Полярные конвои

– Подать носовой!

Пришвартовались. Эриксон, переводя ручку на «стоп-машина», повернулся к Локкарту:

– Старпом.

– Сэр?

– Будет много просьб о внеочередных увольнительных. Вы отложите очередные, дайте увольнительные тем, у кого на берегу семья.

– Есть, сэр.

– Закрепить швартовы!

Желающих позвонить оказалось много: у единственной телефонной будки выстроилась молчаливая очередь. Эриксон немного поговорил с женой. Голос ее дрожал, но капитан был рад тому, что она жива… Ферраби, квартира которого находилась на окраине города, тоже повезло. Подошла очередь Тэллоу, но в трубке долго раздавался длинный гудок, обозначающий, что линия повреждена. Старшина возвратился на борт и стал торопливо собираться.

– Я бы хотел пойти с тобой, Боб, – нерешительно сказал Уоттс.

– Да, Джим, пойдем-ка вместе, – кивнул Тэллоу.

– Может быть, просто линию повредили, – сказал Уоттс.

– Может быть, и так, – снова кивнул Тэллоу.

Они перебрались через реку на пароме, пошли с пристани вверх по склону холма. Им пришлось пробираться через груды битого кирпича и стекла. Они медленно прокладывали себе путь среди руин и искалеченных домов, ощущая едкий запах потушенных пожарищ. Они не разговаривали между собой – все сказала картина жестокого разрушения. Они прошли место, где когда‐то был поворот к дому, и перед ними открылась Док-роуд.

Два зданий на углу вовсе исчезли, три следующих – тоже. Дальше была огромная яма, прямо посреди улицы. А еще дальше – обломки дома, выброшенные взрывом на середину мостовой. Бомбы упали очень аккуратно, в ряд, как пуговицы, пришитые к платью. Тэллоу посмотрел на обломки и хладнокровно сказал:

– Джим, я не мог ошибиться, – и побежал.

Уоттс после давал за ним рысцой вдоль улицы. Мимо зияющего посреди улицы кратера воронки.

Дом № 27 был полуразрушен взрывной волной. 31‐й – тоже, а на 29‐й дом обрушилась вся страшная сила прямого попадания.

Док-роуд, 29… Разодранные обои хлопали по ветру. Лестница пьяно перекосилась. Из уцелевшей кирпичной кладки торчала кухонная раковина. Дом обвалился после взрыва, а обломки его разлетелись по саду и улице. Под ногами хрустело битое стекло и кирпичи. Они подошли поближе. Куча обломков, наваленный на фундамент битый кирпич, покрытый пылью и грязью, над которым все еще витал запах недавнего пожара…

Несколько спасателей в запыленных синих комбинезонах копались в обломках. Тэллоу подошел к крупному мужчине в белом стальном шлеме.

– Как это произошло? – спросил он спасателя.

– Не задавай дурацких вопросов. Я занят, – ответил тот, едва взглянув на матроса.

– Это мой дом, – без всякого выражения сказал Тэллоу.

– А… – спасатель выпрямился. – Извини, приятель. Тут вокруг столько слоняется всяких дураков. Никогда не видел столько, – он взглянул на Тэллоу с явным сочувствием. – Прямое попадание, около пяти дней назад. А тебя что, не было?

– Да. Только что пришли.

– Мы об этом не знали, – добавил Уоттс.

Наступило молчание. С усилием Тэллоу задал главный вопрос:

– А что с теми, кто жил в доме? Спасатель отвел взгляд и сказал, указывая направление:

– Спроси-ка лучше вон там, в посту гражданской обороны. Они этим занимаются.

– А что с ними? Знаешь ты или нет? – грубо спросил Тэллоу.

На этот раз спасатель посмотрел ему прямо в глаза, подыскивая слова для ответа:

– Многого не жди, приятель… после такого… Мы их раскопали. Две женщины. Имен не знаю. Спросите в штабе.

– Они были мертвы? – спросил Тэллоу. Секунда нерешительности. Потом:

– Да, мертвы…

Направляясь к посту, Тэллоу сказал:

– Наверное, миссис Кроссли. Она обычно заходила к Глэйдис посидеть вечерком.

В помещении поста, уцелевшей комнатке полуразрушенного дома, трое играли в карты. Двое совсем молодых, один – пожилой, с сединой в волосах.

– Берегитесь, ребята. Флот тут как тут!

– Как раз к чаю – сказал пожилой, складывая карты. – Всегда рад видеть флотских.

– Док-роуд, 29, – коротко сказал Тэллоу и кивнул головой в сторону улицы. – Прямо напротив. Что произошло?

Огорошенные, те умолкли. Веселость как рукой сняло. Потом пожилой начал, запинаясь:

– М-миссис Б-белл… да… Это был ваш дом? Мне очень жаль. Очень жаль, право же… – он стал рыться в бумагах на столе, стараясь скрыть свое замешательство. – Так. Я, конечно, доложил об этом в ратушу… Да, двое погибших. Да, вот они у меня записаны… «Миссис Белл, миссис Кроссли…» Разве вам не сообщили?

– Мы только что пришли. Были в море полмесяца. Когда это случилось?

– Пятого мая, пять дней назад, так ведь? – он опять прочел имена: – «Миссис Белл, миссис Кроссли…» Ваши родственники?

– Миссис Белл – моя сестра, миссис Кроссли – ее подруга.

– Мне очень жаль… Мы можем вам чем‐нибудь помочь?

– А что сделали с…

Один из молодых, так весело встретивший их, неожиданно поднялся и сказал:

– Ничего, ничего, приятель. Вот, присядь.

– Когда были похороны? – спросил Тэллоу, продолжая стоять.

– Два дня назад, – молодой кашлянул, – Были еще и другие. Двадцать один погибший.

– Двадцать один? И все с Док-роуд?

– Да. Тяжелая выдалась ночь.

– А где, где их похоронили? – спросил Уоттс с порога.

– На Крофт-роуд, на кладбище, – ответил пожилой. – Все было сделано очень торжественно, уверяю вас. Присутствовали мэр и члены муниципалитета. Всех похоронили в братской могиле. Речь произнесли, возложили венки… – Он вдруг заговорил совсем другим тоном: – Они даже ничего не почувствовали, мистер Тэллоу… Им совсем не пришлось страдать.

– Понимаю, – сказал Тэллоу.

После комнатного полумрака их ослепило яркое солнце. Оба молча глядели через улицу на остатки дома, на людей, снующих среди руин. В палисаднике играли дети, строя что‐то из обломков кирпича и затем разрушая свои постройки. Над всем царил пыльный и горестный покой.

– Мне очень жаль, Боб, – промолвил Уоттс, – очень жаль.

– И мне тоже, Джим. За тебя. Все это нелепо, честное слово, – продолжал Тэллоу с болью в голосе. – Приходишь из похода, рад возвращению, думаешь, дома все живы-здоровы, счастливы, а их уже два дня как похоронили,… Как нелепо… Джим, я хочу выпить…

Они провели еще четыре конвоя. Тяжелые и напряженные. Такие теперь стали обычными. А потом, потом на их долю выпало то, чего они с нетерпением ожидали столько долгих месяцев. Переоборудование, ремонт и длительный отпуск, какого они не имели с того самого дня, как «Компас роуз» спустили на воду. Отпуск был необходим. Напряжение забирало у людей много нервов и, конечно же, отражалось на корабельной жизни. Проявлялось это в мелочах. В самоволках, в ссорах, вспыхивающих в кают-компании, в эпидемии мелкого воровства среди матросов. Единственным лекарством от всего этого был отдых.

Корвет нуждался в отдыхе не меньше своего экипажа. Первый солидный перерыв со дня спуска на воду на Клайде два года назад. Кроме мелкого необходимого ремонта, нужно было многое модернизировать, так как конструкция корветов изменялась, вооружение улучшилось, а численность команды возросла. На корабле должны сделать новый мостик, более просторный и защищенный. Мачту должны перенести назад, как и полагается по установленной традиции. На корабле оборудуют настоящий лазарет, новые бомбометы, более совершенный гидроакустический аппарат, который может определять буквально все, кроме названия подлодки противника. Полный список различных изменений и дополнений был солидным. «Компас роуз» отдали в руки рабочих. Они проведут шестинедельный курс омолаживания корабля.

Обычно Эриксон проводил большую часть времени на борту. Но в первый раз с начала войны его отпуск совпал с отпуском сына. Теперь ему хотелось чаще бывать дома. Ведь такая встреча едва ли скоро повторится. Или не повторится никогда. Молодой Джон Эриксон, недавний юнга, был уже четвертым помощником. Синяя форма с тоненькой золотой нашивкой неловко сидела на его мальчишеской фигуре. Эриксону не верилось, что его мальчику доверено уже нести бремя взрослого мужчины.

Как‐то в конце отпуска Джона Эриксон предложил поехать на автобусе за город, побродить по болотам. Автобус повез их через непривлекательные окраины Биркинхэда, через пригороды, на лоно природы. Сойдя с автобуса, они повернули на северо-запад, к морю и шли часа четыре под лучами яркого солнца, радуясь освежающему лицо бризу. Уединенность, прекрасная местность словно приблизили их друг к другу. Они говорили так, как могли бы говорить в походе, во время совместной ночной вахты на корабельном мостике. Они говорили о своей службе, о том, что случилось с их конвоями. 0 том, что особенно занимало их: о потерянных друзьях и потерянных кораблях. О той правде, которая лежала за статистическими отчетами и дезориентирующе-смелыми газетными заявлениями. А под вечер, когда они вышли к берегу моря и остановились на холме, следя за вереницей уплывающих за горизонт судов, они заговорили, наконец отбросив всякую сдержанность и смущение. Они раскрыли друг другу сокровенные мысли и чувства.

– Это ж просто убийство, отец, – сказал Джон, когда разговор коснулся громадного количества потопленных судов за последние месяцы. – Иначе не назовешь. Одно и то же. Конвой за конвоем. И каждый раз все хуже. Когда они наконец прекратят посылать нас в море с абсолютной уверенностью, что половина кораблей не вернется?

В саду, возле маленького особнячка на окраине Ливерпуля, Ферраби играл с ребенком, шестимесячной девочкой, уже начинающей немного ползать и восторженным писком откликающейся на свое имя. Ферраби нравилось чувствовать себя отцом. Начиная с катания ребенка в коляске по вечерам и кончая приготовлением ванной с точной температурой воды. Но больше всего он любил просто смотреть на ребенка, разговаривать с ним, чувствуя, как маленькие нежные пальчики теребят его руку. Его отпуск проходил в простых радостях. Но он ни на что его не променял бы. Однако сейчас, играя с ребенком на солнышке, держа его теплое тельце, чувствуя под пальцами его нежную розовую кожу, он был мысленно далеко в море, где взрывались и тонули корабли.

Такие мысли приходили к нему периодически. Он ничего не мог с собой поделать. В любое время дня и ночи память могла возвратиться к «Компас роуз». Он начинал с грустью думать о том, что будет после отпуска. Иногда, как, например, сейчас, он поражался контрастам жизни. В один и тот же момент он мог ощущать счастье настоящего здесь, в саду, и угрозу своему будущему там, в Атлантике. Будущее казалось ему слишком страшным. Он ненавидел всей душой это будущее.

Он больше ничего не говорил Мейвис. Зато иногда разговаривал о войне с ребенком. Сейчас, когда его бросило в дрожь от мыслей о будущих страхах, девочка заагукала, подползла к краю коврика и мягко уткнулась носом в траву. Тихий плач прекратился как по мановению волшебной палочки, едва Ферраби взял ребенка на руки и нежно прижал к груди. Мейвис, привлеченная шумом, вышла из дому, с улыбкой любуясь ими, замедлила шаги. Благослови его Бог… Ей было приятно видеть Гордона счастливым, забывшим невзгоды.

Локкарт провел время в Лондоне, хотя и без подобных треволнений. Отпуск его протекал спокойно. Он остановился в квартире своего приятеля, который отправился в Америку в какую‐то загадочную командировку. Локкарт мог бы легко почувствовать себя одиноким, но за порогом лежал Лондон.

Его родной, его любимый город, поврежденный бомбами, но сохранивший все свое обаяние. Бары. Театры. Концерты. Просто бездумные прогулки по улицам, вдоль реки или по открытым зеленым паркам. Все это было рядом, у него под рукой. И он использовал все это до конца, с полным удовольствием и разнообразием.

Он встречался со многими знакомыми – случайно, по какому‐то совпадению, по договоренности. Больше всего ему запомнились встречи с людьми, порожденными Лондоном военных лет.

В кафе «Рояль» Локкарт увидел человека, который был его боссом в короткое и бесславное время работы в одном из рекламных бюро Лондона. Локкарт взялся за эту работу где‐то в середине тридцатых годов, когда оказался на мели. При других обстоятельствах он ни за что не согласился бы заниматься делом глупым и скучным. Его задачей было сочинение рекламных текстов к товарам. Босс был явно озадачен несколько легкомысленным подходом Локкарта к столь ответственному делу. Все чаще и чаще писанина Локкарта возвращалась обратно с пометками босса: «Слишком резко», «Слишком официально», «Пожалуйста, помягче». И однажды даже: «Слишком неделикатно напоминать о слюне». Настал наконец день, когда придуманная Локкартом фраза, заканчивающаяся объявлением о собачьем печенье: «Собаки его любят», была отклонена в пользу фразы: «Никогда еще собачьему миру не предлагали столь лакомого кусочка». Тогда Локкарт понял, что терпению его пришел конец, независимо от того, есть у него деньги или нет. Он ждал момента, чтобы сделать прощальный жест. Как‐то утром он нашел у себя на столе записку. «Придумайте, пожалуйста, подходящее объявление для паточных конфет мистера Болджера». Локкарт немного подумал, написал строчку на том же листке, взял шляпу и ушел. Хэмишоу, его босс, имел возможность познакомиться с прощальным перлом своего бывшего сотрудника: «Паточные конфеты Болджера роскошны и черны, как Ага-Хан [2]».

Мистер Хэмишоу всегда держался напыщенно. Во время войны его назначили на работу в министерство информации контролировать мысли целых континентов. И бывший босс Локкарта стал напоминать бога-олимпийца. Он встретил Локкарта рассеянным поклоном и произнес:

– Перекусите со мной, – словно предлагал святое причастие какому‐нибудь еретику. После беседы Хэмишоу сказал: – У вас прекрасная служба. Но должен признаться, что в нашем министерстве считают вас… Ну, немножко отсталыми, что ли.

– Отсталыми? – беспристрастно повторил Локкарт. Хэмишоу кивнул, сунул в рот сэндвич и еще раз кивнул:

– Да, мы бы хотели видеть с вашей стороны большее желание в подаче материала об Атлантике и так далее. Очень трудно заставить Адмиралтейство сотрудничать. Очень трудно.

– Мне кажется, в Адмиралтействе очень серьезно относятся к сохранению военных секретов.

– Мой дорогой Локкарт, вряд ли вы можете научить меня чему‐нибудь, когда разговор заходит о секретности, – сказал Хэмишоу так, словно сам ее придумал. – Смею вас уверить, мы принимаем это очень близко к сердцу. Мы хотим, чтобы вы более охотно рекламировали то, что происходит. Успехи, если они вообще у вас имеются, ничего не стоят, если люди о них не знают.

Локкарт нахмурился, не понимая, почему он должен выслушивать эту чепуху.

– Потопленная подводная лодка останется таковой, – коротко сказал он, – сообщите ли вы об этом на первой странице газеты или нет. Реклама постфактум здесь роли не играет.

– То, что вы называете рекламой, – важно возразил Хэмишоу, – ценно с точки зрения поддержания морального духа. О моральном духе нашей нации мы и заботимся. Моральный дух нуждается в постоянном потоке благоприятных известий для поддержки его на должном уровне. Можно смело сказать, что нация не продержится и дня без тех воодушевленных новостей, которые поставляет наше министерство. Однако, – продолжал он, чувствуя возрастающее равнодушие Локкарта, – с вами, очевидно, бесполезно говорить о ценности нашей работы. Расскажите мне, пожалуйста, о себе. Служба приносит вам личное удовлетворение?

– Что‐то в этом роде, – ответил Локкарт.

– Очень, очень жаль, – сказал Хэмишоу, глядя в пустоту, – жаль, что вы не остались с нами. Я сумел взять с собой в министерство часть моих работников. Тех, кому особенно доверял. Все они прекрасно устроились. Вы и сами могли бы теперь получить младшую руководящую должность. Может быть, даже заведующего секцией.

– Боже упаси, – возразил Локкарт.

– Там очень широкие перспективы для продвижения. Очень большие. Но вы, наверное, довольны своим теперешним местом.

– Да, – сказал Локкарт. – Кажется, так!

– Ну а это самое главное. У всех у нас общая война, – с пугающей снисходительностью продолжал Хэмишоу, – Одна общая великая цель. Уверяю вас. Мы это полностью осознаем. Не могут же все быть главной движущей силой этой битвы. Армия тоже играет достойную роль.

– Как банально у вас это звучит! – ровным голосом сказал Локкарт, уже второй раз со времени их знакомства беря шляпу перед бегством. – Но, пожалуйста, потерпите немного. Армия и флот попытаются стать частью вашей военной машины.

– Ну вот, я вас чем‐то и рассердил, – с упреком сказал Хэмишоу.

– Да, – ответил Локкарт, – чем‐то рассердили. – И оставил его подумать над этим вопросом. Но этот разговор, несомненно, Хэмишоу скоро забудет как некую достойную сожаления форму военного психоза.

В тот же вечер в баре на Флит-стрит Локкарт повстречался с коллегой по имени Кейз. Они не виделись с самого начала войны. Кейз был много старше его. Испытанный и закаленный репортер некоторых популярных газет. Когда‐то он был несколько скептически настроен к человеческой природе вообще. Теперь же стал жестоко циничным в отношении всех аспектов войны и всех, кто был связан с нею. Выпив стакан виски, он попотчевал Локкарта обличительной речью в адрес всей Британии. Ни один из соотечественников не избежал его бича. Политиканы свили себе тепленькие гнездышки, не обращая внимания на народные нужды. Промышленники продавали бракованные военные товары, получая фантастические барыши. Все газеты без исключения врали напропалую, изображая успехи и победы, которых не было, игнорируя поражения союзников. Рабочий класс состоял из одних бездельников. А военные, конечно же, были во всей этой грандиозной афере национального масштаба лишь обманутыми тупицами, если не хуже.

– Между нами и немцами, по существу, нет никакой разницы, – закончил Кейз, глядя на форму Локкарта, словно на тюремную робу, постыдную для всякого облаченного в нее. – И они, и мы преследуем одну и ту же цель: политическое доминирование в Европе и захват рынков сбыта. Немцы об этом говорят честнее, чем мы. Вот и все.

– Мм-мм, – неопределенно промычал Локкарт. В баре было много народу, и ему не хотелось привлекать внимание спором, который будет наверняка напрасным и неприятным. Прямо над ним висел большой, написанный готическим шрифтом плакат: «Не место для грусти в этом доме». Неплохо было бы воспользоваться им.

– Клянусь Богом! – воскликнул Кейз, который сам себя разъярил: – Мне приходится сейчас писать больше трескучих фраз о военных усилиях союзников, чем я когда‐либо мог предположить. Особенно последние несколько месяцев. Аж наизнанку выворачивает.

– Это почему же?

– По той причине, – Кейз пожал плечами. – по какой ты носишь эту форму.

– Сомневаюсь, – коротко ответил Локкарт.

– Не дурачь себя… Началась война, и моя газета ударилась в патриотизм, так как ее не стали бы покупать. Мне приходится выдавать всякую чушь, иначе потеряю работу. Всему одна причина: боязнь сойти с основной линии. Станешь непопулярным, если не последуешь за толпой народа, как овца в стаде.

– Есть и другие причины, – заметил Локкарт.

– Ты сейчас начнешь рассказывать, – фыркнул Кейз, – что флот воюет за Бога, Короля и Отечество.

– Да, эта идея лежит а основе наших теперешних чувств, – сдержанно сказал Локкарт. – Это не просто война за правду и справедливость, война, в которой одна из сторон исключительно добродетельна. Мне это известно. И сам тезис доминирования в Европе достаточно правдив, чтобы заставить человека подумать дважды, прежде чем поверить патриотическим речам. Но если бы мы проиграли войну или даже не объявили ее, то никогда не имели бы уже возможности определить, во что же мы, собственно, верим. Как ты думаешь, чем станет Англия, если ею будут управлять нацисты?

– Здесь было бы больше порядка… – ответил Кейз.

– Я не собираюсь продолжать дальше. Все ясно, – улыбнулся Локкарт добродушно. Он почему‐то решил, что его не может раздражать Кейз, давно потерявший всякую способность отличать настоящие чувства от поддельных, – Мне придется остаться мечтателем… Но патриотизм – настоящее чувство. Знаешь ли, уже много людей за него погибло.

– Ну и дураки, – презрительно сказал Кейз.

– О да, – спокойно ответил Локкарт, – но ведь они этого не знали, не так ли? Их ведь научили газеты, а вы ведь так хорошо делаете свое дело.

В тот вечер Локкарт напился. Он шел, покачиваясь, по длинной улице, спускающейся вдоль Пиккадили в сторону Найтбриджа, шел к своему дому, пытаясь в состоянии пьяной расслабленности разобраться в сути сегодняшнего дня. В войне отсутствовала святая цель, которой служили бы исключительно рыцари без страха и упрека. С другой стороны, война не была и просто скотской потасовкой коммерсантов, как ее себе представлял Кейз. В том, что он говорил, была доля правды, какая‐то неясная основа для подобных мыслей.

– Не могли же мы родиться все в одно и то же время, – громко сказал Локкарт, обращаясь к фасаду большого жилого дома у Рутланд-Рейт.

Конечно же, в этом должно быть нечто больше. Локкарт никогда не был ура-патриотом. Даже теперь, принимая непосредственное участие в войне, он не чувствовал никакой преданности, кроме преданности делу победы. А уж потом – делу справедливого, равноправного устройства общества. Но победа была самым главным. Любой другой вариант означал катастрофу для всей его веры и для всех его чувств: подчинение жестокой, безличной и проклятой тирании, которая сделает невозможным исполнение лучших надежд человечества – подчинение фашизму.

Должно быть, и среди немцев были такие – обманутые, но искренне озабоченные судьбой человечества. Были, наверное, среди них хорошие солдаты, хорошие матросы, хорошие летчики, которым внушили, что они дают отпор английской попытке завоевания Европы. Жаль, что придется и их убивать.

– А я немец на самом деле, – сказал он вслух, остановившись возле фонарного столба. – Между нами нет никакой разницы, но моя часть Германии должна победить.

– Да, сэр, – сказал вдруг появившийся рядом с ним полицейский. – Вам далеко до дому, сэр?

Локкарт сделал попытку смотреть прямо перед собой. Стоящая перед ним фигура казалась огромной.

– И почему это полицейские всегда выше меня ростом! – спросил он огорченно. – Вот в Германии…

– Как насчет такси? – терпеливо расспрашивал полицейский, – Можно взять машину у Найтбридж. Это недалеко.

– Прекрасная ночь для прогулки, – сказал Локкарт.

– Прекрасная ночь для сна, – поправил его полицейский. – Кругом все спят. Мы же их не хотим будить, правда?

– Вы когда‐нибудь служили на флоте? – спросил Локкарт, неясно чувствуя желание установить дружеский контакт.

– Нет, сэр, – ответил полицейский. – Мне никогда не везло. – Такси, медленно шедшее в сторону центра, остановилось рядом. – Ваш адрес?

Локкарт назвал адрес и в нерешительности задержался у дверцы.

– И почему это, когда я пьян, каждый оказывается сильнее и умнее меня?.. – Он уже поставил ногу в машину. – Я шел домой совершенно спокойно, – заявил он.

– Да, сэр, – ответил полицейский.

– Мне не нужны никакие неприятности, – сказал водитель, – от флотского или от любого другого.

– Вот и хорошо, – сказал полицейский, захлопнув дверцу за Локкартом, и спросил в открытое окно: – Вы помните адрес?

– Да, – ответил Локкарт, – он выколот у меня на сердце.

– Хорошо, – сказал полицейский и кивнул водителю: – Ну, поехали.

– Мы должны победить, – сказал Локкарт на прощанье.

– Безусловно, – ответил полицейский. – Только не сразу. Оставьте хоть что‐нибудь на завтра.

– Ну и как там на линкорах? – спросил водитель через плечо, когда они проехали примерно милю.

– Я думаю, скверно, – ответил Локкарт, пытаясь одновременно зажечь сигарету и снять с плеча противогаз.

– Я только так спросил, – раздраженно сказал водитель. – Они, по крайней мере, не тонут?

– А вы разве не хотите выиграть войну? – спросил Локкарт.

– Я многого хочу, – сказал водитель и бросил многозначительный взгляд на счетчик. – После полуночи двойной тариф.

– Чепуха, – возразил Локкарт.

Водитель нажал на тормоза, остановил машину и спросил угрюмо:

– Что вы сказали?

– Я родился в этом городе, – начал Локкарт мысль настолько ясную, что даже сам поразился этому. – Вы ведь знаете прекрасно…

В последний вечер своего отпуска Локкарт пошел в театр. Попал на простой мюзикл, ничем не примечательный. И там, в антракте, когда включили свет, он увидел то, что на многие месяцы осталось в памяти.

Он увидел группу офицеров королевских ВВС из госпиталя, который имеет дело с пластическими операциями. Шестеро молодых людей в военной форме были одинаковы. Глянув вдоль ряда, он так поразился их уродству, что на мгновение подумал; это лишь игра света и тени. Но лица летчиков были одинаково исковерканы, изуродованы ранами и торопливыми швами, наложенными хирургом. Одинаково изборождены шрамами и ожогами, без бровей, без ушей, без губ и подбородков были эти лица. Серовато-желтые, где их опалил огонь, и ярко-красные на шрамах. Целый ряд искалеченных лиц. И рядом с каждым из них были другие лица – свежие молодые лица девушек. Девушки оживленно улыбались и болтали. Они смотрели в изуродованные лица, не вздрагивая и не отворачиваясь. А изуродованные лица не в состоянии были улыбаться в ответ. И едва ли могли просто говорить. Они смотрели на девушек испытующе, настороженно…