателей неизбежность этого наказания, так ведь?

– Ну, так.

– Ну, тогда напишите что-то типа: «Доколе невежды будут любить невежество? Доколе буйные будут услаждаться буйством? Доколе глупцы будут ненавидеть знание? Но упорство невежд убьет их, а беспечность глупцов погубит их! И придет им ужас, как вихрь! Принесет скорбь и тесноту! А мы посмеемся над их погибелью, порадуемся, когда придет к ним ужас!» Вот так, примерно.

Клюфт был поражен. В этих словах столько энергии, что у Павла перехватило дыхание. Он тяжело дышал. На лбу выступили капельки пота. Этот странный богослов сказал все очень емко, а главное – попал в точку. Клюфт невольно потянулся к машинке. Он, стесняясь, тихо переспросил:

– Как вы там сказали?

– Доколе невежды будут любить невежество? Доколе буйные будут услаждаться буйством? Доколе глупцы будут ненавидеть знание? Но упорство невежд убьет их, а беспечность глупцов погубит их! И придет им ужас, как вихрь! Принесет скорбь и тесноту! А мы посмеемся над их погибелью, порадуемся, когда придет к ним ужас!

Пальцы сами выбивали слова, барабаня по кнопкам печатной машинки. Павел торопился. Ему казалось, еще чуть-чуть и он забудет фразу, произнесенную богословом. Но слова в голове звучали, словно эхо в огромном каменном тоннеле. Эхо! Клюфт дописал и откинулся на стуле. Ему вдруг стало совсем спокойно. Сердце ритмично разгоняло кровь по телу. В руках и ногах была какая-то неведомая ранее легкость.

– Ну как, я вам помог? – смиренно спросил Иоиль.

Клюфт закрыл глаза. Ему не хотелось отвечать этому человеку. Зачем? Признаться в том, что он сказал нужную ему фразу? Ему! Этому, как он говорит, богослову! Ему, может быть, сумасшедшему?! Нет, молчать. Молчать – это лучшее.

Клюфт вытащил лист из машинки. Он перечитал все, что только что написал. Статья получилась яркая и, главное, едкая. Наполненная энергией! Этой невидимой энергией ненависти! Ненависти к тем страшным людям, врагам народа! Людям, которые пытаются разрушить устои. Устои всего, что есть сейчас! Всего государства. Павел вдруг ощутил приступ блаженства от своей жестокости. Жестокости к этим мерзавцам и негодяям! Клюфт улыбнулся. Ему стало смешно и немного стыдно за то, что он еще несколько часов назад сомневался в их виновности. Этот Лепиков, прораб, вредитель. Человек, по вине которого погибли сотни коров, которые так необходимы его полуголодной стране.

Павел очнулся, когда почувствовал холод. Рядом с ним стоял Иоиль. Он внимательно смотрел на Клюфта. От богослова веяло ледяной пустотой.

– Господи! Да ведь вы замерзли?! От вас холодом прямо-таки тащит! – виновато улыбнулся Клюфт.

– Что вы сейчас сказали? – робко спросил Иоиль.

– Я говорю, от вас холодом как от покойника веет, – хмыкнул Павел и отвернулся.

Он посмотрел в маленькое окошко под потолком. На улице уже скрипели каблуки прохожих. Шесть утра. Нужно было идти на работу.

– Ну, вот видите, вы сами себе противоречите, – весело заявил Иоиль.

Богослов подошел к вешалке и надел длинный и грязный на вид плащ.

– Что противоречу? – удивленно переспросил Клюфт.

Ему было даже чуточку жалко, что богослов собирается уйти. Ему вдруг захотелось оставить этого человека у себя дома.

– Вы же сказали, что Бога нет? – Иоиль надел сапоги.

– Я и сейчас это могу повторить. И меня никто не переубедит, – воскликнул Павел с бравадой.

– Хм, странно. Секунду назад вы сказали, что он есть, – Иоиль ехидно улыбался.

– Я?! Когда? – разозлился Павел.

– Вы сказали: «Господи, да ведь вы замерзли!» Вы это сказали мне.

Павел вдруг понял, что богослов прав. Он действительно это сказал, инстинктивно. Просто так. Для связки слов.

– Я не это имел в виду, – зло оправдался Клюфт.

– А что? Что же вы еще могли иметь в виду, когда говорили слово «Господи!» Вы это и имели в виду. Вы верите в Бога. Просто не хотите почему-то в этом сознаться. Самому себе. И даже не потому, что вы боитесь окружающих. Вы почему-то боитесь самого себя. Вам трудно. Но это ничего. Все придет. Наступит время, когда вы не будете бояться верить, признаться, что вы верите в Бога. Более того, вы даже будете этим жить! И это время не за горами. Когда же поведут вас, чтобы отдать под суд, не беспокойтесь заранее о том, что говорить, но что дано, будет в тот час, то и говорите, ибо не вы будете говорить, а святой дух. И отдаст брат брата на смерть, и отец ребенка, и восстанут дети против родителей и отдадут их на смерть. И будете ненавидимыми всеми за имя мое! Но кто выстоит до конца, тот спасется! – Иоиль торжественно поднял руку вверх, указав пальцем на потолок.

Клюфт замер. Он смотрел на человека, который говорил страшные слова, но в этих словах звучала тоска правды. Павел вдруг ощутил, что в этих замысловатых и на первый взгляд бессмысленных предложениях скрывается неведомая пока ему тайна. Тайна, с которой он непременно столкнется.

– Вы говорите ерунду, – выдавил из себя журналист.

– Эх, как знать, как знать. Спасибо вам, добрый человек, за кров. Мне нужно идти. Может быть, мы еще и встретимся, – с этими словами Иоиль вышел, махнув на прощание рукой.

Дверь за ним закрылась со зловещим скрипом. Клюфт икнул и затушил папиросу. Он еще минут пять сидел, молча, сложив руки на колени и опустив голову. Слова этого бродяги-полуночника запали ему в сердце. Брат на брата, отец отдаст ребенка. Нет. Он определенно где-то это уже слышал. Там, в прошлой жизни. Давно, когда он был маленький, когда было все не так. Когда он сам был другой. Когда мир ему виделся из его подвала совсем иным, чистым и светлым, как свежевыпавший снег перед новым годом.

Клюфту стало очень грустно. Так грустно ему не было с похорон матери. Павел едва не заплакал. Слезы горячей волной накатили на глаза. Но журналист сдержался. Он глубоко вздохнул и потянулся за очередной папиросой. Закурил, ему стало легче. Пара затяжек – и голова просветлела.

– Вот черт! Богослов проклятый, заболтал! Нет, нужно идти на работу, еще машинку тащить, уже полседьмого, – проворчал Клюфт и вскочил со стула.