Книга о Граде Женском

© Н. Долгорукова, О. Школьникова, П. Бычков, перевод, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Труды и дни Кристины де Пизан

«Книга о граде женском», Livre de la Cité des dames, написана за несколько месяцев, в декабре 1404 и в первые месяцы 1405 года. Одновременно автор работала над автобиографическим «Видением Кристины» и морализаторской «Книгой о трех добродетелях». Готовя в 1406–1407 гг. издание этих трех книг для своих покровителей, она, скорее всего, внесла в текст правки[1]. Для украшения рукописей она пригласила художника, который станет ее соратником, а в средневековой шкале ценностей – соавтором, поэтому его, за отсутствием имени, вслед за Миллардом Мейсом принято называть Мастером Града женского, Maître de la Cité des dames. Один из оригинальных кодексов тех лет украшен фронтисписом кисти этого мастера: три дамы застают Кристину за чтением, и она принимается за строительство[2].

На сегодняшний день известно восемь рукописей, считающихся оригинальными, поскольку они относятся к первым двум десятилетиям XV века, и двадцать – более позднего времени[3]. Это неплохой результат для времен накануне возникновения книгопечатания, но в Новое время о Кристине почти забыли. Первые издания «Книги о граде женском» появились лишь в середине 1970-х гг., и то в форме университетских диссертаций для узкого круга специалистов. Ситуация изменилась в 1997 году, когда в Италии вышел текст, подготовленный Эрлом Джефри Ричардсом. Очередная перепечатка этого издания и легла в основу предлагаемого перевода. Удивительно, что лишь в 2023 году добротное критическое издание с переводом и серьезным комментарием, наконец предоставило широкому франкоязычному читателю произведение, безусловно, заслуживающее называться классикой французской литературы[4].

Такая ситуация не то чтобы уникальна, но прискорбна. Ничего похожего на хотя бы частичное собрание сочинений Кристины не существует и, насколько мне известно, не запланировано. Более того, в мире найдется в лучшем случае несколько библиотек, где можно познакомиться со всеми ее сочинениями, то есть заниматься ей мало-мальски всерьез: все они издавались и издаются на разных континентах и обычно несерьезными тиражами, распространялись и распространяются спорадически. В родной для Кристины Италии ничего похожего на серьезную рецепцию творчества знаменитой эмигрантки не наблюдается, даже если отдельные сочинения все же переводятся, а Феллини в 1980 году назвал «Городом женщин», La città delle donne, свою сатиру на феминистические движения. По счастью, взлет гендерных исследований последних десятилетий отразился на изучении Кристины в западных странах: ее переводят, о ней много пишут на всех языках с различных точек зрения и методологических позиций. Пришел и наш черед.

Кристина де Пизан родилась около 1365 года в Венеции в семье Томмазо из местечка Пиццано. Местечко впоследствии слилось с городком Монтеренцио, что под Болоньей, название позабылось и в Венеции уже служило скорее фамилией и произносилось на местный манер без конечного гласного: Пидзан или Пизан. Во Франции, куда семья вскоре переселилась, произносили так же. В русскоязычной среде, где творчество Кристины пока почти не известно, принято называть ее «Пизанской»[5]. Не ставя под сомнение значимость этой традиции, все же отмечу, что такое наречение сбивает с толку, потому что к Пизе (не говоря уже о знаменитой колокольне) Кристина не имеет никакого отношения. Во Франции, за редкими исключениями, об этом знали тогда, знают и сейчас, ее имя не переводят ни на итальянский, ни на другие языки. Резонно называть ее Кристиной де Пизан, как других французских авторов тех лет. Тем не менее, даже в нашем маленьком кружке единомышленников, объединившихся для создания этой книги, мнения разделились, и мы с одним из переводчиков, Павлом Бычковым, естественно, уступили лучшей половине, проголосовавшей за «Кристину Пизанскую»: сейчас не время для споров на меже.

Томмазо да Пиццано получил медицинский диплом в Болонском университете, увлекся модной тогда астрологией. Обладатель официальной профессии и востребованных навыков, он оказался на службе у правительства Венецианской республики. В международной политике требовались дальновидность и умение прогнозировать: на Томмазо обратили внимание одновременно просвещенный король Франции Карл V Валуа (1364–1380), прозванный Мудрым, и король Венгрии, Польши и Хорватии Лайош Великий (1342–1384). Оба пригласили авторитетного итальянца на должность придворного астролога. Томмазо в 1369 году выбрал Францию и не пожалел: семью обласкали и поселили неподалеку от королевской резиденции Сен-Поль, в центре Парижа, на правом берегу Сены.

Будучи человеком любознательным, обеспеченным и настроенным гуманистически, Томмазо дал дочери такое же образование, как сыновьям Паоло и Агинольфо. Поэтому в юности она получила добротные знания по философии, медицине, истории, поэзии и музыке. Если верить словам дамы Разум в «Книге о Граде женском», в этом Томмазо шел против жены, которая предпочитала, чтобы дочь училась кройке и шитью. Времена были не такие уж темные, богатых дочерей учили читать, как минимум на французском, но умение писать не считалось особым достоинством при выборе невесты.

Не менее важно, что у Кристины был доступ к королевской библиотеке, размещенной в Лувре: к этому рукописному собранию восходит нынешняя Национальная библиотека Франции. Доступ к такой библиотеке означал и знакомство с учеными, которые там работали, фактически – к посещавшим двор поэтам и интеллектуалам масштаба Николя Орема, Гильома де Машо, Эсташа Дешана. При непосредственной поддержке короля, здесь шла активная работа по переводу на французский различных древних и новых текстов по философии, естественным наукам, богословию. Его личный врач Эврар де Конти перевел «Проблемы» псевдо-Аристотеля, Орем – «Этику»[6]. Кроме того, то было время, когда университетские профессора проявляли большие политические амбиции, на что королевский двор отвечал заинтересованно[7].

Ребенком Кристина видела возрождение французской словесности из духа монаршего любопытства. Неслучайно о Карле V она сохранила теплую и вынужденно грустную память: он ушел слишком рано, и с его смертью начались испытания[8]. В 1379 году отец выдал пятнадцатилетнюю дочь замуж, по тогдашним меркам, удачно: за королевского секретаря Этьена де Кастеля. Брак сложился, родились два сына и дочь. Но в 1387 году престарелый отец, явно лишенный прежних милостей при новых правителях, умер, не оставив семье состояния, вскоре не стало и мужа. Кристина, познав финансовую катастрофу, тяжбы и депрессию, написала по поводу этой потери одно из самых лирических своих французских стихотворений. Оно начинается с объявления своей позиции без всяких обиняков: «Одна я одинешенька – и пусть!», Seulete sui et seulete vueil estre. Далее стихотворение делится на три строфы в семь строк и одну заключительную в четыре строки. Все строки начинаются с этого трагически навязчивого «Одна я», каждая строфа заканчивается фразой «Одна теперь я, друга лишена», Seulete sui sans ami demouree. Ясно, что здесь говорит и не считающаяся со смертью привязанность к мужу, и тяжелая семейная ситуация. Вдова с тремя детьми на руках должна была либо снова выйти замуж, либо, препоручив детей родным, принять какую-то форму религиозной жизни. Не сделавшая ни того, ни другого рисковала репутацией. Именно поэтому, думаю, последний куплет начинается – единственный раз – со вполне приземленного воззвания к сильным мира сего, мужчинам: «Объяла нынче скорбь меня, князья», Princes, or est ma douleur comenciee[9].

25-летней Кристине, решившей, как мы видели, остаться самостоятельной, пришлось отвечать за себя, детей, племянницу и мать. Посреди бури она встала у кормила судна, лишенного капитана. Так она выразилась в 1405 году в своем «Видении»[10]. «Книга о превратностях судьбы», Livre de la Mutation de Fortune (1403), тоже пестрит подробностями о напастях и их преодолении. Тем не менее, Кристина со сложной ситуацией справилась, видимо, сохранив прежний образ жизни и относительный достаток. Другое дело, что она первая в истории Запада смогла добиться этого собственным литературным трудом, да еще и будучи иностранкой. Само по себе женское писательство не было чем-то из ряда вон выходящим – Средневековье знало два десятка писательниц и поэтесс. Но Кристина превосходит всех, даже св. Хильдегарду Бингенскую (1098–1179), по масштабу, жанровому и стилистическому разнообразию творчества. И все это – за максимум двадцать лет активной работы. Она организовала все процессы, связанные с переписыванием, украшением и распространением своих книг, получала соответствующие дивиденды и нарабатывала социальные связи[11]. Кроме того, уже самостоятельно управляя тем самым судном, она продолжила углублять знания во всех областях, о чем опять же, не стеснялась при каждом удобном случае рассказывать в своих сочинениях.

Обретя доход в сотню или полторы парижских ливров годовых, она сохранила и популярность, и влияние в кругах ценителей словесности принявшей ее страны: не забывая об итальянском происхождении, думала и писала она по-французски. Франция, в особенности аристократическая, обладала к 1400 году трехвековой традицией куртуазной культуры, основанной на бытовании поэзии и прозы при дворах, как в устной форме, так и в письменной. С середины XIII века светская словесность постепенно обрела и свое художественное оформление на пергамене: миниатюристы принялись иллюстрировать романы, трактаты и поэзию. Так словесность стала собственно литературой, включавшей в себя как текст, так и его материальное воплощение[12]. Обладание иллюстрированными рукописями стало делом феодальной чести и феодальной же спеси, а те породили соответствующий рынок труда, новые формы сотрудничества сочинителей, переписчиков и художников. Книга в Средние века всегда была сокровищем, она оставалась таковым и во время Столетней войны. Книги подносились, дарились, исполнялись устно при дворе, читались молча, в домашней обстановке, их хвалили и ругали, рекомендовали друзьям. Они могли сослужить добрую или дурную славу как авторам, так и обладателям. Все это, за пару поколений до первопечатного станка, можно назвать основными механизмами литературы, ее пространством, ее процессом.

На миниатюре в рукописи 1410–1414 гг. из Британской библиотеки, Кристина, стоя на коленях, вручает свои сочинения в роскошном переплете королеве Изабелле Баварской, жене Карла VI (1380–1422)[13]. Посвящение сопровождается стихами. Дело происходит в королевской опочивальне, в присутствии шести дам, рядом с государыней на софе примостилась собачка, вторая, покрупнее, сторожит гигантское ложе. Можно предполагать, что, при всей условности языка книжной миниатюры, здесь отразилась какая-то церемониальная ситуация, во время которой Кристина и впрямь церемонно вручила книгу царственной читательнице и исполнила стихи, скорее всего, под музыку. Милая мирная сценка посреди бесконечной войны, ставшей, как мы теперь знаем, столетней[14]. Мирная сценка, скрывающая скандалы вокруг поведения и самой королевы, и ее женской свиты. Между тем, она красноречиво показывает, что мужчинам здесь не место и что благородные дамы могут самостоятельно обсуждать разные литературные тонкости.

Не будем забывать, что за рамкой этой сцены скрывается еще кое-что: безумие короля. Оно проявилось с первых лет правления Карла VI и обусловило невиданное до тех пор влияние королевы, правившей в начале XV века от имени четырех дофинов, один за другим уходивших в лучший мир. Понятно, что в таких политических обстоятельствах, вера в силу так называемого сильного пола могла ослабеть не только у Кристины. Королева воплотила в себе надежду на власть с человеческим лицом, поэтому Кристина называет ее «посредницей в деле мира», moyenneresse en traictié de paix[15]. Но и этим дело не ограничилось: наделив королеву властными полномочиями, автор и других женщин пригласила разделить с той соответствующие тяготы. «Книга о трех добродетелях», Livre des Trois Vertus, связанная с «Градом женским» единым замыслом, показывала, как женщины, каждая согласно своему состоянию, могли стать такими же участницами политической жизни.

О чем могли говорить участницы куртуазной сценки из лондонской рукописи? Например, о недопустимости женоненавистнических мотивов в широко известном «Романе о Розе», который всем положено было знать, о войне, с ее неженским лицом, о мире, о том, какими должны быть рыцари, о том, как управлять государством. Обо всех этих сюжетах Кристина в те годы написала специальные сочинения, в каждом утверждая свое право на авторство и на авторитет. Вот как заканчивается, например, ее главный проект социально-политической реформы, «Книга о политическом теле»: «С Божьей помощью я достигла поставленной цели, дописала книгу о правлении государей. Смиренно прошу их, в особенности короля Франции, затем сеньоров и благородных людей проявить милость к старательному писательскому труду их смиренного создания, Кристины, как в этой книге, так и в других, которые уже написаны или будут написаны. В награду мне прошу их, живых, и благородных их наследников, королей и других французских сеньоров, памятуя о моих сочинениях, вспомнить и мое имя; когда душа покинет мое тело, пусть молитвы и благочестивые речи, из их собственных уст или по их просьбам, заслужат мне у Бога прощение и отпущение грехов. А еще прошу французских рыцарей и знать, и вообще всех, независимо от сословия, кто получит удовольствие от чтения или слушания моих вещиц, вспомнить меня и в благодарность прочитать „Отче наш“. Хочу, чтобы так поступали все, чтобы Бог в святом Своем милосердии, три сословия целиком наилучшим образом сохранил и взрастил, ведя к совершенству души и тела. Аминь»[16].

Как можно видеть, христианство в Кристине неотделимо от авторского самосознания, это последнее – от социально-политической ответственности. Читателям предлагается помолиться о спасении души автора, как о том просили поколения средневековых писателей и писцов, но это – в обмен на полученное от чтения или прослушивания «вещиц» удовольствие. Все три сословия, жизнь которых автор в своем сочинении показал властям предержащим, могут проявить одинаковую благодарность автору проекта, но необходимым посредником выступает в первую очередь, король. Налицо что-то вроде общественного договора по вопросам авторского права, но с элементами рутинного благочестия и даже с участием Бога, поскольку на кону спасение души, а вовсе не только гонорар[17].

Вернемся на секунду к заинтересовавшей меня миниатюре. Уровень ее исполнения, несмотря на безымянность миниатюриста, Мастера Града Женского, говорит о том же, о чем сама Кристина повествует фактически везде: я, писательница, не только написала женское сочинение для женского читателя, но и сумела придать ему подобающий облик, отдав текст в серьезную столичную мастерскую. Переводя на современный язык литературного Парижа: меня напечатали в «Плеяде», да еще и с иллюстрациями[18]. Только в 1400 году ни «Галлимара», ни вообще издательств не было. Работали независимые скриптории, с которыми и нужно было наладить деловые отношения.

Кристине это удалось – и отсюда еще одно связанное с ней чудо. Она безусловный лидер Средневековья по количеству дошедших до нас автографов, то есть рукописных авторских текстов. Около 50 рукописей либо написаны ей лично, либо содержат следы ее редакторской работы[19]. Атрибуции руке Кристины конкретных кодексов зачастую спорны. Когда мы находим следы ее авторской правки, это вовсе не упрощает работу филологов при подготовке критических изданий[20]. Но само наличие автографов бесценно, потому что позволяет заглянуть в писательский кабинет в то время, когда подобных случаев еще очень мало. И хотя автографов «Книги о Граде женском» до нас не дошло, рукописная традиция позволяет судить о том, как Кристина работала над ней на протяжении нескольких лет.

Миниатюра изображает идеальную для писательницы церемониальную ситуацию: ты допущена прямо в опочивальню благодетельницы, в обход двора, пусть и чувствительного к душевным и телесным красотам дам, но управляемого мужчинами и ради мужчин. Враждебность этого двора, литературно преувеличенная, нередко становилась предметом не самых веселых размышлений Кристины, например, уже в «Ста балладах», Livre des cent ballades. И эти баллады пользовались большим успехом в тех же самых придворных кругах. Наградой стали заказы и протекция меценатов масштаба Жана Бесстрашного, герцога Бургундского (1371–1419), Жана Доброго, герцога Беррийского (1340–1416), и его племянника Людовика Орлеанского (1372–1407), младшего брата Карла VI. За ними последовали и голоса поддержки от менее знатных властителей дум, например, богослова и политика Жана Жерсона (1363–1429), поэта Эсташа Дешана (1340–1405). Ответственно подходя к работе с «клиентами», за изготовлением иллюстрированных рукописей своих сочинений автор следила лично. «Превратности фортуны» понадобились сразу четырем заказчикам, а поскольку экземпляр, предназначенный Жану Беррийскому, послужил образцом для трех последующих, тому пришлось подождать[21]. Герцог Бургундии Филипп II Смелый (1342–1404) получил в дар сочинения Кристины, на что не только ответил платой в серебре, но и принял на службу ее сына Жана де Кастеля. Сын Жана, тоже Жан (около 1425–1476), принял монашество, увлекся историей и вышел в официальные историографы Людовика XI (1461–1483). Не худший результат хорошего воспитания.

Кое-что в писательском успехе Кристины объясняет ее ранний интерес к истории. Историков и историй, естественно, хватало, хронистов уважали, никто не отрицал полезности исторических знаний, но наукой историю еще никто не называл, ей не учили ни в университетах, ни в школах[22]. Ее знание и применение оставалось как бы личным делом каждого, даже если хроники и «истории» выполняли вполне официальные и официозные функции. Кристина же использовала свои исторические знания, почерпнутые из десятков книг, для иллюстрации поэзии, а затем – изысканий морально-философского, политического и даже военного толка. В «Граде женском» история своеобразно сочетается с мифом, морализаторством и аллегорией. Ее город – рукотворное закрытое пространство, выстроенное перед глазами читателя. Реальные в понимании того времени исторические персонажи – не только насельницы, но и постройки. Эти постройки подчинены историческому времени: Кристина педантично заставляет нас подсчитать, сколько именно веков процветало царство амазонок, эталон женского государства, между Троей и Римом.

Знакомство в октябре 1402 года с написанным в начале VI века «Утешением философией» Боэция, как утверждает она сама, стало поворотным моментом в ее литературном творчестве[23]. Это неслучайно, потому что она не могла не заметить, что здесь, как мало где еще, основные философские вопросы выражены в совершенной литературной форме. Именно это сочетание сделало тюремный трактат осужденного на смерть мыслителя одной из главных книг Средневековья[24]. «Град женский» сознательно следует «Утешению философией» c точки зрения жанра: это аллегорический диалог, местами прение, в отличие от «Превратностей фортуны» и «Дороги долгого учения», представляющих из себя аллегорические путешествия.

Кристина начинала как поэтесса – эта форма давала большую литературную свободу всякому, кто обладал соответствующим дарованием. Не возбранялась поэзия и женщинам. Три тома баллад, ле и рондо – надежное свидетельство вклада поэтессы во французскую поэзию рубежа XIV–XV веков[25]. Более того, поэтическое мастерство отразилось и на ее прозе, из-за этого не самой простой для перевода. Как Боэций, она стала и поэтом, и мыслителем, и царедворцем, по счастью, более удачливым.

Кристина приложила все усилия, чтобы сохранить связи с королевским двором, с сотрудниками покойного мужа, с культурной элитой. Представим себе в этом кругу людей масштаба Жана Жерсона, Гильома де Тиньонвиля (†1414) и Жана де Монтрёя (1354–1418). Затем представим себе, что, выступая за права женщин, Кристина затевает литературную дискуссию о «Романе о Розе», написанном в XIII веке и в Париже 1400 года, примерно равном по статусу «Евгению Онегину» для современной русскоязычной литературы: произведение вне подозрений и критики[26]. Кристина обвиняет «Роман о Розе» в женоненавистничестве, Жана де Мена называет «публичным клеветником», а его книгу предлагает сжечь[27]. Действительно, длинный, в две тысячи строк (12710–14516), рассказ Старухи о женских хитростях можно было прочесть как энциклопедию средневековой мизогинии. Прекрасное здание куртуазного культа Дамы рушилось на глазах у читателя, поэтому Жан де Мен сам же решил оправдаться перед читателями через несколько страниц (стихи 15164–15272)[28]. Однако более традиционно принято было этот длинный сатирический пассаж читать как наставление в истинной, бескорыстной любви, а не как навет на женский пол в целом. Популярная поэтесса надевает тогу цензора, блюстителя литературных нравов. Одни ее поддерживают, другие – критикуют. Разгоревшийся «Спор о Розе», первый масштабный литературоведческий спор в истории средневековой культуры, быстро стал достоянием общественности. Не ясно, кто, как говорится, первый начал, но Жан де Монтрёй считал точкой отсчета момент, когда «некая женщина по имени Кристина опубликовала свои писания». Несколько лет спустя, Кристина, став уже влиятельной писательницей, подготовила досье и подала его королеве на суд, а заодно и кому-то из влиятельных придворных, о чем пишет в рондо:

Значение конфликта, пусть и не вооруженного, естественно, вышло далеко за рамки изящной словесности, как с ней нередко бывает вплоть до наших дней. Публичная клевета на женщину стала предметом широкого обсуждения, потому что она подвергла опасности сам язык, на котором социум обычно выражал свое единство[30]. Кристина ратовала за, если можно так выразиться, общественно полезный и социально ответственный язык. Жерсон и Тиньонвиль вступились за Кристину – и за женщин[31]. Гонтье Коль и Жан де Монтрёй, которого иногда называют первым в череде гуманистов Франции[32], остались на стороне Жана де Мена – но не ради мужчин, а ради свободы поэтического высказывания, ради права мыслителя высказывать в том числе ошибочные суждения. Оба погибли во время взятия Парижа бургиньонами в 1418 году, а Кристина умолкла навсегда: лишь однажды она заговорила, чтобы в стихах поприветствовать Жанну д’Арк[33].

Вскоре после Второй мировой войны, в 1949 году, об этой истории вспомнила Симона де Бовуар: «Впервые мы видим, как женщина взялась за перо, чтобы заступиться за свой пол»[34]. Любые серьезные интеллектуальные и социальные течения ищут корни, истоки, отцов-основателей. Совершенно логично, что феминизм нашел «мать-основательницу» в лице Кристины: она и впрямь впервые в истории литературы озвучила в рамках одного масштабного и влиятельного сочинения, открыто и настойчиво, темы, взятые на вооружение феминистическими движениями XX века. В конечном итоге, возрождением интереса к Кристине на Западе медиевистика во многом обязана гендерным исследованиям, women’s studies.

Обращаясь и к женщинам, и к мужчинам в форме послания к Купидону, она осуждает царящую вокруг несправедливость:

Мы готовы видеть в Кристине первую писательницу, утвердившую безусловное, суверенное право женщины на письмо. Более того, новизну своего женского писательства она обратила в свою пользу, не без удовлетворения рассказывая, что ее книги расходятся по белу свету не по ее воле, а по благорасположению «добрых и смиренных государей»[36]. Но и это еще не все. Знакомство с судьбой и делом Боэция показало ей всю опасность клеветы, навета, диффамации. Ровно тогда, в первые годы XV века, она писала много, с лихорадочной скоростью и добилась, как мы уже видели, невероятного успеха. Сразу за «спором о Розе», в октябре 1402 года, последовала аллегорическая автобиография – «Дорога долгого ученья»[37]. Свое интеллектуальное развитие автор облачает в форму путешествия с земли на небо и обратно, не без оглядки на Данте, своего великого соотечественника и предшественника[38]. Вернувшись на грешную землю, лирическая героиня обращается к государям и рисует идеальный образ правителя.

Кристина отдает себе отчет в том, что ни в чем не виновный мыслитель всегда подвержен опасности быть оклеветанным. Поэтому она создает новый язык, не лишенный пророческих амбиций. Она дает слово Кумской сивилле, хотя героиня принимает пророчицу за Минерву, но и это неслучайно: мудрость оказывается сродни прорицанию. Сивилла становится проводницей Кристины на небесах, как Вергилий для Данте в подземных царствах и Беатриче – в раю[39]. Здесь защита женщины выходит за прежние рамки гендерных споров и превращается в служение политике – обществу и государству. Служение, подчеркну, средствами литературы. Данте тоже совершил непростое путешествие, чтобы доказать себе и другим, что он может судить политику и политиков. Кристина об этом знала и помнила «Комедию». Но помнила она и то, что путь Данте завершился в раю – никакого возвращения на землю для наставления живых в поэме нет. Кристинина же «дорога», по-своему, более прагматична: она вернулась во всеоружии пророческого дара, чтобы глаголом жечь сердца людей, просвещать, наставлять. В том числе государей.