Писатель – исследователь
- -
- 100%
- +
Однажды моя жена (да благословят боги ее терпение) посмотрела на меня поверх очков и сказала:
– Дорогой, ты в курсе, что ты пишешь роман, а не диссертацию? И что твои читатели – это обычные люди, а не комиссия ВАК?
Я открыл рот, чтобы возразить, но она продолжила:
– Ты в курсе, что, когда ты в прошлый раз перестраховался и написал сцену, где герой ест яичницу, ты потратил две недели на изучение птицеводства в Нижегородской губернии? И что в итоге ты написал «герой съел яичницу» и вычеркнул всю остальную информацию?
Я закрыл рот. Она была права.
Вот в чем штука: страх ошибки парализует хуже, чем сами ошибки. Ошибку можно исправить. Паралич – нельзя. Когда вы боитесь ошибиться, вы не пишете. А если вы не пишете – вы не писатель. Вы – испуганный человек перед пустым экраном.
Я понял, что нужен баланс. Золотая середина между «плевать на всё, я художник, зажигалка в торпедном отсеке – это круто» и «я не напишу ни слова, пока не защищу кандидатскую по истории хлебопечения».
И этот баланс я сформулировал для себя так: пиши смело, проверяй выборочно, исправляй с удовольствием.
Звучит просто. На деле – это навык, который требует тренировки. Вы должны научиться доверять себе, но не слишком. Вы должны уметь отличить деталь, которую читатель заметит и за которую вас убьют, от детали, которую читатель проглотит и даже не подавится.
Как это сделать? Я расскажу в следующих главах. А пока – запомните: стыд и страх – ваши враги. Любопытство и смелость – ваши друзья. Незнание – это не приговор, это приглашение к путешествию.
«Я нуб» – мантра, которая освобождает (или как я подружился со своей некомпетентностью)
Я помню свой первый мастер-класс для начинающих писателей. Я вышел на сцену, посмотрел на полтора десятка пар глаз, которые ждали от меня мудрости, глубины и, вероятно, секретной формулы бестселлера. И вместо того, чтобы начинать вещать что-то пафосное про «музу» и «творческий полет», я сказал:
– Привет. Меня зовут [ваше имя автора]. И я нуб.
В зале повисла тишина. Потом кто-то хихикнул. Потом засмеялись все.
– Я серьезно, – продолжил я. – Я ничего не знаю. Я не умею писать идеальные тексты. Я путаю весы с сыром. Я думал, что на подводной лодке можно курить. Я не знаю, как называются инструменты у стоматолога (и боюсь узнавать). Но я пишу. И я исследую. И я делаю это весело.
После мастер-класса ко мне подошла девушка и сказала:
– Спасибо. А то я думала, что я одна такая дура, которая не знает, как выглядит настоящая кузница. А вы сказали «я нуб», и мне сразу стало легче.
Вот она, магия признания. Когда вы говорите «я ничего не знаю», вы не унижаете себя. Вы освобождаете себя. Вы даете себе право ошибаться. Вы разрешаете себе быть несовершенным. И это разрешение – самый мощный двигатель, который у вас есть.
Попробуйте. Прямо сейчас. Скажите вслух (ну, или про себя, если вы в общественном месте и не хотите, чтобы люди вызывали санитаров):
– Я нуб. Я ничего не знаю о том, о чем хочу писать. И это прекрасно. Потому что теперь я могу узнать.
Чувствуете, как напряжение уходит? Как плечи опускаются, а дыхание становится глубже? Вот это оно. Состояние исследователя.
Когда вы признаете, что вы нуб, вы перестаете изображать из себя эксперта. А когда вы перестаете изображать – вы начинаете на самом деле узнавать. Вы задаете вопросы, потому что вам нечего терять. Вы ищете ответы, потому что вам это интересно. Вы делаете ошибки и смеетесь над ними, потому что это часть игры.
Я теперь специально в начале каждого нового проекта говорю себе (и всем, кто готов слушать): «Я ничего не понимаю в этой теме. Будет весело».
И это работает. Когда я писал роман про байкеров (это была отдельная эпопея, включавшая поездку на мотоцикле с человеком по кличке Хмурый и знакомство с культурой «клубных нашивок»), я пришел в байкерский клуб и сказал:
– Привет, я писатель. Я нуб в мотоциклах. Научите меня, а то я напишу, что вы ездите на «Харлеях» с колясками и слушаете «Ласковый май».
Меня не убили. Меня не выгнали. Меня накормили шашлыком, напоили пивом (безалкогольным, за рулем нельзя) и два часа рассказывали, чем отличается «чоппер» от «круизера» и почему ни один уважающий себя байкер никогда не наденет кожаную кепку с козырьком, если только он не собрался на карнавал.
И это было круто. Намного круче, чем если бы я сидел дома и выдумывал «ле бри ве» для мотоциклов.
Разведка, а не парад: как сменить оптику (и не наступить на грабли, на которые наступил я)
Итак, подведем итог этой длинной, полной страданий и сыра главы. Как перестать бояться своего незнания и начать использовать его как преимущество?
Вот моя инструкция, выстраданная годами ошибок, бессонных ночей и редакторских издёвок:
1. Признайте, что вы ничего не знаете. Не «мало знаете», не «недостаточно знаете», а именно «НИЧЕГО не знаете». Преувеличение? Возможно. Но оно сбивает спесь. Вы – пустой сосуд. И это здорово, потому что пустой сосуд можно наполнить.
2. Откажитесь от роли «всезнающего автора». Вы не профессор, читающий лекцию. Вы – репортер, который отправился в командировку. Вы – детектив, который собирает улики. Вы – археолог, который откапывает древности. Вы не обязаны знать всё заранее. Вы обязаны узнать это в процессе.
3. Относитесь к исследованию как к игре, а не как к экзамену. Помните, как в детстве вы собирали конструктор? Вы не боялись, что соберете неправильно. Вы просто брали детали и складывали их. Вот так же и здесь. Берите факты, детали, цитаты и складывайте из них мир. Если какая-то деталь не подходит – уберите, попробуйте другую. Это не экзамен по анатомии, где одна ошибка – и труп. Это игра. Играйте.
4. Начните с самого глупого вопроса, который только можете придумать. Серьезно. Задайте себе вопрос: «А какого цвета были носки у викторианского трубочиста?» или «Что чувствует космонавт, когда хочет в туалет в скафандре?» или «Какой звук издает пингвин, когда наступает на LEGO?» Самые глупые вопросы часто ведут к самым интересным открытиям. И они же снимают пафос.
5. Найдите эксперта и задайте ему свой глупый вопрос. Не бойтесь, что эксперт засмеется. Эксперты смеются редко, они обычно рады, что кто-то интересуется их темой. А если засмеется – значит, это не эксперт, а козел. Идите к другому.
6. Ошибайтесь быстро и дешево. Не пишите полгода роман, прежде чем выяснить, что вы всё перепутали. Проверяйте ключевые детали на ранних этапах. Покажите первые десять страниц тому, кто разбирается. Спросите: «Где я тут накосячил?» Получите ответ, исправьте, двигайтесь дальше. Ошибка, обнаруженная на первой неделе, стоит копейки. Ошибка, обнаруженная через год, стоит романа.
7. Смейтесь над своими ошибками. Не прячьте их, не стыдитесь, не зарывайте в землю вместе с останками убитого гонора. Выкладывайте в соцсети: «Ребята, я только что узнал, что в XVIII веке не было сырных весов. Я идиот, но веселый идиот». Поверьте, люди любят тех, кто умеет смеяться над собой. И вы полюбите себя чуть больше.
Я до сих пор, когда берусь за новый роман, говорю себе: «Ну что, нуб, пошли разведывать?» И мы идем. Потому что в разведку ходят с любопытством, с азартом, с желанием узнать. А на парад – с выпяченной грудью и чувством собственного величия. Парад заканчивается быстро, и на нем скучно. А разведка... разведка никогда не заканчивается.
Тот роман про аптекарей я всё-таки переписал. Через два года. Я нашел настоящего эксперта, съездил в музей истории фармацевтики, подержал в руках настоящие весы (которые назывались просто «тройские весы», без всяких сыров), сфотографировал старинные рецепты и даже попробовал истолочь в ступке кору хинного дерева (это оказалось адски тяжело, мои бицепсы до сих пор помнят тот день). В новой версии Жан-Батист взвешивает яд на правильных весах, использует правильные меры, и вообще получилось почти исторично.
Но та первая версия, с сырными весами и двумя гранами, лежит в папке «НИКОГДА НЕ ОТКРЫВАТЬ». Иногда я открываю её, перечитываю и смеюсь. Не от стыда. А от того, как далеко я ушел от того наивного графомана, который боялся признать, что он ничего не знает.
Теперь я знаю, что ничего не знаю. И это делает меня свободным.
Ну что, готов продолжить? В следующей главе я расскажу вам, как правильно поставить детективную задачу и не перепутать вопросы для интервью с зоологом и прокурором. Спойлер: однажды я это сделал, и выяснил, что маньяки и медведи ведут себя удивительно похоже. Но об этом в следующий раз.
Постановка детективной задачи. Чего я ещё не знаю, но мне очень стыдно
Давайте сразу к делу. Без лишних предисловий, красивых метафор и философских отступлений, потому что мне до сих пор немного стыдно, и я хочу поскорее это рассказать и забыть, как страшный сон.
Три года назад я загорелся идеей написать психологический триллер. Главный герой – маньяк-часовщик. Понимаете, какая крутая концепция? Человек, который работает с временем буквально – чинит часы, настраивает механизмы, ловит каждую секунду – и вдруг начинает отнимать время у других людей. Метафорично, глубоко, с подтекстом. Я уже представлял себе восторженные рецензии: «Мастерски выстроенный сюжет, где каждая минута на счету!», «Автор с точностью часового механизма просчитал каждый ход!», «Это не просто триллер, это философская притча о скоротечности бытия!»
Была только одна маленькая проблема. Я ничего не понимал в часах. Вообще. Ну, то есть, я понимал, что часы показывают время. И что они бывают механические и электронные. И что если их не завести, они остановятся. И, кажется, есть какие-то стрелки, которые двигаются по кругу. И всё. На этом мои познания в часовом деле заканчивались.
Но я же писатель! Я же художник! Я же могу выдумать! В конце концов, кому нужны эти технические подробности? Главное – атмосфера, психологизм, внутренние терзания маньяка, который мечтает о вечности, а имеет в распоряжении только тикающие секунды.
И я начал писать. Бодро, уверенно, с чувством собственного превосходства над всеми этими занудами-технарями, которым лишь бы придраться к деталям.
Герой сидел в своей мастерской. Вокруг него – сотни часов. Тиканье, которое для обычного человека звучит как хаос, для него превращается в симфонию. Он берет в руки очередной механизм – старые напольные часы с маятником – и начинает его чинить. Я написал сцену. Красиво. Сочно. С деталями, которые я, естественно, выдумал на ходу. Там было про «регулировку спирального балансира», про «калибровку анкерного колеса», про «настройку хронометрической точности с помощью микрометрического винта».
Звучало очень умно. Я сам себе поаплодировал.
А потом я остановился и перечитал написанное. И меня посетило смутное подозрение. Оно было похоже на тот момент, когда вы съели что-то подозрительное в столовой и не понимаете – то ли вам показалось, то ли сейчас начнется, извините, технологический процесс. Откуда я знаю про «спиральный балансир»? Я что, когда-нибудь чинил часы? Нет. Я видел это слово в какой-то статье? Возможно. Но что оно означает – понятия не имею.
Я открыл Гугл. И начался ад.
Оказалось, что часы – это адски сложная штука. Там куча деталей, у каждой детали есть название (и не одно, а пять, в зависимости от страны производителя и года выпуска), там есть разные системы (анкерные, маятниковые, балансовые, кварцевые – и это только то, что я смог выучить за четыре часа непрерывного чтения, после чего мой мозг потек по ушам). Там есть маятники короткие и длинные, легкие и тяжелые, с разной формой чечевицы (чечевица, Карл! На маятнике! Я думал, чечевица – это суп!).
И самое страшное: я понял, что не знаю самой элементарной вещи. Зачем часам вообще нужен маятник?
Я смотрел на настенные часы у себя в кабинете. Они тикали. Маятник качался. Туда-сюда. Туда-сюда. Я смотрел на него минут пять, надеясь, что он сам мне расскажет о своем предназначении. Маятник молчал. Он просто качался. Как бездушная железяка, которой плевать на мои писательские муки.
Я полез в Википедию. Потом в другие статьи. Потом на форумы часовщиков. Информация была противоречивая. Одни говорили, что маятник нужен для регулировки точности хода. Другие – что он нужен для того, чтобы часы вообще работали. Третьи писали такие формулы, что у меня закружилась голова и захотелось пойти работать дворником, потому что у дворников хотя бы не спрашивают про период колебания маятника в зависимости от длины подвеса и широты местности.
Прошло три часа. Было уже половина одиннадцатого вечера. У меня разболелась голова. Я прочитал столько информации, что мой мозг был похож на переполненный жесткий диск, который вот-вот зависнет намертво. Но я так и не понял, зачем часам маятник.
Я мог бы, конечно, сделать вид, что понял. Мог бы написать в романе что-то вроде «маятник обеспечивал стабильность хода» и надеяться, что никто не заметит. Но меня мучила совесть. И еще меня мучил тот факт, что я, взрослый мужчина, обладатель высшего образования (пусть и гуманитарного), не могу ответить на вопрос, на который, наверное, любой восьмиклассник отвечает за пять секунд.
Я посмотрел на часы. Было 22:45. Я подумал о своем знакомом – старом часовщике, который работал в мастерской на соседней улице. Я знал его шапочно: однажды он чинил мои наручные часы (которые, как выяснилось, стоили дешевле ремонта, но это отдельная грустная история). У меня был его номер телефона. Я никогда ему не звонил.
– Нет, – сказал я себе. – Не позорься. Уже поздно. Он спит. Или ужинает. Или смотрит сериал. Не звони.
Прошло пять минут.
– А может, он не спит? – спросил я себя.
– Спит, – ответил я.
– А вдруг он как раз думает о часах, и ему будет приятно поговорить?
– Ему не будет приятно. Ему будет странно, что какой-то психопат звонит в одиннадцать вечера и спрашивает про маятник.
– Но мне же нужно для книги!
– Ему плевать на твою книгу. Ложись спать. Завтра позвонишь.
Я лег спать. Пролежал десять минут, глядя в потолок и представляя, как мой маньяк-часовщик совершает первую ошибку, потому что автор не знает элементарных вещей. Я сел на кровати. Я взял телефон. Я нажал на кнопку вызова.
– Алло? – раздался сонный голос.
– Здравствуйте, это вас беспокоит писатель, который приносил вам часы полгода назад, извините за поздний звонок, но у меня вопрос на миллион: зачем часам маятник?
На том конце провода молчали. Я слышал дыхание. И тиканье. Кажется, у него в квартире тоже были часы.
– Сынок, – сказал, наконец, часовщик. Голос у него был не злой, а скорее усталый. Как у человека, который привык к странным вопросам, но всё равно каждый раз удивляется. – Ты пьян?
– Нет, – честно ответил я. – Я абсолютно трезв. Я просто пишу книгу про часовщика. И я понял, что не понимаю самой базы. Зачем маятник?
Он вздохнул. Долго, протяжно. Я услышал, как он, наверное, сел на кровати или налил себе воды. Потом он сказал:
– Маятник, сынок, нужен для того, чтобы часы отмеряли равные промежутки времени. Он качается с определенной периодичностью, которая зависит от его длины. Через маятник работает анкерный механизм, который регулирует вращение колес. Без маятника механические часы – просто куча железа, которое будет бешено крутиться, пока не сломается. Понял?
– Э-э-э... не совсем, – признался я. – А если проще? Для совсем тупых писателей?
Он снова вздохнул. Мне показалось, что я слышу, как он качает головой.
– Представь, что ты бежишь. Если ты просто бежишь, не отмеряя шаги, ты быстро выдохнешься и упадешь. А маятник – это твой шагомер. Он задает ритм. Он говорит механизму: «Стоп, не спеши, делай, как я». Без маятника механизм сойдет с ума. С маятником – работает как часы. Буквально.
– А-а-а! – сказал я, чувствуя, как в голове загорается лампочка. – То есть маятник – это такой метроном?
– Типа того. Только он не просто отмеряет ритм, он еще и энергию передает. Но тебе, писателю, этого хватит, я надеюсь.
– Спасибо огромное! – закричал я. – Вы меня спасли! Я вам должен!
– Ты мне должен не звонить в половине двенадцатого ночи, – сказал часовщик и повесил трубку.
Я лег спать с чувством выполненного долга. И с четким пониманием: я только что прошел собеседование на должность человека, который знает, зачем часам маятник. Собеседование я провалил, но зато получил ответ.
На следующее утро я отправил часовщику коробку конфет с запиской: «Спасибо за ликбез. Ваш маятник теперь будет жить в веках. В моей книге». Он не ответил. Надеюсь, он не умер от инфаркта, когда я позвонил. Если вы читаете эту книгу, уважаемый часовщик с соседней улицы, – простите меня. И спасибо.
Техника «Что бы спросил пятилетний ребенок?» или как я подружился со своей внутренней тупостью
Та ночь с маятником стала для меня откровением. Я понял, что у меня есть проблема, которую я раньше не замечал. Я не умею задавать вопросы. Точнее, я умею задавать вопросы, но не те. Я задаю сложные, витиеватые, наукообразные вопросы, за которыми пытаюсь спрятать свое незнание. Вместо того чтобы честно сказать: «Я ничего не понимаю в часах, объясните мне, как пятилетнему», я лезу в дебри терминов, которые звучат умно, но ничего не значат.
Вот как я обычно формулировал вопросы до того, как часовщик надо мной поиздевался (законно, кстати):
«Каков принцип взаимодействия анкерного механизма и маятниковой системы в контексте обеспечения изохронности колебаний?» (вместо «Как часы вообще работают?»)
«Какие конструктивные особенности напольных часов середины XIX века влияют на их хронометрическую точность?» (вместо «Почему старые часы отстают?»)
«Какова роль балансового регулятора в компенсации температурных деформаций спирали?» (вместо «А что делать, если часы спешат в жару?»)
Смотрите, как это работает? Я пишу красивый, длинный, почти научный вопрос. Я чувствую себя умным. Мой собеседник (если он не специалист) тоже чувствует себя умным, потому что понимает каждое пятое слово. Но на самом деле мы оба не понимаем, о чем речь. Я маскирую незнание заумными оборотами. Собеседник кивает, чтобы не показаться дураком. И в итоге я получаю ответ, который тоже заумный и непонятный, потому что специалист (если он настоящий специалист) начнет отвечать на том же языке, а я снова ничего не пойму.
Это порочный круг. И он ведет прямиком к «ле бри ве» и подводной лодке с зажигалкой.
Решение пришло неожиданно. Я сидел в гостях у своих друзей, у которых есть маленький сын. Пацану было года четыре. Он подошел ко мне, ткнул пальцем в мои наручные часы (которые, напомню, чинил тот самый часовщик) и спросил:
– Дядя, а почему это тикает?
Я открыл рот, чтобы ответить что-то умное про кварцевый генератор и батарейку, но потом подумал: «А действительно, почему это тикает? Я же сам не знаю ответа на этот вопрос! Я знаю, что есть какая-то электроника, но почему именно тикает, а не, скажем, пикает или жужжит?»
Я посмотрел на ребенка. Ребенок смотрел на меня. В его глазах не было насмешки. Не было желания меня подловить или уличить в некомпетентности. В его глазах было искреннее, чистое, незамутненное ЛЮБОПЫТСТВО. Ему было просто интересно. Он не боялся показаться глупым. Он был глупым. В хорошем смысле. Он был пустым листом, и он хотел, чтобы я этот лист заполнил.
Я задумался. Потом сказал:
– Знаешь, маленький друг, я не знаю.
– А почему? – не унимался он.
– Потому что я тупой, – честно ответил я.
Ребенок ушел к себе в комнату играть в машинки, а я остался сидеть с чувством, что только что прозрел. Вот оно! Вот тот самый уровень, на котором нужно задавать вопросы! Не на уровне диссертации по часовому делу, а на уровне четырехлетнего ребенка, который просто хочет понять, почему тикает.
С того дня я ввел для себя правило, которое назвал «Техникой пятилетнего ребенка» (или, как я её иногда называю в минуты отчаяния, «Техникой окончательного отказа от гордости»).
Суть техники: прежде чем открыть Гугл, позвонить эксперту или залезть в архив, я сажусь и записываю все вопросы, которые мог бы задать пятилетний ребенок, если бы ему вдруг стало интересно то, о чем я пишу.
Пример для моей истории с часовщиком:
«Что такое часы?» (кажется, что знаю, но давайте честно, часы – это прибор для измерения времени, а что такое «измерение времени» и почему оно работает именно так?)
«Почему они тикают?»
«Зачем нужна стрелка? Их же три, зачем три?»
«Почему круг, а не квадрат?»
«А почему одни часы спешат, а другие отстают?»
«Что такое маятник и зачем он качается?»
«А если маятник остановится, часы сломаются или просто показывать неправильно будут?»
«Почему в старых часах нужно заводить ключиком, а в новых нет?»
«А внутри часов живут маленькие человечки, которые стрелки двигают?» (этот вопрос, кстати, не такой дурацкий, как кажется – в средневековых часах действительно были механические фигурки, которые что-то делали).
Когда я записал эти вопросы, я понял, что на 90% из них я не могу ответить. Абсолютно. Честно. Я взрослый мужчина с двумя высшими образованиями (гуманитарными, прости господи), и я не знаю, почему часы тикают. Стыдно? Да. Но этот стыд – тот самый, который надо прожить, переварить и превратить в топливо для исследования.
Я пошел с этими вопросами к тому же часовщику (но на этот раз днем и с конфетами). Он выслушал меня, покачал головой и сказал:
– Ты, парень, странный. Но вопросы задаешь правильные. 90% моих клиентов не знают ответов на эти вопросы. Но они и не хотят знать. Им лишь бы часы шли. А ты хочешь знать. Это хорошо.
И он рассказал мне всё. Про маятник, про анкер, про баланс, про спираль. Он рассказывал так, будто я действительно пятилетний. Он показывал на пальцах. Он рисовал схемы на салфетках. Он ругался, когда я тупил, и хвалил, когда я понимал. Через два часа я вышел из его мастерской с записной книжкой, исписанной от корки до корки, и с чувством, что я – гений часового дела.
Потом, конечно, пришел домой, попытался перечитать свои записи и понял, что половину не помню, а другую половину неправильно понял. Но основа – то, что действительно нужно для книги – осела. Я понял, как работают часы. Я понял, зачем маятник. Я понял, почему мой маньяк-часовщик мог бы сойти с ума от неправильно отрегулированного механизма.
И все это – благодаря отказу от ложной гордости и готовности спросить «А почему оно тикает?».
Практическое занятие: учимся задавать детские вопросы (и не краснеть при этом)
Давайте я покажу вам, как работает эта техника на конкретном примере из моей жизни. Не из прошлого, а из совсем недавнего. Потому что я учусь до сих пор и продолжаю совершать ошибки, просто теперь я их быстрее замечаю.
Недавно я задумал написать рассказ о пилоте истребителя. Не хочу вдаваться в подробности сюжета (еще не дописал, боюсь сглазить), но там есть сцена, где герой катапультируется из самолета на сверхзвуковой скорости.
Я, наивный, думал: «Ну что там сложного? Нажал на рычаг – и тебя выстрелило вверх, парашют раскрылся, приземлился. Пиши – не хочу».
Но потом я вспомнил про технику пятилетнего ребенка. Я сел и задал себе вопросы (уже не стесняясь, уже зная, что это единственный способ не облажаться):
Что такое катапульта в самолете? (Ну, кресло, которое выстреливает. А как именно? Порохом? Пневматикой? Ракетным двигателем?)
На какой высоте можно катапультироваться, а на какой – уже бесполезно?
Что происходит с телом человека при катапультировании на сверхзвуковой скорости? (Спойлер: ничего хорошего. Очень ничего хорошего. Я потом плакал, когда читал.)
А парашют раскрывается сразу или с задержкой?
Что чувствует пилот в момент катапультирования? (Боль? Страх? Облегчение? Желание больше никогда не летать?)
Можно ли катапультироваться вверх ногами? (Самолет же может быть перевернут!)
А если катапультироваться под водой? (Самолет упал в океан, например. Есть шанс?)
Почему катапульту не ставят в пассажирские самолеты? (Этот вопрос, кстати, привел меня к целому исследованию на тему «почему пассажиры умрут, даже если у них будет индивидуальное кресло-катапульта», и это оказалось адски интересно).
Я записал эти вопросы. Потом добавил еще десять, которые пришли в голову по ходу. Потом еще пять, потому что одно цеплялось за другое. В итоге у меня был список из 23 вопросов, на которые я не знал ответов. Но теперь я хотя бы знал, чего именно я не знаю. А это, поверьте, полдела.
Дальше я пошел к эксперту. Нашел на форуме авиаторов (да, есть и такие) человека, который согласился со мной поговорить. Бывший военный летчик, полковник в отставке, с лицом, которое повидало столько, что ему уже ничего не страшно, даже тупые вопросы писателя.
– Полковник, – сказал я, делая честные глаза. – Я ничего не понимаю в катапультировании. Объясните мне, как пятилетнему. Вот у меня есть список вопросов. Самых дурацких. Можно я буду задавать?