- -
- 100%
- +
Клюфт сидел и ерзал от нетерпения на стуле. Ему было приятно слушать похвалу шефа. Он, еще совсем недавно неизвестный рядовой работник горкома ВКП(б); и вдруг стал известным в крае «журналистом-разоблачителем»! Его будут бояться все эти мрази и выродки, покусившиеся на советские устои! Нет, все-таки судьба обошлась с ним благосклонно! Все-таки как хорошо, что его направили работать сюда в газету!
– Молодец! Особенно мне понравилась твоя кода: «Доколе невежды будут любить невежество? Доколе буйные будут услаждаться буйством? Доколе глупцы будут ненавидеть знание? Но упорство невежд убьет их, а беспечность глупцов погубит их! И придет им ужас, как вихрь! Принесет скорбь и тесноту! А мы посмеемся над их погибелью, порадуемся, когда придет к ним ужас!» А! Как сказано! Сам придумал? – Смирнов сурово посмотрел на Клюфта.
Павел поежился. Рассказать о ночном постояльце? Нет! Зачем? Да и он вряд ли увидит теперь этого странного человека со странным именем. Нет! Славу нельзя делить ни с кем! Слава – она ведь как жена – должна принадлежать только одному человеку! Иначе это будет не слава! Иначе это будет просто легкий успех. А это уже не то! Нет! Иоиль просто был его фантазией! Просто ночным видением!
– Сам! Конечно сам! Кто ж мне, что ночью-то подскажет? – соврал Клюфт и слегка покраснел.
– Слушай, Павел! – Смирнов отложил листы со статьей. – А ведь ты талант. Мы тебя, наверное, на курсы повышения квалификации в Москву направим. Подучишься! Хочешь в столицу-то?
Павел пожал плечами. Почесав макушку, посмотрел на главного редактора и, улыбнувшись, довольно ответил:
– Кто ж в столицу-то не хочет? Хочу, конечно!
– Ну, вот и хорошо! Вот и поедешь. После нового года. А то пока работы навалом. Кстати, как ты уже там думаешь о второй статейке-то? Ну, о прокуроре в Таштыпском районе?
– Хм, да. Думаю. Завтра напишу, – с готовностью ответил Павел.
– Ну, вот и ладненько! Вот и хорошо! Эту мы сегодня в номер, а завтра, завтра уже будем планировать следующую! Я, понимаешь, не хочу, чтобы у тебя перерыв был! Чтобы ты у нас в каждом номере что-то такое! Ух! Делал! Чтобы все видели: в крае идет работа по выявлению этих право-троцкистских бухаринских оборотней! Да и в крайкоме будут видеть: наша газета держит пульс на ритме этой борьбы! – Смирнов говорил это с пафосом, будто на митинге.
Павел покрутил по сторонам головой. Ему вновь показалось, что главный редактор говорит эти слова вовсе не для него, а для кого-то третьего, невидимо присутствующего в кабинете.
– Ну и последнее. А как назовем то статью? А то вот названия-то нет! Не называть же ее просто и банально: «Суд в Минусинске»? – спросил Смирнов.
Клюфт задумался. Над названием он действительно не успел поработать. Да и когда? Он и так-то еле-еле успел. Нужно выкручиваться. Нужно именно сейчас доказать Смирнову, что он – подающий надежды журналист. Его мозг лихорадочно работал. Неожиданно для себя Клюфт выпалил фразу, которой поразился сам:
– «Мерзость, несущая опустошение»!
Смирнов от удивления приподнял пальцами очки на носу. Он сидел, открыв рот. Молчание длилось почти минуту:
– Как, как ты сказал?!
– «Мерзость, несущая опустошение», – повторил Клюфт робко и опустил глаза.
– Гениально! Гениально! Молодец! Как сказал! – рассыпался комплиментами Смирнов.
Клюфт совсем покраснел. Он не знал, куда деть руки и то и дело теребил обивку на стуле.
Петр Ильич вскочил со стула и, выбежав из-за стола, схватил трубку телефона.
– Алло! Наборщики! Набирайте: «Мерзость, несущая опустошение!» Да! Все! В номер! Все! Я подпишу! – Смирнов бросил трубку на аппарат и подошел к Павлу.
Тот в смущении встал. Главный редактор, смотря ему в глаза снизу вверх ввиду своего маленького роста, крепко пожал руку. Клюфт почувствовал, что ладонь у Петра Ильича горячая и липкая от пота.
– Ну что ж, мой мальчик! Мы еще поработаем! Поработаем! – Смирнов похлопал Клюфта по плечу.
Достал из кармана носовой платок и, сняв очки, протер их.
– Кстати, я вижу, настроение у тебя в корне поменялось. Вижу! А то ночью мне всякую чушь тут нес! И помни, ты мне поклялся! Никому больше ничего подобного не говори! Никому! Ладно! Что ты хотел у меня спросить?
Клюфт опустил глаза, словно был в чем-то виноват. Павел никогда не любил просить. Особенно за себя. Это было для него настоящей мукой. И, тем не менее, он выдавил:
– Петр Ильич, вы обещали меня отпустить. Я ведь вот как всю ночь работал…
– А! Да! Конечно! Вижу! Вижу! Надо! Но я, старый лис, знаю, спать не пойдешь! Тут другое! Шерше ля фам! Черт с тобой, иди! Но завтра! Завтра чтоб утром был как штык и с тебя статья о прокуроре в Таштыпском районе!
Павел выскочил из кабинета редактора и понесся по коридору, словно на спине у него выросли крылья! Ему хотелось взлететь! Шутка ли, у него все получается, и он становится настоящим «матерым мэтром» слова! Выскочив из-за угла, Клюфт налетел на Пончикову. Грузная тетка несла в руках кучу бумаг и книг. Они посыпались на дощатый пол. Пончикова взвизгнула как ужаленная и повалилась на бок. Ее плотная коричневая юбка нелепо задралась, оголив толстые ноги в шерстяных чулках.
– Ой! Ой! Мамочка моя! – причитала эта толстая женщина.
Клюфт ползал рядом с ней на коленях, пытаясь собрать рассыпавшиеся книги и бумаги.
– Простите, Вера Сергеевна! Простите ради Бога! Я не хотел!
– Ой! Ой! Что ж это такое?! – Пончикова встала на четвереньки и со злобой посмотрела на Павла.
Клюфт собрал в одну охапку ее бумаги и протянул женщине, словно большой торт. Та отмахнулась и, опираясь на стенку рукой, с трудом поднялась на ноги.
– Вот, возьмите, возьмите… – Павел давился со смеха.
Он представил, как эта толстая грымза рухнула на пол и что она при этом испытала. Павел вдруг ощутил невообразимое удовлетворение, перемешанное с чувством отмщения. Пытаясь скрыть улыбку, Клюфт хмыкал носом:
– Вера Сергеевна. Простите, простите!..
– Хам!.. Смотреть надо, куда бежишь! – Пончикова опустила глаза в пол.
Ее рот раскрылся от удивления. Глаза округлились. Руки затряслись. Клюфт не понял, чем вызвана такая реакция. Он, тоже непроизвольно опустив голову, вдруг увидел, что стоит на книге.
– Ты на чем стоишь?!! Ты на что встал?!! – завизжала Вера Сергеевна.
Павел нагнулся и поднял желтую тонкую брошюру, на которую наступил ногой.
– Вот, возьмите, – испуганно протянул женщине Клюфт книжечку.
– Ты на что наступил?! – визжала женщина.
– Простите, я не хотел, – оправдывался испуганным голосом Клюфт.
Но Пончикова его слов словно не слышала. Она уже не визжала, а лишь тихо бормотала:
– Ты наступил на сборник речей товарища Сталина!!! Ты на него наступил! На сборник речей товарища Сталина!!!
Клюфту стало страшно. Его ирония улетучилась в одну секунду. Он с ужасом смотрел на Веру Сергеевну.
– Ты, Клюфт, наступил на сборник речей товарища Сталина, – она говорила это уже тихо и каким-то обреченным тоном.
– Вера Сергеевна, простите! Простите ради Бога! Я ведь не видел!
Пончикова зло дернулась. Выхватив из рук Павла бумаги и книги, она медленно двинулась по коридору. Клюфт смотрел на ее толстую фигуру, понимая, что этот инцидент корректор и комсорг вряд ли оставит без внимания. Пончикова, чувствуя, что Павел смотрит ей в спину, остановилась и, обернувшись, скривила мерзкую рожу:
– Ты за все ответишь Клюфт! За все! И очень скоро!
В свой кабинет Павел зашел как в тумане. В страшном кошмаре. Перед глазами стаяла мерзкая физиономия корректорши. Ее губы что-то шептали. То ли ругательство, то ли заклинание.
Павла встретил его сосед по кабинету и коллега Дмитрий Митрофанов. Коренастый парень с рыжей шевелюрой, голубыми глазами и немного глуповатым выражением лица. Митя отвечал в газете за промышленность и стахановское соревнование. Он писал мелкие заметки. Большие статьи ему не доверяли. Митрофанов, как и Павел, появился в «Красноярском рабочем» недавно. Он пришел из заводской малотиражки «Красноярский железнодорожник». Хотя там он считался ведущим журналистом, но в краевом печатном органе Дмитрий пока ничего выдающегося не продемонстрировал.
Митрофанов был родом из потомственной семьи рабочих. Его отец участвовал еще в революции 1905 года. Он с товарищами захватывал цеха красноярского паровозоремонтного завода. Дмитрий и Павел были друзьями. Клюфт делился с этим рыжеволосым простачком порой самым откровенным. А Дима, в свою очередь, рассказывал Павлу о своих мечтах и проблемах.
– Паша?! Что с тобой? – спросил испуганный Митрофанов. – На тебе же лица нет!
Клюфт, молча сел на стул и, закурив папиросу, посмотрел в окно. Дмитрий стоял рядом. В валенках и толстом шерстяном свитере он выглядел вообще комично. Маленький и крепкий, словно ребенок-переросток, объевшийся и потолстевший от варенья и печенья.
– Паша? Что с тобой? Что случилось? – Митрофанов нагнулся и заглянул Клюфту в глаза.
Тот отвернул голову и тихо, с грустью в голосе ответил:
– Пончикова. Она меня выживает.
– Эта дура?! Что на этот раз?
– Понимаешь, я сейчас ее сбил в коридоре.
– Что?! Ха! Ха! – Митрофанов закатился нервным смехом.
Его толстенькое тельце сотрясалось от хохота. Дмитрий похлопывал по плечу Клюфта и приговаривал:
– Ты сбил эту ведьму с ног?! Ты ее сбил? Ты это сделал?! Ха! Ха!
Но Клюфт сидел мрачный, как туча перед бурей. Он затягивался папиросой, выпуская дым вверх, к потолку.
– Паша, да брось ты! Я слышал, вон, как у тебя дела идут! Какая статья! На передовице! И, как я понимаю, не последняя! Ты становишься ведущим журналистом газеты! Ты вскоре будешь писать самые главные статьи! А эта Пончикова, так она тебе просто завидует! Просто завидует! – Митрофанов сел рядом с другом на соседний стул.
Он заискивающе заглядывал в глаза Павлу. Но тот не хотел смотреть на Диму.
– Ты не понимаешь, Дима, она опасна! Она под меня точит, точит, она хочет меня выжить!
– Ха! – Митрофанов хлопнул себя по коленке ладошкой.
Его лицо стало серьезным. Он тоже потянулся к столу, на котором лежала пачка папирос. Закурив, Дмитрий покачал головой и весело сказал:
– Выжить, говоришь? Да кишка у нее тонка! Кишка! Кто тебя в обиду даст? Мы не дадим! Смирнов-то за тебя! Это главное! Паша, да как она тебя выживет?!
– Просто. Она комсорг. Она ведь руководит всеми комсомольцами газеты. Поставит перед ними вопрос обо мне. И неизвестно, как они себя поведут. Побоятся и возьмут ее сторону. Она мне уже пригрозила. Настрочит на меня какую-нибудь кляузу и все! Она ведь еще и член местной партячейки. Могут дела закрутиться, и глазом не моргнешь!
– Паша! Паша! Не драматизируй! Не драматизируй! Ерунда! Ну что она в кляузе напишет? Ну что? «Я не люблю Клюфта, потому что он талантлив?!» Ха! Такой бред! Кто ей поверит? Ну и что, что она комсорг? У нас демократический централизм! Не забывай! Возьмем и переизберем ее! На собрании! А что?! Хочешь, я этот вопрос сам поставлю? Вон потом ты меня выдвинешь, я буду комсоргом! А я уж тебя в обиду не дам! Не дам, Паша!
– Да нет. Все проще. Ты никогда это не сделаешь, Дима. Нет. Пончикова очень сильная и умная, а главное хитрая женщина. Она все продумала. Она все знает. Никто в нашем коллективе из комсомольцев против нее не пойдет. Просто побоятся. А про кляузу я тебе так скажу. Можно ведь другое написать, такое, что всех так против меня настроит, хоть и будет неправдой, мало не покажется, – мрачно сказал Павел.
– Ну что другое? – Митрофанов начал злиться.
Было видно, что ему надоело уговаривать друга.
– Да хоть что! Ну вот, допустим, напишет, что я топтался по книге сборника речей товарища Сталина. Вот и все!
Митрофанов вдруг стал тоже мрачным. Он с опаской посмотрел на друга и, глубоко затянувшись папиросой, тихо и грустно ответил:
– А ты что ж, топтался что ли?
Клюфт взглянул на Дмитрия. Ему показалось, что тот испугался. Ухмыльнувшись, Павел тяжело вздохнул:
– Вот видишь, ты уже как засомневался?!
Митрофанов вскочил со стула и обиженно взвизгнул:
– Да пошел ты, Паша! Разве можно так шутить? Не шутки это!
– Не шутки. И все же, Дима, ты бы поверил? – Павел пристально посмотрел в глаза Митрофанову.
Дмитрий не выдержал его взгляда и, затушив папиросу, раздражительно ответил:
– Паша, ты меня что, проверяешь? Как я могу в такое поверить? Поверить какой-то грымзе?! Пусть даже и комсоргу нашей ячейки. Ерунда! – улыбнувшись, Дима вновь сел рядом с Клюфтом.
– Ты лучше расскажи, что там Смирнов? Статью твою одобрил, а дальше? А дальше? Есть, какое новое задание?
Клюфт тоже затушил окурок в пепельнице. Тяжело вздохнув, кивнул головой:
– Есть, есть, Дима. Как я понимаю, сейчас работы у меня будет много. Вот статью уже заказал Смирнов про Таштыпский район. Там прокурор оказался оборотнем, буржуазным националистом. Надо ему разгром учинить. В командировку не поеду. Тут работать буду. Но статью требует жесткую.
Митрофанов улыбнулся:
– Везет! А я все сижу на своих стахановцах. Больше заметочки ничего не дают. Вот, очередную настрочил про хлебозавод номер два. Там рабочие перевыполнили план на сто двадцать пять процентов. Сейчас сяду про колхозы Абана писать. Они включились в соревнование, посвященное первой годовщине сталинской конституции, – обреченным голосом пробубнил Митрофанов.
– Ну, так это прекрасно! Выше нос! И ты вскоре будешь что-то серьезное писать! Передовицу напишешь! Я чувствую! – подбодрил друга Павел.
– Правда?! Ты так считаешь? – нервно переспросил Дмитрий.
– Конечно, Дима. Но начинать-то с малого надо. И постепенно вперед. Кстати, я тебе не хотел говорить. Но я, наверное, в конце января в Москву уеду. На курсы повышения квалификации. Так наместо себя попрошу Смирнова тебя поставить! Будешь громить в своих статьях этих выродков, троцкистов, бухаринцев! Выше нос, Димка! – Клюфт хлопнул по плечу Митрофанова.
Тот аж подпрыгнул на стуле. Его глаза засветились счастьем:
– Не врешь? Не врешь?
– Нет, Дима, когда я тебе врал?
Клюфт встал и, подойдя к вешалке, снял шубу. Одеваясь, он подмигнул Митрофанову. Тот улыбнулся в ответ:
– Что, уходишь? Рано так?
– Смирнов отпустил. Я ведь всю ночь статью печатал. Вот сейчас иду на законный отдых.
– А! – отмахнулся Митрофанов. – Не на отдых ты идешь, а к ней. К ней! И не надо тут мне мозги пудрить!
Глава третья
Димка Митрофанов был прав! Павел вовсе не собирался идти спать в своей комнате. Нет! Не для этого он отпросился у Смирнова. Клюфт спешил к ней! К человеку, который был ему сейчас дороже всех на свете. Человеку, ради которого, как казалось Паше, он и живет!
Верочка Щукина – его мечта, надежа и судьба! Верочка Щукина – человек, ради которого Павел готов был умереть! Они встретились, когда Клюфт работал в горкоме партии. Вера трудилась там же помощницей у второго секретаря красноярского комитета ВКП(б). Высокая, стройная, с длинными волосами ржаного цвета, она была красавицей. Темно-серые глаза и чарующая улыбка слегка припухших губок. Чудный маленький носик и тонкие вразлет брови. Верочка Щукина была мечтой практически всех мужчин горкома. Павел влюбился в нее с первого взгляда. Это была страсть, которую просто невозможно описать. Павел потерял голову. Он не мог ни о чем и ни о ком думать. Он не спал ночами. Он буквально бежал на работу пораньше, чтобы просто мимолетно увидеться с Верочкой. Поначалу та его не замечала. Воздыхателей вокруг нее было много. Щукина никому не давала повода даже подумать, что она даст надежду этому человеку на взаимное чувство. Клюфт страдал. Он не мог работать. Он частенько получал выговоры от своего шефа за невнимательность и ошибки. Но Павел ничего не мог с собой поделать, он жил лишь тем, чтобы Вера хоть мимолетно обратила на него внимание! Муки длились почти год. Клюфт уже всерьез подумывал уволиться с этого места работы, чтобы не видеть Щукину и не теребить себе сердце безответной любовью. Но однажды произошло чудо! Вера сама подошла к Павлу и буквально назначила ему свидание. Она предложила пойти с ней в кино, ее подруга неожиданно заболела, а билет пропадал. Павел был на вершине блаженства от счастья. После просмотра фильма они долго гуляли по весеннему городу. Забрели в городской парк и сидели там почти до утра на скамейке. Павел читал ей стихи запрещенного Есенина. Вера смеялась и смущенно опускала глаза, когда Клюфт признавался ей в любви от имени поэта. После этой встречи была следующая. Потом еще одна. Незаметно их дружба переросла в настоящий любовный роман. Однажды летом Павел решился. На все той же их любимой скамейке в городском парке он поцеловал золотоволосую красавицу. Как ни странно, она отстраняться не стала, а ответила ему на поцелуй!
…Потом было признание в любви. Потом была их первая совместная ночь…
Вера жила с родителями. Ее отец, рабочий паровозоремонтного завода, был очень консервативным человеком и к ночным похождениям дочери привыкнуть не мог. Но Вера все переводила в шутку. Она умела найти общий язык с родней. Первый раз, оставшись ночевать у Павла, она сказала отцу, что уехала с подругой в Боготол к ее родственникам. Отец поверил. А у Павла с Верочкой была первая ночь страстной любви.
Они ласкали друг друга до утра. Когда рассвело и сил от любовных игр у них не осталось, они уснули довольные и счастливые. Верочка положила голову на плечо Павлу, а он даже боялся дышать, чтобы ее не разбудить.
С тех пор прошло уже больше четырех месяцев, но каждое их свидание было словно первое. Павел буквально летел в надежде увидеть ту, ради которой, как ему казалось, он и жил на этом свете!..
…Вот и на этот раз она ждала его, переминаясь с ноги на ногу на углу дома. Серое длинное пальто и меховая шапочка. Ее стройненькая фигурка смотрелась каким-то светлым и теплым пятном посреди декабрьского холодного дня. Клюфт подбежал и поцеловал Веру в щеку. Она рассмеялась. Раскрасневшиеся румяные щеки и запах. Этот неповторимый запах ее волос! Они пахли лепестками розы. Они благоухали! Павел прижался к ней и втянул ноздрями холодный воздух. Он почувствовал, что она вздрогнула. Он еще сильнее обнял ее и потянул к себе.
– Паша! Паша! Это же улица! Люди смотрят! Перестань, – Вера с хохотом высвободилась из его объятий.
– Я так соскучился, Верочка! Вечность, целая вечность прошла! Я соскучился! Пойдем ко мне?!
Вера вновь расхохоталась и, взяв его за руку, потянула вперед. Ее ладонь была теплой. Павел ласково провел по ней пальцами. Вера вырвалась и побежала. Клюфт бросился за ней. И тут она неожиданно остановилась.
– Паша. Я ради тебя вон работу бросила. Отпросилась. Пойдем на нашу скамейку в парке.
– Холодно ведь, бельчонок! – он часто называл ее так.
Бельчонок. Маленький пушистый зверек, ловко скачущий по веткам деревьев. Почему-то именно такая ассоциация возникала у Клюфта. Ему казалось, что она маленькая и беззащитная девочка, которую все хотят обидеть.
– Пойдем, не замерзнем. Прогуляемся. Я хочу прогуляться, – капризно сказала Вера.
Павел пожал плечами и пошел за ней. Она взяла его под руку и, прижавшись, семенила рядом.
– Как ты съездил в Минусинск?
– Хорошо, бельчонок. Хорошо.
– Я так переживала!
– О чем?
– Просто, ты же знаешь, я всегда переживаю, когда ты куда-нибудь уезжаешь. Мало ли что?!
Павел остановился и, обняв Веру, поцеловал ее в мочку уха. Она вновь рассмеялась:
– Не надо так. Мне щекотно. Пойдем.
Они медленно зашли в городской парк. Он казался уснувшим великаном. Пустые аллеи. Ели и сосны со снежными гирляндами на ветках, словно сказочные красавицы, заколдованные неведомым злым волшебником, стояли вдоль аллеи.
Их скамейка выглядела сиротливо. Снег укутал ее, словно одеялом. Было видно, что сюда давно никто не приходил.
– Верочка, нет. Посмотри. Тут же холодно. Пойдем ко мне. Я боюсь, что ты простудишься.
– Нет, Паша, мне хорошо. Только вот немного ноги замерзли. Но все равно. Я хочу прогуляться. Я устала сидеть в душном кабинете. Мне нужен свежий воздух. Ветра нет. Посмотри, какая красота! – Вера расставила руки в стороны, словно пытаясь обнять аллею.
Она кружилась и хохотала. Он стоял и улыбался. Нет, она красавица. Она само совершенство! Она все, что есть лучшее в этом мире!
– Паша, а пойдем к Енисею?! Посмотрим!
Павел пожал плечами:
– Ну, пойдем. Пока не стемнело. А то уже вон сумерки. Сейчас ведь самые короткие дни начинаются в году. Ночь длиннее дня. Тьма властвует над миром! – пошутил Паша.
Вера стала серьезной. Она посмотрела в глаза Клюфта со страхом и, тяжело вздохнув, потянула его за рукав. Они шли по аллее к Енисею. В конце парка была смотровая площадка. Оттуда открывался прекрасный вид на великую реку. Когда они вышли на этот пятачок, Вера обернулась и прижалась к Клюфту. Тот нежно обнял ее.
– Вера, что с тобой?
– Не знаю, Паша. Не знаю. Красиво. Вон как красиво. Посмотри?
Павел пытался согреть своим дыханием ее пальцы. Он нежно прикоснулся губами к ее ладони. Вера улыбнулась.
– Вечность! Паша. Когда я смотрю на эти горы, я думаю о вечности.
Павел взглянул вдаль. Синие горы на правом берегу Енисея и темно-лазурное небо. Вот-вот начнется закат. Сумрак еще не опустился, но он уже готов был властвовать над землей. Он подкрался к городу. Облака светились каким-то красно-багровым цветом. Солнце было на западе. Оно словно сдавшись, собиралось бросить землю. Устало ее освещать, отдавая во власть темноты.
– Паша, а тебе нравится наша природа? – спросила Вера грустно.
– Конечно, бельчонок, – Клюфт вновь взял ее руки и поднес к губам.
– Наш Енисей. Посмотри, Паша? Посмотри? Тебе не кажется, что он живой? Он все понимает, все чувствует.
– Кажется, бельчонок, кажется.
– А сейчас он спит. Он уснул. До весны. Лед, это словно одеяло. Он укрылся одеялом и спит. Ему сейчас тепло и спокойно.
Павел посмотрел на замерзшую гладь реки. Белый панцирь сковал русло. Вода, ее не видно. Она там, где-то глубоко. Черная и беспокойная, она как кровь сказочного великана бежит туда, к северу. Она несет силу. Она несет энергию, которая может все. Которая может быть доброй и злой, разрушительной и созидательной. Эта вода. Сколько ее утекло за миллионы лет? Сколько ее еще утечет? И их уже не будет. Не будет даже их праха и, может быть, и воспоминаний о них, а эта вода будет. Она также будет бежать то подо льдом, то сломав его по весне и выбросив, как ненужный хлам.
Павел задумался. Вера права, вечность – это вода. Вечность – это горы, там, на правом берегу. Там, вдалеке. Человеческая жизнь, что она по сравнению с этими горами и рекой? Ничто. Мелочь.
Клюфт обнял и поцеловал Веру. Она ответила на его поцелуй. Ее губы были с привкусом меда. Павлу стало тепло.
– Вер, пойдем ко мне. Ты простынешь!
Она улыбнулась. Ничего не ответив, вновь потянула его за руку. Они шли по улицам, никого не замечая. Для них не было людей. Когда они добрались до дома Клюфта, уже стемнело. Павел не стал зажигать свет. Они разделись и упали на кровать. Постель была холодная. Но через минуту им стало жарко. Это была страсть. Энергия любви охватила их, забирая все силы. Они ласкали друг друга, не замечая скрипа пружин старинной кровати. А потом… лежали уставшими, но счастливыми. Он вслушивался в ее тяжелое дыхание, и ему было хорошо. Они лежали в темноте долго. Как ему показалось, целую вечность. Но потом она встала с кровати и, не зажигая света, стала одеваться. Он рассматривал ее стройные ноги и пухлую грудь. Через минуту она зажгла свет. Лампочка под потолком светила тускло и противно. Он прикрылся одеялом. Ему было лень одеваться.
– Подай мне папиросы, курить очень хочется, – ласково попросил он ее.
Вера достала у него из шубы пачку папирос и кинула на кровать вместе с коробком спичек. У зеркала Щукина причесалась, заколов свои ржаные волосы в пучок на затылке. Он любовался, как она, прикусив зубами шпильку, старательно укладывает золотые локоны.
– Ты красавица, – улыбнулся Павел и затянулся папиросой.
Она тоже улыбнулась. Но вдруг стала серьезной. Поправив волосы, взяла стул и села рядом с кроватью. Она внимательно смотрела ему в глаза. Клюфт, молча, пыхтел папиросой. Ему не хотелось ничего говорить. Счастье, может, оно и есть вот в этом. В этом молчании и сладостной усталости после любовных ласк. Вера вздохнула. Она положила руки себе на колени и как-то смешно, поджав плечи, смущаясь, сказала:
– У меня для тебя новость.
– Какая? – Клюфт улыбнулся.
– Как ты отнесешься к тому, что у меня будет ребенок?
– Что? – он даже не понял, что она ему говорит.
Последняя фраза прозвучала тихо и нелепо.
– Что? Что ты говоришь? Как ребенок? Какой ребенок?
Вера ухмыльнулась и грустно, улыбнувшись, потянулась к его руке. Он взял ее ладонь и почувствовал теплоту: