О козлах и баранах с любовью…

Наш Валагуцкий – фронтовой военврач и орденоносец, завёл козочку Мусю не ради пасторальных впечатлений. После войны люди жили бедно, скученно и кожные болезни цвели махровым цветом. Болели целыми семьями, необходимо было полноценное питание, а где его взять? И несчастный стакан козьего парного молока являлся тем самым витаминным напитком, который помогал ребёнку восстановиться. Сейчас ругают «Хрущёвки». И напрасно! Крохотные отдельные квартиры резко снизили смертность. Люди стали меньше болеть – и кожными болезнями в первую очередь.

Козочка Мусечка была обласкана ветеринаром по всем правилам ветеринарного искусства. Её белая шёрстка блестела на солнце, розовая ленточка мило выделялась на Мусечкиной шейке, а колокольчик, подвешенный под самой бородкой, мелодично позвякивал.

Мусечка была благородным животным! Она давала прекрасное молочко в больших козьих количествах. За что её невзлюбил барашек Гоша – это только ему известно. Завидовал, наверное. Мусечку баран невзлюбил, зато очень полюбил наши кабинеты. Гоша с разбегу влетал через окно, располагался на столе и влюблённо смотрел на пациента. Особенно ему нравились молодые, красивые женщины.

– Б-э-э! – здоровался Гоша с дамами. Для своих пиратских налётов невоспитанный баран выбрал три кабинета. Прежде всего – мой. Следующим шёл кабинет Валагуцкого. И замыкал счёт – детский кабинет. Справедливости ради надо сказать, что детский дерматолог – армяночка Гаяна Арташесовна, была бараньим нашествиям рада. Дети приходили в восторг при виде Гошки, забывали про неприятные соскобы и прочие «гадости» и давали возможность Гаяна грамотно провести приём. Я же не знала куда деваться от нахала барана. Пробовала собственноручно отправлять его в сад – не тут-то было! Пробовала закрывать окно – разбивал. Уговаривала – не слушал! Гошка до бесчувствия любил конфеты «Петушок» и «Красная Шапочка». Я бросала конфеты вглубь сада – «чудо – животное» их пожирало и возвращалось в мой кабинет!

Вёл себя бараний хахаль абсолютно непотребно – забирался к пациентке на колени, смотрел на неё нагло блестящими глазами и сопел…! Что женщины должны были думать?! Выход нашла Гаянэ. Гаячка предложила вести наши приёмы в одно и то же время и Гошка стал соблюдать очерёдность! И всё-таки я выжила негодника. На всю свою полставочную зарплату купила «Красную Шапочку» и «Петушок», а Гаянэ Арташесовна щедро раздавала конфеты своим пациентам и Гошке. И сладкоежка барашек оставил моих дам в покое. В последствии Гаячка долгие годы вспоминала «баранье» лето и божилась, что более продуктивных приёмов у неё никогда не было.

Наш КВД работал в три смены – с восьми утра и до десяти вечера. Такой график устраивал и пациентов, и врачей. У нас был замечательный главврач. Дурацкие законы для него не были писаны и я с удовольствием ему подчинялась! Андрей Павлович приходил на работу к половине восьмого утра и раньше половины одиннадцатого вечера не уходил. Порядок в диспансере поддерживался идеальный, а профессиональным знаниям мох коллег можно было позавидовать. В последствии я узнала, что всё венерологическое отделение – это бывшие студенты и сослуживцы Валагуцкого. А наша тётя Фрося – просто герой! Она всю войну служила санитаркой и при бомбёжке закрыла собой Андрея Павловича. Была тяжело ранена осколком и Андрей Павлович обязан Ефросинье Ивановне жизнью. После войны тётя Фрося долго болела и наш Валагуцкий целый год оплачивал её проживание в Ялте.

Подумать только, такого человека, как наш главврач, бессовестно изводил наглый Гошка! Гошке очень нравились пятиминутки, особенно когда главврач кого-то отчитывал. Бесстыжий баран стоял на столе и не сводил глаз с провинившегося. Как правило, Гошка соглашался с замечаниями Валагуцкого и подтверждал своё согласие неизменным «Бэ–э–э». Бывало и наоборот. Баран категорически был против, всем корпусом разворачивался к Андрею Павловичу и его «Бэ –э–э» звучало укоризненно. (к ехидной радости провинившегося.)

В дверях появлялась тётя Фрося.

– Чисто дети, – ворчала старуха. – И–их, супастат чёрьнинькый! – Ласково говорила тётя Фрося барашку. – Пайдём, што ли, палы мыть.

– Спасибо, Ефросинья Ивановна, – с чувством благодарил Валагуцкий.

Балагур Вениамин Валерьевич прозвал наш КВД Малым театром. И надо же было мне спросить: – почему не Большой?

Глаза Вениамина загорелись алчным огнём.

– Отчего же не Большой, Наталья Григорьевна. Можно и Большой. Конечно – конечно! Простите меня, виноват! Не сообразил. Гаячка два дня, как болеет и Гошка опять посещал Ваш кабинет?

– Да, – обречённо подтвердила я.

– И прекрасно, Наталья Григорьевна. И прекрасно! Поганец вазу с цветами разбил, пациентку напугал? Вам ничего не остаётся, доктор, как превратить свои приёмы в спектакль: лужа – озеро; дамы – пациентки – утопленницы; Ваш козёл – и так ясно, – чёрный лебедь; а Вы, Наталья Григорьевна, Лебедь белая, аж белоснежная!

– Вениамин Валерьевич, – прошипела я, – между прочим, я умею кусаться, как собака Баскервилей!

Вениамин откровенно ржал.

– Не обижайтесь, Наталья Григорьевна. Я просто завидую. Почему козлу можно присутствовать, а мне нет?!

– Да не козёл он, барашек! А впрочем, ведёт он себя, как последний козёл! Кстати, Вениамин Валерьевич, у Вас большой опыт общения с этой категорией граждан. Явите Божескую милость, усмирите Гошку.

– Как же я смогу Вам помочь, бесценная Наталья Григорьевна? Ваш козёл – виноват, барашек, абсолютно здоров, а ко мне на приём всё больше болезные приходят.

В коридор вышел Валагуцкий. Оказывается, мы стояли под его дверью. Что называется, нашли место!

– Коллеги, я ещё раз настоятельно прошу – не обсуждать пациентов!

– Простите, Андрей Павлович. Я исправлюсь – кисло извинилась я. Вениамин молчал, давясь смехом.

– Вениамин Валерьевич, зайдите ко мне в кабинет! Грешна, мне интересно было, что Валагуцкий скажет Вениамину и я осталась под дверью.

– Вениамин, это на какой приём тебе попасть хочется?

– Да шучу я, Андрей.

– А ты не шути. Тем более с молодыми женщинами. А если Наталья тебя буквально поймёт?

– Это бы хорошо-о, – заржал Вениамин. – Глядишь, на приём пригласит!

– Уйди, Вениамин! Косая сажень в плечах, а всё повзрослеть не можешь!

В конце коридора раздался возмущённый крик тёти Фроси. Бессовестный Гошка нашёл ведро с яблоками и сожрал половину!

«Баранье лето» наконец-то подошло к концу. Приехал свояк Егорка и тётя Фрося стала продавать ему Гошу. Сад мгновенно заполнился пациентами и врачами. Какой уж тут приём! Образовались две команды: Гаянэ Арташесовна и её маленькие пациенты были категорически против расставания с Гошкой. Все остальные, особенно главврач и я, спали и видели, как бы избавиться от наглого подарка.

Между тем, тётя Фрося объявила цену. Егор Егорович – так звали свояка – закатил глаза и вдарился в кликушество.

– Ты што, Фроська! Криста на тибе нету! Скатина лядашшая, ить ана и по дороги здохнуть магёть.

– И-их – не осталась в долгу тётя Фрося. – Глаза сваи бизстыжия паширши аткрой, Егорка! Баран на тучных кармах фсю лету жил. Тибе твая Ольга такех харьчей ни даёть, каки животныя пытрибляла! Бирёшь, али как?

– Да ни знаю я, тётинька – ломался Егор. – Абмазгавать нады.

– Ни хошь – ни бири! – Вдруг заявила тётя Фрося. – Свату прадам. У яво три афцы и все ялывы. Баран – призвадитиль к месту и будить.

Егор заволновался.

– Ты, тётка, што? Я фсю лету ажидал, а ты свату хошь пасабить? Ни гожа так-та!

– Тады бири, Егор. Ни прагадаишь. Баран маладой.

– Слышь, Ефросинья, ить яво на шляху карьмить нады. Карма ба патбросить.

– Сколько стоят корма, Егор Егорович? – Не выдержал Валагуцкий.

– Десить гривин – опередила Егора тётя Фрося.

– Ефросинья Ивановна, учтите это при взаиморассчётах .

– Ни сумливайси, Палыч!

На радостях я купила детям Егора килограмм конфет и довольный мужик стал собираться в дорогу.

Я чувствовала себя ответственной за судьбу барашка и честно говоря, боялась, что Егорка его зарежет и пустит на мясо.

– Егор Егорович, – вежливо обратилась я к мужику. – А что Вы будете делать с нашим Гошей?

– Как што? Знамо дело, призвадитилим будить. Я слегка оторопела.

– А что он может производить? Он же баран.

Егор уставился на меня непонимающим взглядом.

– Мужики, девка, што призводють?

Я вспомнила политэкономию.

– Смотря где, Егор Егорович, мужчины работают. Не каждый мужчина производит материальные ценности.

Егор смотрел на меня не моргая.

– Ты, девка, мужния жана, али как?

– Я замужем, а при чём здесь это?

– У тибя дитишкоф скольки будить?

– Сын у меня, Егор Егорович.

– Твой мужик, девка, и исьть тот самый призвадитиль. Чиво-та он плоха стараица, ежили у тибя адно дитё.

До меня дошло. Я с ужасом посмотрела на своих коллег. Женщины вели себя вполне пристойно. Даже не улыбались. Не улыбались и мужчины. Они молча плакали. Володя Яшинский утробно всхлипывал, а Вениамин ласково обнимал антоновку, сосредоточенно ковыряя кору… Мне хотелось провалиться сквозь землю! На помощь пришла тётя Фрося.

– Чиво пристал к женщини – укоряла она Егора. – А ежили ана гаратская. Ты, к придмеру, што значить дирьматит знаишь?

– Чиво? – удивился мужик.

– Вота и «чиво», а ана знаить и такех, как ты, лечить. А што ты, Егор, магёшь? Призвадить? Ить ента нау-ука!

– Да я што – засмущался Егор. Девка ана харошия, маим дитям канхетки купила. Щикалатныи.

Егор и Гоша уехали и я точно знаю, что Андрей Павлович экстренно собрал у себя в кабинете весь мужской состав диспансера, пригласил даже приходящего рабочего дядю Колю. Что он им там говорил – я могу всего лишь догадываться, но надо мной никто не подшучивал и только у Вениамина при встрече в глазах прыгали черти. Я не обижалась. Сама виновата! Между прочим, за Гошку тётя Фрося выручила очень приличные деньги. Как говорил нам Валагуцкий, он не помнит случая, чтобы на нужды КВД выделялись такие суммы. На общем собрании мы решили так: часть денег пойдёт на ремонт. Косметические ремонты в диспансере собственными силами делались каждое лето. Хотелось поменять сантехнику – а это стоило денег. С предложением неожиданно выступил приходящий рабочий Николай Васильевич.

– Ежили стекло и пиламатирьял купишь, Палыч, я бисплатна парьник сработыю. Фроська ягыду-клубнику дитям взрастить…

Наш Валагуцкий таким предложением был тронут до глубины души. Подсчитали. Парник обходился недорого, а польза огромная! Хозяйственная тётя Фрося подлила масла в огонь.

– Ежили Микалай парьник caздасть, можна акрест ягыды агурцы садить. Рядышкым ане харашо-о зреють!

Настроение у всех было отличное. На оставшиеся деньги можно купить лекарства, перевязочный материал для процедурных. Да мало ли что ещё можно было купить!?

– Андрей Павлович, а можно мне немножко ягод брать для увлажняющих масок пациенткам? И огурчики тоже.

– Сю-сю-сю – не удержался Вениамин. – Точно! Лебедь белая!

– Не завидуйте, Вениамин Валерьевич. Приходите, я Вам тоже маску сделаю. Похорошеете. Вениамин смутился.

– Лучше мне, Наталья Григорьевна, я с удовольствием! – Повернулась в мою сторону молоденькая лаборантка Сонечка.

– Вам-то зачем, Сонечка? Вы и так красивы, а Вениамину Валерьевичу пора воспользоваться услугами косметолога. Морщинки разгладим, цвет лица восстановим… Пожалуй, запишу я Вас, Вениамин Валерьевич, в «Чародейку».

– Это что ещё за «Чародейка?» – С опаской спросил Вениамин.

– Салон красоты – елейно пояснила я. –Там причёски наимоднейшие делают. Помолодеете на двадцать лет!

– И в призвадитили – добавил кто-то из мужчин.

Первым засмеялся Вениамин. – Сдаюсь, Ваша взяла!

В каждой бочке мёда обязательно есть ложечка дёгтя. Эту самую ложечку дёгтя я и получила ровно через пять минут после собрания.

Как обычно в пятницу, в шесть вечера, я начала приём. В кабинет вбежала молодая женщина. Была она почему-то без блузки. Её лицо и открытые плечи покрывали отвратительные масляные пятна. Она не могла ничего сказать, только хватала ртом воздух. Десятым чувством я поняла, что промедление невозможно. Я должна сама догадаться, что случилось. И догадалась! На шее у женщины разглядела несколько крохотных капелек крови. Нагнулась… Как хорошо, что я близорукая! Около капель поблёскивали тончайшие осколки стекла. Всё ясно. Разорвалась колба в химлаборатории. Надо извлечь стёкла… Иначе нагноение и ещё неизвестно, чем всё это закончится.

Совсем не обязательно нагноение – пронеслось в голове. Обязательно! Не обязательн! Время дорого. Минуту подумала. Налила на руки спирт и тёрла ладони до тех пор, пока они не стали вишнёвыми. Осторожно приложила горячие ладони к лицу женщины… Ура! Плёнка снимается!

Минут тридцать я снимала эту чёртову плёнку, извела весь спирт. Кровь стёрлась, но остатки жира бугорками застыли на осколках. – Теперь самое главное– извлечь. Правая рука неделю как из бинтов – растяжение. Движения будут неточными. У кого зрение стопроцентное? Вениамин! Я буду растягивать кожу – у меня тонкие пальцы, а Вениамин извлечёт осколки. Пинцеты есть. Немецкие. Я сама их покупала… Всё прекрасно! Справимся. Обращаюсь к женщине:

– Вы посидите одна, не двигайтесь. Я приглашу хирурга. Не нервничайте. Мы справимся.

Женщина заплакала.

– Не плакать! – гаркнула я. – Смоете следы и Вам уже никто не поможет.

Влетела в кабинет к Вениамину, оттолкнула полуголого мужика. Вениамину: – Бегом ко мне. Вениамин – мне: – Понял. Пациенту: – Извините, оденьтесь и ждите.

Пока бежали по коридору – коротко рассказала.

– Пинцеты есть? – только и спросил Вениамин.

– Да, немецкие.

– Молодец, Лебедь белая.

– Укушу!

– Молчу – молчу, не обижайся.

Мы закончили работу ровно в двенадцать ночи.

Вениамин Валерьевич устало бросил:

– Обработай ранки.

– Сделаю, Вениамин Валерьевич. Спасибо Вам.

– Всегда пожалуйста. А пинцеты у Вас замечательные, Наталья Григорьевна. Может, подарите один-другой?

– Подарю, у меня их три комплекта.

– Молодец, Лебедь белая!

– Вениами-ин Валерьевич!

Я вдруг вспомнила: – а Ваш пациент? Он что, до сих пор ждёт?

– Ёксель-моксель! Я и забыл.

– Будет возмущаться – пригласите меня, Вениамин Валерьевич.

– А что, приглашу!

Пациент не возмущался. Он нашёл у Вениамина спирт, за окном висели яблочки – чем не закуска?

Кушетка в кабинете имелась, можно и отдохнуть…

Ну и контингент!

На следующий день я отправилась к главному клянчить спирт. Было третье сентября и до конца месяца мне ничего не причиталось. В кабинете у Валагуцкого сидел Вениамин. Тоже за спиртом явился.

– Не подпишу! – Гремел Валагуцкий. – Спирт у них льётся рекой! Пациент, видишь ли, выпил! Ты ему ещё и закуску купи!

– Он яблочком закусил – не к месту ляпнула я.

Главный уставился на меня.

– Детский сад, ей Богу. Хорошо хоть не ясли. А впрочем, Вы оба молодцы. Давайте, подпишу. Сколько просите? Многовато, Наталья Григорьевна. Можно и просто руки мылом вымыть.

– Андрей Павлович, не было бы у меня вчера спирта и как бы я плёнку сняла?

– Резонно – резонно, пробормотал Валагуцкий, подписывая бумагу. – Получите.

Мы с Вениамином быстренько выкатились за дверь, оба счастливые.

– Вениамин Валерьевич, я Вам спирта немножко отолью. Вам нужнее.

– Вот за это спасибо, Ле … Виноват! Наталья Григорьевна. Вы челове-ек!

Вслед за «бараньим летом» в Москву пришла золотая осень. Погода стояла прекрасная, пациентки и того лучше! Были и интересные случаи, чему я искренне радовалась. Без нудных дождей и слякоти в декабре выпал снег, затрещали морозы и Москва стала готовиться к Новому Году.

Тридцатое декабря. Мой последний приём в этом году. В открытую форточку залетают снежинки – крупные, ажурные… Кружатся в воздухе и падают мне на стол. Из комнаты отдыха доносится треск поленьев – топится печка. В моём кабинете стоит маленькая ёлочка – натуральная, с запахом смолы… Сказка, а не работа! Андрей Павлович выдал нам премию. Небольшую, но всё-равно кстати. Побалую маму и сыночка. Они у меня умнички.

Открылась дверь. Я подняла голову. В кабинет вошло нечто в женской одежде. Лица не было – коричневая маска. Ожог? Но чем? Рукой указала на стул. На меня смотрели несчастные девчоночьи глаза. Говорить девочка не могла – да и не стоило. Струп нужно беречь. Положила перед девочкой лист бумаги и ручку. – Пишите, что случилось?

А случилось следующее. Окончила девочка в глубинке десять классов и подалась в Москву за счастьем. Устроилась на стройку крановщицей. Работа не из лёгких, но деньги платят хорошие, место дали в общежитии. Жить можно. Освоилась. По воскресеньям стала ездить в центр, на самую Красную Площадь! А там… такая жизнь! Иностранцы. Девушки модные, красивые. Лица гладкие, брови щипаные, волосы – гривой или короткие – и взяться-то не за что! И стало казаться девочке, что уж очень она некрасивая. Всё лицо в веснушках! Думала – думала, что делать, да и решила у какой – нибудь красавицы спросить. Покойная мама всегда учила: «Людей не бойся, доченька. Попроси добром, они завсегда помогут». Пришла пятница, поехала девочка на Красную Площадь, подошла к красивой девушке и спросила, как ей от веснушек избавиться.

– А ты йодом намажься на ночь – все твои веснушки и отпадут, – хохотнула девица.

Так и сделала девочка. Щипало, но она терпела. А утром посмотрела на себя в зеркало и испугалась!

– А как Вы меня нашли? – удивилась я. – Вы пишите, Вам нельзя говорить. Оказывается, у девочки в соседней с КВД «башне» жила односельчанка. К ней она и поехала.

– Она к Вам ходит, – писала девочка.

– Как Вас зовут?

– Наташа.

– Тёзка, значит. Вот что, Наталья. Лицо Ваше всю жизнь таким не будет. А я постараюсь сделать так, чтобы и следа не осталось. Глаза девочки наполнились слезами.

– Не плачь! То, что у тебя на лице – называется струп. Его надо беречь. Придёт время, он сам сползёт. А сейчас, Наташенька, струп служит защитой для новой кожи, которая обязательно нарастёт. Поняла?

Девочка моргнула.

– Давайте, Наташа, я Вам измерю давление и температуру. Пожалуйста, сидите смирно, не гримасничайте.

Температура повышена, давление низкое – надо было принимать меры.

– Наташа, напишите, Вам больно?

– Вчера было большее – прочитала я.

Хорошо, скорее всего поверхностный ожог.

– Я буду задавать Вам вопросы, а Вы в ответ моргайте. «Да» – один раз; «Нет» – два раза.

И я начала опрос:

– Вы всё лицо мазали равномерно или какие-то участки мазали два-три раза?; Равномерно?

Девочка моргнула один раз.

Уже хорошо, – мысленно обрадовалась я.

– Мазали кисточкой для рисования?

Опять ответ «Да».

– Какое количество йода использовали? Столовую ложку? – Девочка не моргала. – Чайную? – моргнула один раз.

Поверхностный ожог, максимум несколько пузырей – с облегчением подумала я. Всё остальное испуг. Вылечу!

– Наташа, лицо «горит» сильно? Вам больно?

Моргнула два раза.

– Совсем не больно? – Показала кончик пальца.

– Вас тошнит? Что-то болит? – моргнула один раз.

Что же ты наделала, глупышка? Недели две я с тобой провожусь. И всю жизнь, тебе, девочка мазаться защитными кремами. Ладно. Это потом.

– Наташа, я дам Вам несколько таблеток. Вы осторожно положите их в рот и запейте водой из поильничка. Не пролейте на подбородок. Сидите спокойно. Думайте о хорошем. Я скоро вернусь.

Добежала до ординаторской. Валагуцкого не было. Владимир Владимирович Яшинский что-то писал в карте.

– Владимир Владимирович, мне Валагуцкий нужен. Он где?

– В Минздрав уехал. Должен уже быть. А что случилось?

– У меня ожоговая. Восемнадцать лет. Ожог лица. Три ладони.

– Чем сожгла..?

– А…? Ах, да! Извините. Йодом, веснушки сводила.

– Степень?

– Поверхностный, Владимир Владимирович.

Надо противостолбнячную ввести – у меня нет. И я бы не хотела отпускать её куда-либо.

?! – глаза у Яшинского округлились.

– Понимаете, Владимир Владимирович, через двое суток девочка будет испытывать сильнейший зуд. И если она сдерёт струп – могут остаться шрамы. Девочке восемнадцать. Надо бы сохранить кожу. Достаточно того, что прямые лучи ей на всю жизнь заказаны! У меня есть знакомый – очень хороший доктор в ожоговом. Я его попрошу, он будет приезжать консультировать. Мой кабинет с отдельным входом. Его надо превратить в палату. Еду я из дома буду приносить и по ночам около неё дежурить. На всё про всё уйдёт десять дней, не больше. Какие-то десять дней – и у девочки не будет шрамов. Со стерильностью тётя Фрося поможет. Сейчас мороз, оттепель не предвидится. Заживление пойдёт нормально. Яшинский обхватил голову руками.

– Наталья Григорьевна, это невозможно! Хотя большая доля истины в Ваших словах есть.

– Приедет Валагуцкий, скажите мне, пожалуйста, Владимир Владимирович.

– Обязательно. Возвращайтесь к пациентке. Шла в кабинет и думала: как я её кормить буду? С ложечки, конечно. Жидкой кашей, сладким чаем – ничего, справлюсь. Попозже позвоню Виктору. Пусть проконсультирует. Отстою я девочку. Её даже и навещать некому. И мне не разорваться. Да, а где мне приёмы вести? Мою регистратуру превратить в кабинет, а регистратуру и гардеробную объединить… Извинюсь перед пациентками, они у меня интеллигентные. Обойдутся без вопросов. Да и пациенток сейчас мало. Все разъехались.

Девочка дремала в кресле. Лицо заметно стянуло.

Всё-таки придётся наносить мази, но без повязок! Открытым способом. И необходима противостолбнячная!

Пока я кипятила воду и готовила мази, появились Валагуцкий, Яшинский и Снегирёв – Снегирёк, – так мы прозвали Вениамина Валерьевича за яркий цвет лица. Все трое были очень серьёзны. Осмотрели девочку, помолчали.

– Наталья Григорьевна, Вы можете обеспечить каждодневную консультацию специалиста из ожогового? – Обратился ко мне Валагуцкий.

– Да, Андрей Павлович. Я бы хотела позвонить Виктору Сергеевичу в Вашем присутствии и договориться. И нужна противостолбнячная сыворотка. Время идёт.

– У меня есть. Я могу ввести, – неожиданно предложил Вениамин Валерьевич.

– Давай, Вениамин, а мы пойдём договариваться с Евсеенко.

– Вы знаете Виктора Сергеевича? – Удивилась я.

– Кто ж его не знает? – Пробормотал Валагуцкий. – Сосед мой. Заливает нас каждый год.

Консультации Евсеенко были для меня бесценными. Теоретически всё складывалось замечательно. А практически? Привязывать руки Наташи к кровати? Фиксировать голову? Это не выход! Днём девочка вела себя замечательно. Ей разрешалось ходить, лекарства она принимала аккуратно – да практически ей можно было всё! Главное, не чесать лицо и девушка это понимала. К вечеру зуд усиливался. Я ночи напролёт просиживала на краю кровати и не спускала с Наташи глаз. Так долго продолжаться не могло. Я стала бояться ночных дежурств.

А если не услежу? И что тогда? А тогда всё насмарку, доктор. И девочка останется уродом. Из-за Вас, драгоценная Наталья Григорьевна! Первым заменил меня Валагуцкий. Я добралась до ординаторской и проспала семь часов. Какая роскошь!

Мы дежурили по очереди – я, Валагуцкий, Яшинский и Снегирёв.

– Вениамин Валерьевич, только не смешите Наташу – умоляла я. – Лучше меня дразните!

– Не волнуйтесь, доктор. Болезная облезет и я весь к Вашим услугам. Готов удовлетворить!

– Вениамин! – Осаживал Валагуцкий.

– Молчу – молчу … смеялся глазами Снегирёк.

«Болезная» «облезла» на десятые сутки. Дежурила я. Струп отделился от лица и вид у девочки был жуткий. Я позвонила Евсеенко – мы так договаривались. Виктор Сергеевич приехал и осторожно стал освобождать Наташу от маски. Именно освобождать. Я нервничала: «Я не отдала девочку в стационар! Я не специалист, я никогда не работала в ожоговых отделениях! А если я сделала что-то не так и девочка…»

– Всё, Наталья Григорьевна, – услышала я голос Виктора.

И что у нас получилось? Лицо у Наташи было красным, кожа очень тонкой. Да тут работы непочатый край – мелькнуло у меня в голове.

– Что скажешь, Виктор?

– Наташ, по- моему хорошо. Возле ушей могут остаться пятна. Посмотри, видишь, волдыри были.

– Сниму, Виктор. Спасибо. Я бы без тебя не смогла.

– Да смогла бы, Наташ.

– А кожа не очень красная, как ты считаешь?

– Нормально, завтра будет бледнее. Главное, на мороз не выходить.

– Какой мороз? Дней десять ещё буду наблюдать. Да, Виктор, влажность в помещении нормальная? А температура?

– Всё нормально.

– Я тебе позвоню, если что.

– Да ты про меня через пять дней забудешь, доктор – улыбался Виктор.

– За – чем…? Многозначительно спросила я.

– Ах, да! Не дай Бог, пальчик обожжёшь. Шрамик останется…

– И не говорите, Виктор Сергеевич! Пальчиком работать надо. Так что, Вы уж не исчезайте, не забывайте несчастного косметолога.