Писатель – исследователь

Введение

Сразу предупреждаю: то, что вы сейчас прочтете – это не литературная обработка изящным слогом. Это исповедь человека, который однажды написал фразу «за бортом подводной лодки на глубине 500 метров закурили трубку» и до сих пор просыпается в холодном поту, когда вспоминает.

Давайте сразу договоримся. Я – мужчина. Не какой-нибудь матерый сыщик или профессор с трубкой и собакой породы «всезнайка». Я обычный писатель, который большую часть жизни провел за клавиатурой в позе креветки, попивая остывший кофе и выдумывая миры, в которых он ничего не смыслит. И этот текст – хроника моих публичных унижений, грамотно оформленная под учебник.

Итак.

Почему Гугл вам не друг (и не надо врать, что вы знали)

Как я чуть не утопил свой детектив в собственной глупости

Все началось три года назад. Я, как сейчас помню, сидел в своей уютной берлоге, заваленной книжными стопками, и чувствовал себя настоящим творцом. Пальцы порхали по клавиатуре. На экране рождался крутой детективный роман. Главный герой – бывший моряк-подводник, хмурый, немногословный мужик с волчьей хваткой и трагическим прошлым. Он расследовал убийство в закрытом гарнизоне где-то на Кольском полуострове.

Я написал первую главу на одном дыхании. Она была сочной, атмосферной, с соленым ветром, с гулкими отсеками и с фразой, которая тогда казалась мне шедевром лаконичности. Я даже помню её дословно: «Капитан третьего ранга Князев щелкнул зажигалкой, и тусклый огонек осветил его суровое лицо. За бортом, на глубине пятисот метров, волны давили на титановый корпус, словно весь океан решил раздавить стальную сигару. Он глубоко затянулся, выпустил дым в вентиляцию и подумал: «Ну что, сволочи, поиграем?».

Красиво, правда? Прям киношный кадр.

Я дописал главу, откинулся на спинку стула и уже представлял, как читатели пишут восторженные отзывы про «потрясающий реализм» и «погружение в среду». А потом мне в голову пришла дурацкая мысль. Ну, знаете, такая, из разряда «а давай прикинем физику». И я полез в Гугл.

Вопрос был простой: «Курят ли на подводной лодке?»

Ответы открыли мне глаза. Нет, не просто открыли – вылупили их настежь и промыли спиртом. Оказалось, что на подводных лодках:

Категорически нельзя курить. Сигаретный дым – это не только запах, который никуда не выветрится в замкнутом объеме, но и смесь угарного газа и прочих радостей, которые в атмосфере подлодки приводят к быстрой и некрасивой смерти всех присутствующих.

Даже если бы можно было, зажигалку на подлодке используют только в одном случае – когда хотят устроить пожар с последующей детонацией боекомплекта. Открытый огонь на борту атомной подводной лодки – это не «сурово», это «пожалуйста, выпишите нам всем билет в один конец».

«За бортом на глубине 500 метров» нет никаких «волн, давящих на корпус». На такой глубине царит полный штиль. Давление есть, но оно не «давит волнами», а просто есть. Как атмосфера давит на вас сейчас. Вы же не думаете: «О, небо надо мной давит, как сволочь!» Нет. Атмосферное давление существует, но вы его не чувствуете как «волны».

И самое смешное: за бортом на глубине 500 метров, чтобы открыть люк и «закурить трубку», нужно сначала сравнять давление. А это значит, что капитан третьего ранга Князев должен был открыть кингстон, затопить отсек, дождаться, пока давление за бортом и внутри сравняется (при этом его внутренности должны были бы превратиться в жидкое месиво от кессонной болезни при последующей декомпрессии), потом выползти в ледяную черноту, где нет кислорода (потому что 500 метров, мать их), и попытаться прикурить от зажигалки, которая не работает при давлении выше трех атмосфер.

Иными словами, мой капитан Князев был не суровым морским волком, а самоубийцей-фантазером, который решил устроить харакири самым изощренным способом.

Я просидел перед монитором, наверное, минут десять. Просто смотрел на экран. Потом прочитал свою фразу вслух: «за бортом подводной лодки на глубине 500 метров закурили трубку». И до меня дошло, что по уровню идиотизма это примерно как «космонавт вышел в открытый космос без скафандра и почесал в затылке».

Вот в этот момент я впервые задумался о том, что, возможно, «я же художник, я так вижу» – это не универсальная индульгенция. Иногда «так видеть» означает «быть слепым идиотом, которому лень спросить дорогу».

Знаете, есть такой старый писательский анекдот-страшилка. Приходит начинающий автор к маститому редактору. Приносит роман о средневековой Англии. Редактор читает и спрашивает: «Скажите, а почему у вашего рыцаря на обеде в XII веке на столе стоит картошка?» Автор гордо отвечает: «Ах, это художественный вымысел! Я же писатель, я создаю мир!» Редактор вздыхает: «Картофель завезли в Европу в XVI веке. Ваш рыцарь не просто ест картошку – он совершает путешествие во времени. Может, тогда и автомат Калашникова ему подарить?» Автор обижается: «Вы просто придираетесь к мелочам! Главное же – душа, идея!»

Я сам был таким автором. О, как я был таким автором. В юности я написал роман про древних славян, где они называли друг друга «Саша» и «Дима». И не потому, что я тупой, а потому что мне казалось, что длинные древние имена «Будимир» и «Доброгост» будут «отвлекать читателя от экшена». Редактор, который это читал (бедный, бедный человек, видимо, он был в тот день в отчаянной нужде в деньгах), спросил меня: «То есть, по-твоему, читатель не отвлечется от экшена, когда герой-язычник зовет своего друга Горяна «Антоха, подь сюды»?!»

Тогда я еще не понял. Я думал, что он просто зануда. Мне казалось, что реализм – это скучно, а исследование – это для скучных дядек в очках, которые пишут диссертации о том, как часто моргал Лев Толстой при написании «Анны Карениной».

Но после случая с подводной лодкой до меня начало доходить. Медленно, со скрипом, как дверь в склепе. Я понял, что читатель – не идиот. Вернее, так: большинство читателей не идиоты. И если вы напишете про подводную лодку, обязательно найдется один читатель, который служил на флоте. И он не просто найдет вашу ошибку – он напишет гневный отзыв, потом создаст тему на форуме «Разоблачаем графомана», потом придет на творческую встречу с вашей книгой и будет стоять в заднем ряду с очень красноречивым лицом. Вы его узнаете по глазам. В них будет написано: «Ах ты, сухопутная крыса, ты даже не знаешь, с какой стороны у лодки корма».

Я прошел через это. Публичные чтения. Читаю отрывок про того самого капитана Князева. Читаю бодро, с выражением. И тут из четвертого ряда поднимается рука. Рожа – кирпичом, стрижка ежиком, футболка с якорем.

– Скажите, автор, – говорит он громко, на весь зал. – А где именно ваш герой курил? В торпедном отсеке? Или в центральном посту?

Я еще не понял, куда он клонит, и пытаюсь отшутиться:

– Ну, он же суровый мужик, мог и в торпедном, назло уставу!

Мужчина с лицом кирпича медленно, очень медленно кивает. И говорит:

– Понятно. Просто интересно. Потому что я четырнадцать лет отслужил на атомных подводных лодках. И мы, знаете ли, там даже газы из кишечника выпускали только по особому разрешению командира, через специальную систему. А тут – курево. И зажигалка. Это... это смело. Вы, наверное, очень смелый человек.

Зал засмеялся. Я покраснел так, что, наверное, мог освещать торпедный отсек без зажигалки. И в этот момент я сделал для себя главное открытие своей писательской жизни.

Главная мысль, которую я вколочу в вас этой книгой

Исследование – это не скучно. Это способ не выглядеть идиотом на публичных чтениях.

Но это только вершина айсберга. Если копнуть глубже, то исследование – это еще и:

Способ получать кайф от процесса. Потому что копаться в архивах, брать интервью у колоритных типов и находить неожиданные факты – это адски интересно. Это похоже на то, как если бы вам разрешили легально лазить по чужим карманам, но вместо денег вы находите истории.

Лекарство от синдрома самозванца. Знаете это мерзкое чувство «а вдруг меня раскусят»? Так вот: когда вы проведете настоящее расследование, покопаетесь в источниках, поговорите с экспертами – вы будете знать, что сказали правду. Даже если где-то ошибетесь в мелочи (а ошибетесь, куда ж вы денетесь), вы будете знать, что сделали всё возможное. И это придает уверенности.

Чертовски хороший материал для светских бесед. Серьезно. Я теперь на любых вечеринках – звезда. Потому что я могу рассказать не только про свои книжки, но и про то, как я брал интервью у сотрудника морга (он оказался тонким ценителем джаза), или про то, как я искал в архивах дневник купца и нашел любовное письмо его жены кучеру, или про то, почему на самом деле в XVII веке никто не мылся (спойлер: мылись, и еще как, просто у них были другие стандарты гигиены, и это отдельная душераздирающая история).

Я не буду учить вас быть академическими учеными. Потому что я сам – не академический ученый. Я – писатель. Мой метод похож на работу частного детектива, который иногда нарушает правила, путает улики, но в итоге находит труп (в переносном смысле – находит правду).

В этой книге я расскажу вам, как я:

Перепутал вопросы для интервью с зоологом и прокурором, в результате чего задал следователю вопрос про иерархию в стае диких медведей (и получил взгляд, которым можно убивать);

Однажды ночевал в архиве, потому что заперли и никого не было, а мне было лень ждать до утра (на самом деле я уснул на стопке дел о краже скота, это было уютно);

Брал интервью у полковника МЧС и спросил, «а если поезд упадет с моста, вы будете использовать аварийный плот» (полковник молчал минуту, потом сказал: «Поезда с мостов на плоты не эвакуируют», и мы долго еще пили чай, пока он объяснял мне, как вытаскивать людей из покореженного вагона и почему я идиот, но хороший парень);

Два года собирал материал о средневековой канализации и в итоге использовал один абзац: «воняло ужасно».

Я расскажу вам всё. Без прикрас. Потому что если вы сейчас держите эту книгу (или читаете на экране), значит, вы уже совершили главную ошибку – начали сомневаться в своем всезнании. И это отлично. Сомнение – это начало настоящего исследования.

Ну что, поехали? Зажмите нос, мы ныряем на глубину 500 метров. Только без сигарет, пожалуйста. И зажигалку оставьте наверху.

P.S. Ту самую подводную лодку я переписал. Капитан Князев теперь не курит, а пьет холодный кофе из термоса в кают-компании, и вокруг него нет ни одной ошибки с физической точки зрения. Зато есть тоска, одиночество и запах мазута, который я тщательно вынюхал на экскурсии по настоящей подлодке-музею. И без дурацкой зажигалки получилось даже лучше.

Синдром «а что я вообще знаю?» – примите это и двигайтесь дальше

Добро пожаловать в клуб «Я ничего не понимаю, но хочу написать об этом книгу».

Знаете, есть такой особый вид страха. Не страх высоты, не страх пауков, не боязнь публичных выступлений, когда коленки трясутся, а голос становится похож на крик чайки, которой наступили на хвост. Нет. Есть страх более тонкий, более подлый. Я называю его синдромом пустого шкафа.

Представьте: вы стоите перед чистым листом (или моргающим курсором, что еще хуже), и вам нужно написать историю о людях, которые делают что-то, в чем вы не разбираетесь. Вообще. Ни в зуб ногой. И тут в голове включается мерзкий голосок. Знаете, такой, с противной интонацией бывшего учителя математики, который говорил: «Ну что ж, голубчик, двойка вам обеспечена, идите сажайте картошку».

Этот голосок шепчет: «А что ты вообще знаешь? Ты, бестолочь, даже не знаешь, как правильно называется этот долбаный инструмент! Ты вообще школу заканчивал? А институт? А что ты делаешь с этой жизнью? Иди лучше на завод, там людям нужны рабочие руки, а не твои графоманские потуги».

Этот голосок – главный враг писателя-исследователя. Не отсутствие гугла, не лень, даже не редактор с красной ручкой, которая пахнет кровью и страхом. А именно этот внутренний критик, который убеждает вас, что незнание – это позор.

Так вот, заявляю со всей ответственностью человека, который полгода писал роман об аптекарях XVIII века и облажался по полной программе: незнание – это не позор. Незнание – это топливо. Это горючее. Это тот самый адреналин, который заставляет вас лезть в библиотеку, звонить незнакомым людям и задавать идиотские вопросы, за которые потом хочется провалиться сквозь землю.

Позор – это когда вы знаете, что вы ничего не знаете, но продолжаете писать, засунув голову в песок, как страус с суицидальными наклонностями. Позор – это когда вы на публичных чтениях несете пургу про подводную лодку и зажигалку. А незнание... незнание – это просто отправная точка. Стартовая линия. Место, откуда начинается самое интересное.

Так что давайте сразу договоримся: на время чтения этой книги (а лучше – навсегда) вы перестаете стыдиться того, что чего-то не знаете. Вы – не эксперт. Вы – разведчик. А разведчик, если он хороший, начинает операцию с того, что честно признает: «Я ничего не знаю о вражеской базе. Иду разведывать».

Аптекарская драма, которая научила меня смирению (и чуть не довела до нервного срыва)

Это случилось пять лет назад. Я был молод, горяч, полон амбиций и наивной веры в то, что «Википедии достаточно для хорошего романа». Сейчас я вспоминаю того себя и хочу дать ему подзатыльник. Или два. Или нанять профессионального боксера, чтобы тот объяснил этому юному гению, что Википедия – это хорошо, но только если вы пишете роман о самой Википедии.

История началась с того, что я влюбился в сериал. Не буду называть, в какой именно (чтобы не разжигать холивары), но там был герой – аптекарь в Париже XVIII века. Красивый, мрачный, в камзоле, перетирает порошки, взвешивает что-то на крошечных весах, смотрит в окно с тоской и, вероятно, думает о смысле бытия и экзистенциальной пустоте, которая наполняет душу всякого, кто слишком долго толчет в ступке кору хинного дерева.

Я решил: «Хочу такого же героя! Только круче! Только реалистичнее! Я напишу исторический детектив, где аптекарь – главный свидетель убийства, потому что он варит яды для местного маркиза, но случайно отравляет не того человека, и начинается чернуха, нуар и вообще Булгаков отдыхает».

Я подошел к делу с энтузиазмом, граничащим с умопомешательством. Я купил три книги по истории фармацевтики (одну из них, как выяснилось позже, написал такой же фантазер, как я, но это отдельная грустная история). Я сохранил пятьдесят вкладок в браузере: «аптекарские весы XVIII века», «чем толкли порошки в 1775 году», «история ступок и пестиков», «как выглядела типичная аптека в Париже при Людовике XVI». Я даже скачал аудиокнигу о развитии медицины в эпоху Просвещения и слушал ее по дороге на работу, чувствуя себя ужасно интеллектуальным и почти профессором Сорбонны (по факту я просто сидел в маршрутке с зажмуренными глазами и периодически вздрагивал от голоса диктора, который описывал ампутации конечностей без анестезии).

Я писал. О, как я писал! Я выписывал каждую деталь. Я описывал ступку, в которой главный герой (его звали, кажется, Жан-Батист, потому что всех французских аптекарей в моем воображении должны были звать Жан-Батист) растирал кору и коренья. Я детально, с любовью настоящего перфекциониста-неврастеника, расписывал процесс взвешивания на «специальных аптекарских весах тонкой работы». Я даже придумал им название. Красивое, благородное, с французским акцентом: «ле бри ве».

Вот цитата из того романа (я его храню в отдельной папке с пометкой «НИКОГДА НЕ ОТКРЫВАТЬ, ДАЖЕ ПОД СТРАХОМ СМЕРТИ», но ради вас я залезу туда, как археолог, раскапывающий собственный позор):

«Жан-Батист достал с полки свои драгоценные ле бри ве – маленькие латунные весы с двумя чашами, настолько точные, что могли отмерить вес одного-единственного кристалла соли. Он бережно положил на одну чашу гирьку в два грана, на другую – щепотку порошка из корня мандрагоры. Чаши дрогнули и замерли в идеальном равновесии. Аптекарь довольно кивнул: яд для маркиза готов».

Красиво? Я до сих пор считаю, что красиво. Атмосферно. Пафосно. С чувством, с толком, с расстановкой. Только вот беда: никаких «ле бри ве» в XVIII веке не существовало. Вообще. Это слово я выдумал от слова «бри» – сыр. То есть мой Жан-Батист взвешивал яд на «весах сыра». Гениально, правда?

Всё выяснилось случайно. Я пришел на встречу с литературным редактором, с которым мы иногда советовались по историческим деталям (бедный, бедный человек, ему, наверное, до сих пор снятся мои косяки). Я с гордостью, как павлин, распустивший хвост, протянул ему первые сто страниц. Он читал, молчал, иногда вздыхал, иногда издавал странные звуки, похожие на кряхтение раненого моржа. Потом дошел до сцены с весами.

– Слушай, – сказал он осторожно, как сапер, который проверяет, не заминирована ли дверца шкафа. – А что такое «ле бри ве»?

– Ну как же! – воскликнул я с горящими глазами. – Это такие специальные аптекарские весы! Я нашел это название в одной книге... ну, то есть, я его немножко адаптировал под французский лад, потому что оригинальное название звучало не очень... Но это же мелочи, правда? Главное – атмосфера!

Редактор закрыл руками лицо. На несколько секунд. Потом он посмотрел на меня с выражением, которое я видел только в глазах отца, когда я в детстве разобрал телевизор, чтобы посмотреть, «куда деваются человечки».

– Дорогой мой, – сказал он очень тихо. Очень ласково. Как психиатр, который сообщает пациенту, что тот – Наполеон, но это лечится. – В XVIII веке аптекарские весы назывались просто «весы». Или «тройские весы», если быть совсем точным. Или «лабор атуарные весы», если говорить о совсем уж специфических. Никаких «ле бри ве» не было. Ты, прости господи, назвал весы в честь сыра. Сыр – это, конечно, прекрасно, я люблю сыр, но в историческом детективе про яды он неуместен.

Я замер. Мой внутренний мир, выстроенный с такой любовью, трещал по швам.

– Но... но там же была какая-то книга, где я видел это слово...

– Ты видел слово «ле бри» в контексте французского сыра, – терпеливо объяснил редактор. – А потом твой мозг, который, видимо, отдыхал в этот момент, соединил сыр с весами. И родился кулинарно-фармацевтический гибрид.

Я сел на стул. Я чувствовал себя так, будто меня ударили доской по голове. Доской, на которой было написано «ТЫ ИДИОТ, НО ЭТО МОЖНО ВЫЛЕЧИТЬ».

Редактор, видя мое состояние, решил добить меня информацией (иногда он жесток, но справедлив):

– И еще, кстати. Ты написал про гирьку в «два грана». Зерновые меры веса – это вообще-то для совсем других веществ. В твоем сценарии аптекарь отвешивает два зерна порошка. Примерно 0,12 грамма. Ты хоть представляешь, сколько это? Это как одна сотая чайной ложки. Твой Жан-Батист не яд готовил, он гомеопатией занимался. Маркизу такое не страшно, маркизу от такого только чихнуть захочется.

Я молчал. Потом спросил:

– А «ле бри ве» – это точно от сыра?

– Точно. Бри – это мягкий сыр с белой плесенью. Очень вкусный. Может, твой аптекарь был еще и сыроваром? Это был бы сюжетный поворот.

Я допил свой кофе (который к тому времени остыл и стал похож на жидкую грязь) и пошел домой. Дома я перечитал свой роман. Сто пятьдесят страниц. Сто пятьдесят страниц текста, в котором фигурировали «ле бри ве», «два грана», а также, как выяснилось позже, «свечи из китового жира» (хотя китовый жир для свечей в Париже XVIII века был роскошью, доступной только герцогам, а мой аптекарь был всего лишь бедным холостяком с окраины), «календарь 1775 года, где 31 февраля было красным днем» (да-да, я умудрился пропустить тот факт, что в феврале не может быть 31 дня, даже в високосный год), и «латынь, которую главный герой использовал в бытовых разговорах с покупателями» (латынь, Карл! В парижской аптеке XVIII века! Покупатели, которые пришли за припаркой от геморроя и внезапно слышат «Ave, Maria, purga te, amice!»).

Как я хоронил свой роман (и зачем вам знать об этом)

Я пролежал на диване три дня. Три дня я смотрел в потолок и переживал экзистенциальный кризис. Мне казалось, что я не писатель, а самозванец, который притворяется творцом, но на самом деле его призвание – сортировать мусор на свалке. Может быть, органические отходы? Может, пластик? Там хотя бы не нужно ничего знать про весы и граны.

На четвертый день я позвонил своему другу, такому же писателю (только он, в отличие от меня, писал фэнтези, где можно было хоть летающих коров придумать, и никто бы не придрался). Я пожаловался ему на жизнь, на судьбу, на несправедливость мироздания и на этих проклятых аптекарей, которые вечно всё усложняют.

Друг выслушал. Потом сказал фразу, которая стала моим писательским девизом на долгие годы:

– Слушай, а ты вообще в чем разбираешься? Ну, кроме того, как готовить яичницу и отличать кота от собаки?

Я задумался.

– Ну... я разбираюсь в том, как пишутся книги. И в том, как искать информацию. И в том, как не бояться выглядеть дураком. Это считается?

– Считается, – сказал друг. – Так и пиши об этом. А про аптекарей – подожди. Или найди аптекаря и спроси у него всё, что нужно. Вживую. По-настоящему. А не выдумывай сырные весы.

Я тогда не понял глубины этой мысли. Я думал: «Легко тебе говорить, ты фэнтезийный драконов придумываешь, а я тут с исторической правдой воюю».

Но потом, спустя годы, до меня дошло. Мой друг не просто дал совет. Он указал мне на главную ошибку, которую совершают начинающие (и не только) писатели: они боятся признать свое незнание и поэтому придумывают «ле бри ве» вместо того, чтобы пойти и спросить у настоящего эксперта.

Мы хватаемся за ложные факты, за выдуманные названия, за сомнительные источники только потому, что нам СТЫДНО признаться: «Я не знаю». Стыдно спросить у профессионала, потому что профессионал (страшный дядька с умным лицом) посмотрит на нас с презрением и скажет: «Что, даже этого не знаешь? Иди отсюда, дилетант».

Но вот что я понял, когда пережил свой аптекарский позор (и десяток других, более мелких позоров, но о них позже): настоящие профессионалы не презирают тех, кто не знает. Они презирают тех, кто не хочет узнать.

Я проверил это на практике. Позже, когда я набрался смелости и написал письмо настоящему историку фармацевтики (да, есть и такие, они существуют, и они удивительно добрые люди, хотя и носят очки с толстыми линзами), он ответил мне. Представьте себе: профессор, доктор наук, автор семидесяти научных работ, посвященных развитию аптечного дела в Европе, ответил какому-то писателю-неудачнику, который перепутал весы с сыром.

Знаете, что он написал? Он написал: «Очень интересный вопрос! Рад, что вы обратились. Давайте разберемся. Аптекарские весы в XVIII веке... (дальше шла подробнейшая лекция на десять страниц с картинками, схемами и фотографиями настоящих весов из музея)».

Он не сказал: «Идите лесом, бездарность». Он обрадовался, что кому-то интересна его тема. Потому что эксперты, настоящие эксперты, любят свою работу. И они с радостью делятся знаниями, если видят искренний интерес.

Вот вам первое правило, которое я вынес из той истории (запомните его, выбейте татуировкой на внутренней стороне века, если нужно): Если вам стыдно спросить – вы делаете что-то не так. Спрашивать – это нормально. Не спрашивать – это идиотизм.

Панический страх ошибки – паралич писателя (и как я перестал бояться и полюбил косяки)

После случая с аптекарями я впал в другую крайность. Я решил, что отныне буду проверять КАЖДУЮ деталь. Абсолютно каждую. Даже те, которые, казалось бы, можно и пропустить.

Я писал сцену, где герой завтракает. И я полез в Гугл: «из чего делали хлеб в 1820 году в провинциальной России?», «какая была средняя температура в печи при выпекании каравая?», «а масло сбивали руками или специальным приспособлением? А приспособление как называлось? А кто его изобрел? А не обиделся ли изобретатель на жену? А жена как относилась к его изобретательству?»

Вы понимаете, к чему я клоню? Я парализовал себя. Я боялся написать хоть одно слово, потому что это слово могло быть неправильным. Я стал похож на того самого персонажа из анекдота: «Я так боялся сделать ошибку в диктанте, что написал только свое имя и точку. И то в имени сомневаюсь».

Я потратил три месяца на то, чтобы написать первую главу нового романа (про пожарных, кстати – но там отдельная эпопея, я вам потом расскажу, как пытался надеть боевку и чуть не задохнулся от счастья и угарного газа). Я проверял каждую запятую, каждое название. Я перестал спать. Я перестал есть. Я превратился в невротика, который мог среди ночи вскочить с криком: «А мог ли пожарный в 1998 году использовать такой-то гидрант в таком-то районе Москвы?!»