Сказания Бореалис. Шипы и Розы (обновленная версия)

Карта земель Империи Бореалис

Глава 1

— А когда они всех победили, то уже думали: всё, смерть пришла! — голос Миры звенел от восторга. — А потом герои увидели Дитя. Оно светилось… как звезда! И сказало: «Вы умерли — но я даю вам жизнь. И ваши дети, которых вы ещё не видели, будут связаны. Эту связь только они сами смогут разорвать!» И герои согласились. Вернулись домой — а там жёны и младенцы. Их дети… которых они и не видели до этого! И жили потом долго и счастливо!

Жаркое летнее солнце лежало на саду тёплой ладонью: цветы пылали пятнами, птицы переговаривались в листве. Над небольшой поляной стоял дуб — высокий, старый, будто вечный. В его ветвях прятались и птицы, и истории, и двое детей.

— Глупость какая-то, — фыркнул Лето и полез выше, подальше от приставучей девчонки.

— Ты же знаешь, так всё и было! Отцы так рассказывали!

— Детские сказки, вот и всё. Никакого Дитя там не было. Это нам придумали, чтобы интереснее слушалось.

— Нет, не говори так! — Мира потянулась и дёрнула его за ногу. — Папа не стал бы врать. Он не такой…

Она смахнула со лба прядь и надула губы.

— Да-да. И дети эти — мы, конечно, — Лето не унимался. Ему нравилось дразнить её.

— Вот и да! И однажды мы с тобой тоже станем героями. Будем сражаться с врагами, воевать, как наши папы! — она махнула воображаемым мечом так уверенно, будто он правда был у неё в руке.

— Ты? Девчонка? — Лето нагнулся к ней, прищурился. — Воевать будешь?

Мира сдвинула брови и опустила голову, будто высматривала что-то на коре.

— Какой из тебя воин. Ты будешь, как все мамы и сёстры: шить, прясть… или что вы там ещё делаете.

«Да уж. Только вот мамы и сёстры так высоко не залезают, как я. Дурак».

— Ты невыносимый! Зануда!

Она дёрнула его за штанину так сильно, что Лето едва не сорвался. Он буркнул что-то себе под нос и поправил одежду.

— Тише ты. Вон, идут!

В саду показались двое мужчин — высокий и низкий. Такие разные, что их можно было бы спутать разве что по смеху.

Высокий шёл медленно, с поднятой головой, будто выточенной из камня, и на ходу поправлял тёмно-красный камзол. Низкий ковылял рядом, всё время прихрамывая на одну ногу, и говорил что-то так живо, что плечи у него подрагивали от смеха.

Дети притихли в ветвях. Листья скрывали их хорошо, но птицы — ворчуньи — сразу подняли недовольный щебет, будто жаловались всему миру на незваных гостей.

— Теодор, — начал высокий, — ты уверен насчёт Сеймура? Он ещё юн. Академия — академией, но… двор — совсем другое.

Слова “двор” и “Сеймур” Лето уловил сразу. Взрослые всегда произносили их иначе — осторожнее.

— Он учится отлично, — продолжал высокий, — его там хвалят. Ему бы продолжить службу при дворе. Такие возможности не валяются под ногами.

Теодор остановился. Солнечный свет скользнул по его ладони, когда он машинально провёл пальцами по редкой бородке. Он посмотрел вверх, на чистое небо, и улыбнулся — по-доброму, но так, как улыбаются люди, которые уже однажды видели и “возможности”, и цену им.

— Возможности… — тихо повторил он, будто пробуя слово на вкус.

— Видишь это дерево? — Теодор кивнул на дуб. — Старое, древнее. Его посадили ещё мои пра-пра… пра-кто-то там. Ему больше двухсот лет. Оно многое видело — и увидит ещё.

Он прервался и провёл ладонью по коре. Тёплая, гладкая под мозолистыми пальцами — будто живая. Теодор всегда чувствовал это, когда приходил сюда: будто дуб не просто стоит, а помнит и бережёт.

— Оно крепло, пускало корни в эту землю… становилось частью дома. Частью семьи, — сказал он тише и отошёл на шаг. — Я хочу, чтобы мои дети — и дети моих детей — жили рядом. Вместе. Как этот дуб. Понимаешь, Гален?

Гален подошёл ближе, положил руку на ствол — словно вежливо проверяя, правда ли в дереве есть какая-то магия. Потом усмехнулся и убрал ладонь.

— Старый друг, только ты умеешь говорить о дереве так, будто оно твой родственник.

Он наклонился к Теодору и шёпотом добавил — заговорщически, как детям рассказывают страшилки:

— А ведь за нами следят. Ищейки совсем близко.

— Ах! — Теодор наигранно вздохнул и стал оглядываться, будто ищет в кустах вооружённый отряд. — Ты про тех самых ищейк… которые сидят прямо над нами на дереве и подслушивают?

Он поднял палец и указал вверх.

От испуга дети дёрнулись — ветви предательски зашевелились.

— И что же с ними делать, ума не приложу… Наказать?

— Нет, не надо пороть, — прошептал Лето, уже собираясь слезть, но Мира вцепилась в него и удержала.

— Тише. Что ты трусишь сразу? — прошептала она.

Мира осторожно глянула вниз и встретилась с отцовским взглядом. Он изображал строгость, но в карих глазах плясал весёлый огонёк.

— Мы просто не дадим им сладостей из Халаадара, — громко и нарочито сурово объявил Теодор. — Кузен привёз. Клубника в орехах. Очень вкусные. Пойдём, попробуем, — и жестом позвал Галена за собой.

У ворот сада мужчины приблизились к страже. Теодор, проходя мимо, коротко приказал одному из стражников остаться: проследить, чтобы дети благополучно слезли и отправились домой.

Мира сердито посмотрела на Лето. Мальчик — а трус!

Лето торопливо полез вниз: вдруг отец и правда рассердится. Они всегда начинали с сада — стоило ему приехать, как они с Мирой бежали к дубу. Дуб будоражил Лето: он замирал, когда смотрел наверх, и каждый раз хотел забраться ещё выше, покорить новую ветку.

Отец этого не одобрял.

«Это опасно. И ты должен оберегать Мирайн», — говорил он.

«Защищать эту девчонку — ещё чего», — морщился Лето.

Спрыгнув на землю, он тут же понял, что Мира так и осталась наверху. Поднял голову — да. Сидит. Сквозь листья видно, как она неловко озирается, будто впервые оказалась на этой высоте и теперь не может решить, куда поставить ногу.

— Ну давай уже! — крикнул Лето снизу. — Забиралась как белка, а спускаешься как… осёл!

Он рассмеялся слишком звонко — и сам услышал, как это звучит.

Сзади раздались шаги и тонкий звон металла. К дубу подошёл старый усатый стражник. Увидел Миру — и так глянул на Лето, что смех сразу застрял в горле.

— Милорд, — спокойно сказал он, но в голосе прозвенело предупреждение. — С леди следует обращаться воспитаннее. Вы могли бы помочь ей.

Лето посмотрел на усы, смешно вздёрнутые к носу, на серьёзные серые глаза, окружённые морщинками. Он понимал: неправ. Надо бы помочь. Надо бы не грубить. Но признать это — значит уступить.

Он опустил взгляд и пробормотал:

— Если уж вы так хотите… помогите сами.

Стражник разочарованно выдохнул, поднял голову к ветвям и расправил руки.

— Леди Мирайн, спускайтесь. Я поймаю вас, если сорвётесь.

От знакомого голоса Мира заметно успокоилась. Даже улыбнулась — краешком губ.

— Спасибо, Томас…

Мире так хотелось отругать Лето. Назвать маленьким трусом. Но что-то удержало: при Томасе устраивать сцену не хотелось — да и Лето был ей всё равно дорог, как дерзкий младший брат, которого иногда хочется стукнуть, а потом всё равно простить.

Томас и правда относился к ней по-особенному: как к внучке. Он служил дому много лет и видел, как она растёт. За неимением своего он стал тем самым “дедушкой”, который и пожурит, и поддержит.

Когда Мира наконец спрыгнула на землю, она быстро одёрнула платье. Томас аккуратно вынул из её волос застрявшие листья.

— Вот так, — сказал он, и ладонь сама легла на рукоять меча — привычка старой службы. — Нам пора возвращаться. Ваши матери вас уже обыскались. Да и десерт пропадёт.

Томас улыбнулся — и россыпь морщинок заиграла в уголках его глаз.

Мира взглянула на Лето. Тот опустил голову и носком ботинка ковырял траву, будто там можно было выкопать оправдание.

— Пойдём, Лето, — сказала она тише. — А то отцы расскажут мамам, что мы опять сидели на дубе.

— Да… тогда начнётся, — устало выдохнул мальчик и побрёл рядом.

Томас шёл следом, чуть поодаль — как положено. Не вмешивался, не подслушивал нарочно. Только смотрел с улыбкой на эту парочку, словно заранее знал, чем обычно заканчиваются их ссоры.

Пока они шли, Мира думала о Лето — и от этой мысли внутри становилось тесно. Он будто отдалялся от неё с каждым приездом: говорил резче, смеялся громче, делал вид, что ему всё равно. И самое обидное — пару раз он бросил: «простая девчонка».

Простая.

Слово застревало, как заноза. Будто она стала для него не Мирой — а чем-то обычным, лишним, что можно оттолкнуть и не оглянуться.

Она замедлила шаг, чтобы поравняться с ним. Сердце билось так, будто она собиралась не за руку схватить, а прыгнуть в воду с высоты.

И всё же Мира собрала дух — и резко, почти по-детски отчаянно, взяла Лето за руку.

— Лето, пообещай мне, что однажды мы отправимся в путешествие, — выпалила она.

Лето остановился, будто его дёрнули за ворот. Он всё ещё держал её руку — и отпустить почему-то не получалось. Посмотрел на Миру и увидел румянец на щеках. Она насупилась, будто готовилась к удару, и упрямо вперила в него глаза.

— Я же… я… — начала она и осеклась.

— Просто пообещай. Это так сложно? — Мира подняла на него взгляд — не капризный, не злой. Совсем другой: в нём было что-то слишком серьёзное для детской просьбы. Как будто ей важно было не “путешествие”, а слово.

Как будто она уже чувствовала: однажды он приедет — и станет чужим. Или не приедет вовсе. И если сейчас не закрепить это “между ними”, оно расползётся, исчезнет, будто след на воде.

— Я… — Лето замялся.

Он обернулся и заметил Томаса. Тот стоял неподалёку и наблюдал за ними с хитрой улыбкой — как человек, который понимает больше, чем должен понимать стражник.

Лето стало неловко. Идея ему не нравилась — слишком громко, слишком “по-девчачьи”, слишком серьёзно. Но внутри всё равно шевельнулось тёплое: от её ладони в его руке, от того, как она держится за него, будто за единственное верное.

Он посмотрел на тень дуба на траве. Ветер гнал по земле тёмные и светлые пятна — волнами, как море. Море, которое зовёт куда-то дальше сада.

— Обещаю, — сказал он наконец.

Мира выдохнула, будто только этого и ждала, и улыбнулась — тихо, осторожно, как будто боялась спугнуть слово. Она не отпустила его руку, когда они пошли к дому.

Томас ухмыльнулся им вслед и двинулся за детьми — на шаг позади, как положено. Но в его улыбке было тепло: словно он тоже понял, что для девочки это обещание — не игра, а ниточка, которой она привязала к себе целый мир.

Глава 2

Минуло много лет. Весеннее солнце снова грело тот самый дуб.

Обнажённый, лишённый листвы, великан медленно покачивал ветвями. Почки налились — ещё чуть-чуть, и лопнут. Дуб стоял, как стоял всегда: свидетель того, как меняются люди, а дом делает вид, что не меняется.

Робкие лучи просачивались в комнату. Витражи бросали на пол разноцветные пятна, будто кто-то рассыпал стеклянную пыль. Мирайн сидела у окна и смотрела вниз: по двору металась прислуга, то и дело мелькали подносы, ленты, корзины с цветами.

Свадьба.

Старшая сестра, Амилия, выходила замуж — и весь дом жил этим так, будто завтра не наступит. Мира же думала наоборот: ей нужно было только одно — дожить до завтра. Пережить этот день, улыбаться, кланяться, отвечать на вопросы — и не дать никому заметить, как внутри она уже делает шаг прочь.

Жених был из Бленков — богатых торговцев с юга. Деньги у них были, связи тоже. Не было лишь того, что для дворян дороже золота: старого имени. Поэтому сегодня обе семьи старались так усердно, будто обменивали одно на другое.

В комнате Амилии было тесно от шуршания тканей, запаха духов и взволнованных голосов. Леди Раэлин вместе с младшей дочерью помогала невесте с нарядом. Тут же была и Мира — у окна, чуть в стороне, будто её поставили туда не люди, а сама комната вытолкнула.

Она не чувствовала общего восторга. Ей казалось, что дом радуется слишком громко — так, как радуются, когда нужно заглушить другое.

Адена крутилась как юла, больше мешая, чем помогая.

— А кто будет? Будет кто-то красивый? Чей-то сын? Да? — не унималась она, подбираясь к матери то с одной стороны, то с другой.

В пятнадцать лет Адена жила одной мечтой: стать самой прекрасной невестой и выйти замуж так, чтобы все ахнули. С тех пор как сыграли свадьбу Сеймура, она будто заболела этим блеском: платьями, вышивкой, украшениями, глазами гостей. Ей хотелось повторить — и превзойти.

Раэлин слушала эти восторги с тем выражением, которое не показывают вслух: довольным. Такие мечты у младшей дочери казались ей правильными.

Мира же — нет.

Мира была упрямой, как отец. Она знала этикет, умела улыбаться, делать нужный поклон, говорить ровно столько, сколько следует. Но интерес к разговорам о платьях и выгодных партиях в ней не приживался. Её тянуло туда, где говорили о делах — о людях, о власти, о решениях, за которыми всегда стоит цена. А здесь всё сводилось к одному: кому улыбнуться, кого впечатлить, как выглядеть.

— Мирайн, — голос Раэлин прозвучал за её плечом холоднее витражного света. — Может, мы всё-таки что-то сделаем с твоим платьем?

Мира не обернулась сразу. Словно не хотела давать матери даже этого — первой реакции.

— А что с ним не так?

Раэлин в этот раз позволила Мире выбрать платье самой. Редкая свобода, которая ощущалась не подарком, а проверкой. Ткачи были выбраны заранее — мастерицы лорда Фалка, давно работавшие на дом Олластеров. Мира ждала этого платья с тихой, осторожной радостью — и всё равно готовилась к удару.

Он пришёл вместе со взглядом матери: холодным, колючим, понятным без слов.

— Этот синий… он тебя старит, — сказала Раэлин так, будто говорила о пятне на скатерти. — Возьми что-нибудь из платьев Амилии. Из тех, что она не надевала.

— Если и надевала, ничего страшного, — влезла Адена и показала Мире язык. — Никто Миру всё равно не заметит! У нас будет самая красивая невеста во всей империи!

— Адена, — мягко, но строго сказала Амилия. — Это жестоко.

Она наконец-то освободилась от рук служанок и материной опеки. Все чуть отступили, чтобы рассмотреть её — и охнули.

Амилия тихо посмеялась. Её улыбка, тёплая и ясная, будто на миг сделала комнату светлее.

На ней было кремовое платье, расшитое золотыми цветами. Плотная ткань обнимала стан, тонкое кружево струилось по рукам. На голове — венок из золота с крупными розами, подарок отца. Мире показалось, что Амилия светится — не потому, что так устроен свет, а потому, что Амилия всегда умела быть именно такой: правильной, красивой, нежной, — той, в кого легко верить.

Раэлин прижала ладони к груди и заплакала — быстро, искренне, как плачут от счастья, которое тоже больно. Она улыбалась и гладила дочь взглядом, будто только сейчас увидела её по-настоящему.

Адена рядом крутанулась в своём песочном платье — оно перекликалось с нарядом старшей сестры, но было проще. Подол с золотой вышивкой поймал солнечное пятно и перелился.

— Какие же вы у меня красавицы… — Раэлин подошла к Амилии и нежно обняла её. — Милая моя, ты не представляешь, как мы с отцом рады за тебя.

— Спасибо, матушка, — Амилия поцеловала её в щёку.

Мира подошла ближе, похвалила платье сестры и поздравила её с церемонией. Ей было неловко — будто она смотрела на чужую радость из зала, а потом вдруг поднялась на сцену, куда её не звали. Амилия, как всегда, будто почувствовала это и обняла Миру крепко — по-сестрински, без вопросов.

— И почему ты так любишь этот синий? — спросила она тихо, почти ласково.

Мира чуть улыбнулась — ровно настолько, чтобы это выглядело вежливо.

— Синий — цвет нашего рода. А в светлом должна быть только невеста, — сказала она и краем глаза заметила, как Адена недовольно закусила губу. — Да и матушка… вы ведь, как обычно, пойдёте в зелёном? Вашего платья мы ещё не видели.

Раэлин горделиво подняла голову — и вышла из комнаты, не ответив.

Раэлин ушла, оставив после себя тишину — такую, что в ней слышно было, как служанка за спиной поправляет складку на ткани.

Мира постояла секунду, глядя на дверь. Потом медленно выдохнула и вернула на лицо ту самую улыбку, которую отрабатывают годами: ровную, удобную, безопасную.

Сегодня нужно было быть именно такой. Пережить свадьбу. Не дать ни одному взгляду зацепиться за неё лишний раз. А завтра…

Завтра она уже не будет стоять у этих дверей.

Наконец повозки с гостями начали прибывать одна за другой. У входа их встречали граф с супругой и детьми.

Мира, как и всегда, приветствовала каждого дружелюбно и безупречно — так, чтобы никто не понял, что ей хочется быть где угодно, только не здесь. Адена же то и дело вытягивала шею, высматривая кого повыше да покрасивее.

Гостей было столько, что казалось — вереница не кончится никогда: богатые дома, знатные, попроще и победнее. И те, чьё присутствие терпят, потому что “так надо”. Политика.

Теодор принимал их с привычной твёрдостью. Он не устраивал праздников ради праздников — каждый такой день был для него ещё одной кладкой в стену вокруг дома. Он учил детей манерам и делу так, будто защищал их не словами, а оружием: чтобы у Олластеров было будущее, которое не заберут при первом удобном случае.

Прошло ещё немного времени, когда к уже уставшим хозяевам подошла новая семья гостей.

Граф Вермейи. Рейнхарты.

Теодор оживился — не так, как оживляются ради вежливости. Он тепло улыбнулся и крепко пожал руку главе семьи.

Гален Рейнхарт ответил сдержанно: губы дрогнули в едва заметной улыбке — и всё. Военный до костей, строгий не только к другим, но и к себе. Со стороны их встреча могла показаться холодной, но в этой сдержанности было больше настоящего, чем в сотне громких тостов. Их связь давно уже не измерялась словами — её не разрубить ни мечом, ни временем.

Мира увидела Линнет и Лето — и на миг внутри что-то дёрнулось, как от резкого света.

Детство. Дуб. Обещание.

Она почти шагнула навстречу — почти подняла руки, чтобы обнять, — и тут же остановилась. Словно кто-то невидимый дёрнул за нитку. Этикет, маска, привычка. Сегодня нельзя.

Мира улыбнулась ровно, как положено, и сделала поклон.

Линнет не изменилась: высокая, тонкая — даже слишком, будто её худоба была болезненной. Но в ярких голубых глазах и в том, как она держала голову, жила уверенность и ум, которые делали её сильнее многих здоровых.

Лето изменился.

Он стал выше, шире в плечах. Детское лицо уходило, уступая место мужскому: крупные скулы делали его черты жёстче, но в остальном он всё ещё оставался похож на мать — мягкостью линий, тем, как смотрел.

Он встретился с Мирой взглядом — и задержал его на секунду дольше, чем требовал этикет.

Будто пытался понять, почему она кланяется ему так, словно они почти незнакомы.

И вот все гости прибыли. Граф с семьёй направились в часовню, где их уже ожидали остальные.

Помещение благоухало цветами — их собрали в лучших садах графства. Мастерицы украсили ими стены, собрав бутоны в разноцветные гирлянды. Гости с восторгом оглядывались, будто пришли любоваться красотой, а не смотреть, как связывают две семьи узлом.

Мира стояла среди своих — и чувствовала на себе взгляды. Их было много: любопытные, оценивающие, завистливые, равнодушные. Но один — не похожий на остальные — будто держал её за плечо. Настойчивый, тяжелый, горячий. Мира не искала глазами источник. Ей и так было ясно: Лето. Она не видела его в упор — и всё равно чувствовала этот взгляд в воздухе, как сквозняк перед грозой.

Началась церемония.

Пастырь — сухой старичок с дрожащими руками — держал венчальное полотно, расшитое по краям яркими цветами. Рядом стоял жених в светлом наряде, украшенном золотой вышивкой в тон будущей супруге.

В дверях появилась Амилия — в кремовом платье и золотом венке. Мира отметила отстранённо, почти холодно: сейчас наряд сидел на сестре ещё лучше, чем во время примерок. Солнце поймало золотые бутоны на венке — и на секунду в часовне стало слишком светло, будто Амилия могла ослепить одним только шагом.

По залу прошёл шёпот.

Амилия подняла голову, сложила руки под грудью и уверенно направилась к алтарю. Проходя мимо родителей, она едва заметно поклонилась. Раэлин смахнула слезу и крепко сжала руку супруга.

Пастырь хриплым голосом зачитал слова, обращаясь к Великой Матери и Великому Отцу, а затем велел жениху и невесте протянуть правые руки над алтарём. Он обвязал их венчальным полотном — не без помощи своего помощника, — подтверждая союз.

Всё закончилось быстро: пастырь нарёк молодых леди и лордом Бленк, они улыбнулись и робко поцеловались под одобрительный шум гостей. Родные и близкие потянулись поздравлять.

Амилия и молодой лорд Бленк, Раймон, стояли рядом — и контраст был резче любой речи. Бледная, словно светящаяся фигура Амилии казалась ещё тоньше рядом со смуглым высоким мужчиной. Его крупная рука нежно держала её хрупкую ладонь. Кудрявые волосы были зачёсаны назад, но всё равно выбивались вперёд — упрямо, по-южному.

Они были непохожи — и, несмотря на это, сейчас выглядели по-настоящему счастливыми.

Празднество продолжилось в главном зале. За огромным столом собрались все приглашённые: Олластеры и Бленки не поскупились на блюда и украшения — уважение здесь всегда измеряли изобилием.

Для многих свадьба была не про молодожёнов, а про новые знакомства и союзы. Мужи наполняли бокалы вином и, не стесняясь, обсуждали дела государства — так, будто между ними и властью стояла только удачная беседа.

Спустя время грянула музыка — и начались танцы. Молодые словно только этого и ждали: пары складывались одна за другой, яркие платья взлетали и кружились, как птицы на брачных играх. По углам собирались лорды и леди — наблюдатели, судьи, будущие сваты. После пары бокалов язвительность звучала громче, шутки становились колче, а улыбки — свободнее.

Мира через столы увидела Линнет. Та стояла поодаль и смотрела на танцующих с еле заметной улыбкой — одна, но не одинокая. Скорее, отстранённая, как человек, которому здесь всё ясно.

Мира осторожно поднялась из-за стола и направилась к подруге, стараясь не цепляться за разговоры и чужие локти. Но её остановил мужской голос:

— Леди Мирайн, будьте добры.

Она обернулась — и увидела лорда Фалка.

Невысокий мужчина в дорогом наряде сидел рядом с пожилой дамой в чёрной вуали. По этой вуали Мира узнала её сразу: старая леди Фалк.

Мира подошла — нехотя, но безупречно — и присела в реверансе.

— Миледи, — хрипло произнесла леди Фалк, растягивая слова, как сладкий сироп. — Наши мастерицы отлично поработали над вашим платьем. Ткань… помню, я сама выбирала.

— Благодарю вас, — ровно ответила Мира. — Не зря слава о ваших нарядах ходит по всем землям.

— Ах, миледи, вы льстите, — разлился масляный голос лорда. Он пригладил густые усы своей маленькой рукой. — Мы рады служить вашему дому. Особенно в такой прекрасный день.

Мира поклонилась ещё раз. Она уже знала этот тон: снаружи — мед, внутри — крючок.

— Вы, наверно, слышали, — продолжил лорд, — моя супруга, прекрасная Силенция, покинула меня.

Мира почувствовала, как у неё внутри что-то холодеет — почти незаметно, как будто по коже прошёл сквозняк. Его очередная “прекрасная супруга” была ровесницей Миры.

— Да, милорд, соболезную вашей утрате, — сказала она и заставила голос звучать мягко. — Как это произошло?

Лорд ответил так, как Мира и ожидала: тяжёлые роды, ребёнок выжил, жена — нет. Девочка.

— Вы окажете нам честь, миледи, — сказал он тут же, не задерживаясь на “горе”, — если навестите нашу семью в столь печальное время. Проведаете моих наследников.

— Конечно, лорд Фалк, с удовольствием, — ответила Мира, хотя внутри ей хотелось отступить на шаг, а лучше — уйти из зала.

Она уже собиралась откланяться, но лорд задержал её жестом и указал на двух юношей напротив.

— Вы, наверно, помните моих близнецов, Томаса и Джейми.

Юноши отвлеклись от разговора, встали и поклонились. Двое рослых парней — как и все дети Фалка, они были значительно крупнее отца: густые русые волосы, пробивающийся пушок на бороде, здоровая молодая сила, которой в этом зале всегда найдут применение.

— Рада вас видеть, лорды, — Мира ответила поклоном. — Странно… мне казалось, совсем недавно они были маленькими.

— Им уже по пятнадцать, — гордо сказал лорд. — Не могу налюбоваться. Силачи. Какие счастливые будут их будущие супруги… крепкие, рослые, здоровые. Как вы думаете?

Он улыбнулся хитро, слишком уверенно. Намёк был прост, ожидаем и оттого особенно противен — как грязная ладонь на тонкой ткани.