Новая надежда

Глава 1

Будильник выдернул меня из очередного кошмара. В последнее время я уже не просыпаюсь с криками в холодном поту – просто открываю глаза, и некоторое время безучастно пялюсь в серый потолок, пока сердце не перестанет колотиться, и я снова не смогу нормально дышать.

Одно и то же, с разными вариациями, из ночи в ночь, из месяца в месяц.

Я стою, опираясь на косяк кухонной двери, и с улыбкой наблюдаю за своей семьей. Мама испекла на завтрак блинчики, они благоухают на всю квартиру, как и клубничное варенье, сверкающее глянцевыми боками крупных ягод, издалека похожих на свежие. Мой младший брат Игорь сидит с краю, с удовольствием жует свернутый в конверт блинчик, не особо торопясь в школу. Папа улыбается, украдкой поглядывает на огромные часы, висящие над столом. Он их недавно повесил, сказал, что постоянно опаздывает на работу, а так перед глазами – безжалостное к маминой кухне напоминание.

Цвета во сне яркие, можно сказать, нереальные, как и звуки, запахи, ощущения. Все помноженное на десять: слишком ослепительный свет утреннего солнца, бьющего в окно, слишком громкое тиканье часов, слишком сильный запах клубники, и слишком я счастлива и безмятежна, находясь в кругу своей семьи.

Краем глаза замечаю в окне движение. Мы живем на пятнадцатом, и весь город, как на ладони. Перевожу взгляд и цепенею. На наш дом издалека несется огненная лавина, сметающая все на своем пути… Или цунами стометровой высоты… Или ударная волна, ломающая многоэтажки, как картонные коробки… Или еще десятки разнообразных бедствий, которые только может вообразить мой изобретательный мозг. А я стою в дверях, застывшая как истукан, не в силах выдавить ни слова. Не могу ни предупредить, ни помешать…

Ничего не могу.

Хуже всего неизвестность. Не знать, живы мои родные или погибли в одно мгновение, как и миллионы людей на Земле. Мальцева заверяет, что многие выжили, по крайней мере, в бункере есть доступ к спутникам, и те шлют данные. И будут слать еще много лет, пока не выйдут из строя приборы.

Сердце, наконец, успокаивается. Я встаю, ежась от прохлады. Во всех комнатах поддерживают одинаковую температуру – восемнадцать градусов. Кто решил, что она самая комфортная для жизни? Не знаю, как остальные, я – постоянно мерзну. Беру полотенце, зубную щетку, пасту и отправляюсь в конец коридора к общей душевой. Для таких, как мы, безбилетников, не предусмотрены удобства в личных апартаментах. Хорошо хоть эти самые апартаменты отдельные, пусть всего три на три метра. Не представляю, как бы я жила в одной комнате еще с кем-то. И так постоянно бужу соседей криками.

Стены в жилом секторе тонкие, из облегченного гипсокартона, мебель из пластика, как почти все остальное. Одежда – серые комбинезоны, одинаковые для всех безбилетников, с порядковым номером на груди. Иногда мне кажется, что мы в тюрьме.

Сегодня, как и весь предыдущий месяц, я прикреплена к кухне. Стою на раздаче. Не пыльная работенка, совсем не то, что мыть полы или работать в грибных или овощных павильонах. Хорошо, что девушек туда подряжают только на время сбора урожая, в остальное время там трудятся парни.

– Привет.

– Привет, – ответила Настя. Она уже надела белый халат, фартук, чепец и перчатки. – Поторопись, через десять минут начинаем.

Я кивнула, сдернула с вешалки форму и пошла переодеваться. Анастасия Трушина – моя лучшая подруга. Мы единственные, кто здесь оказался из химического факультета МГУ, единственные, кого отобрали из сотен студентов. Остальным не повезло, или повезло, с какой стороны посмотреть.

В одно мгновение из умниц, красавиц, надежды и опоры университета, обласканных почестями, похвалами, десятками грамот и медалей на международных конкурсах и олимпиадах, мы превратились в кухарок, поломоек, фермеров.

В бункере нет никого старше двадцати двух, из обслуги, само собой, безбилетников. Среди мажоров, как мы их называем, можно встретить и шестидесяти, и семидесяти летних. Всем хочется жить, даже старичкам. Я слышала, что у одного из спонсоров вообще рак третьей стадии, но он купил билет, чтобы протянуть свое существование еще на пару лет. А мог бы отдать билет одному из многочисленных внуков. Но у миллиардеров эгоизм – основная черта характера, самопожертвование им не свойственно.

Нас же выбирали как племенной скот – последний курс престижного вуза, высокий IQ, продуктивное, скорее полезное в будущем образование, крепкое здоровье… только в зубы не заглядывали, хотя, может, и заглянули – полные медицинские карты у них были.

– Двойную запеканку со сметаной, чашку кофе и круассан. И побыстрее, девушка. – Знакомый голос прозвучал как всегда высокомерно и нагло, словно я официантка на побегушках, а он властитель мира. Я подняла голову – на меня через прилавок смотрел Максим Северинов.

Специально обошел Настю, Катю, стоящих ближе к входу. Месяц работаю на раздаче, и месяц этот мажорчик берет еду только у меня. Я положила два кусочка запеканки, обильно полила сметаной и поставила тарелку на его поднос. Потянулась за круассаном.

– Сметану отдельно, – парень брезгливо взял блюдо и швырнул на прилавок. Тарелка чуть не съехала на разложенные внизу контейнеры с едой, я успела перехватить ее в последний момент. Справа в мою сторону прилетел сочувственный взгляд от Насти.

Это было уже не первый и даже не второй каприз мажорчика. За месяц их набралось достаточно. То яичница суховата – можно подумать, я ее жарила, то суп слишком горячий – трудно подождать пять минут, пока остынет, то салат несоленый – а солонки на столах зачем стоят?

Я молча взяла еще одну тарелку, положила два куска запеканки, зачерпнула половником сметану, наполнила ею розетку для повидла, поставила рядом. Кофеварка как раз закончила варить кофе.

– Можешь же, если захочешь, – соизволил произнести Максим, забирая поднос.

Подошедший со спины Иван хлопнул дружбана по плечу:

– Учишь прислугу? – оскалился он, – молодец. Пусть знают, на кого они будут работать в будущем.

Две девушки с силиконовыми бюстами и гладкими, словно кукольными лицами, идущие мимо с уже полными подносами, манерно захихикали.

– Ах, да, – Максим повернулся, – я хотел капучино, а не эспрессо.

С мерзкой ухмылочкой он протянул чашку. На моем лице не отразилось ни грамма эмоций. Молча взяла чашку, стараясь не касаться пальцами его пальцев, отставила в сторону. Сама потом выпью. Включила нужную программу на кофеварке.

Весь прошлый месяц он пил эспрессо. Помню, даже ругался по этому поводу, что я сделала не двойной, какой он пьет постоянно, а одинарный. Раньше я огрызалась, что не обладаю телепатией, и у него есть язык, чтобы озвучить заранее, как делают все нормальные люди. Потом поняла, что бесполезно. Он как капризная кинодива каждый раз меняет предпочтения, и я мозг сломаю, пытаясь угадать, с какой ноги он сегодня встал.

Лучше молча делать и не влезать в перепалки, потому что, казалось, он только этого и ждет.

Макс поставил чашку с высокой пенкой на поднос и отошел. Иван, оттирающийся у моего прилавка, решил добавить:

– Ну как, нравится обслуживать? – я не ответила, – а могла бы не работать, как мы. Развлекаться, тусить, бухать.

– Да я бы свихнулась от такого времяпровождения, – решила все-таки высказаться. Достали. Сначала один, потом другой. – У меня мозг, в отличие от твоего, не триединый.

Иван растерялся. Пару секунд он хлопал глазами, понимая, что его оскорбили, но не понимая, как.

– Триединый, значит, рептильный, – к нам опять подошел Максим, – такой у рептилии. Примитивный. Я салфетки забыл.

Умный какой. И смотрит насмешливо, словно попал сюда не по билетику, оплаченному родителями, а по отбору, как мы. Спрашивается, зачем вернулся? Салфетницы стоят на каждом столе.

– Ты что несешь, девка?! – Иван озверел мгновенно, – да ты знаешь, кто я?!

Одно и то же постоянно. Даже скучно. Он что, до сих пор не понял, что никто? Мы все никто, и я, и он. И те, кто попал сюда бесплатно, и те, кто заплатил миллиарды. Потому что там наверху нет ничего, и не с чем сравнивать.

Максим потянул товарища к столам, где их ждали кукольные девицы.

– Оставь, – произнес равнодушно, – что взять с пролетария? Девушка живет в прошлом веке, мечтает свергнуть богатых, раздать все бедным, от каждого по способностям, каждому по потребностям и так далее… забывая, что мир давно изменился.

Этот хамил более тонко, но все равно недостаточно, чтобы я разозлилась.

– Ты прав, Макс, – фыркнул Иван, – ее место у прилавка. Было и будет в будущем.

Идите, идите. Вас уже заждались. Вон какие взгляды бросают.

Иван, в отличие от Северинова, представлял собой особый вид мажоров – хамоватых и невежественных, проще говоря, быдло. Простоватая физиономия, не отягощенная интеллектом, грубая речь, частые ругательства и постоянное «ты знаешь, кто я?» больше смешили, чем пугали.

Только золотые часы на его руке чего стоили. Или огромная платиновая цепь на шее… Иван даже вуз не смог закончить, решил, что незачем. Его элементарно было вогнать в недоумение, стоило лишь сказать что-нибудь специфическое, на английском или латыни. Да что говорить, даже словно «триединый» оказалось ему не знакомым.

Особого интереса к себе от него не чувствовала. Цеплялся Иван ко мне скорее по привычке, или из-за внимания Северинова ко мне. Несколько раз он предлагал жить с ним, обещал избавить от обязательной работы. Я отказывалась. Он злился, но все равно не переставал доставать. Хорошо еще, что руки не распускал. В бункере поддерживался строгий порядок. Работали камеры, охранники стояли на этажах и в общественных комнатах. Пресекались драки, воровство, насилие. Думаю, руководителям бункера самим не нужно, чтобы в их маленьком мирке на расстоянии километра под землей вспыхнул бунт или погром.

Во-первых, оборудование хрупкое, каждое если не в единственном, то точно небольшом экземпляре, повредив что-то, они рискуют остаться без необходимого, во-вторых, нас, так сказать, безбилетников, было в разы больше, и если мы взбунтуем, то мало покажется всем.

Билет для мажоров стоил гигантские деньги, то ли десять миллиардов рублей, то ли двадцать. Нас же, выпускников лучших вузов России, привезли бесплатно, как строителей светлого будущего после апокалипсиса. Будущего для мажоров, само собой. Только вот вряд ли я, выйдя отсюда, буду кому-то подчиняться.

Хотя… неизвестно, сколько здесь придется куковать, и что там, наверху.

Как я уже сказала, выбирали по мозгам, здоровью, полу. Потому что, как ни крути, между двумя равнозначными кандидатами предпочтение отдавалось девушкам. В бункере их было заметно больше, почти в три раза. Не трудно догадаться, почему. Кроме строительства этого самого будущего, нам в обязанность вменялось еще и рожать.

И хорошо, что девушек много. По крайней мере, недостатка в развлечениях у мажорчиков не было. Я не осуждала студенток, решившихся переселиться в их роскошные апартаменты. Каждый выживает, как может. Наша соседка Аня, которая начала встречаться с Вадимом Красницким, сыном бывшего владельца нескольких нефтеперерабатывающих заводов, рассказала, что у того, например, берлога занимает три комнаты. Мебель из натурального дерева, а не как у нас из пластика, украшения, картины, статуэтки, огромный гардероб вместо пары комбинезонов, выданных нам, и так далее… А главное – в панорамные импровизированные окна вставлены проекторы, показывающие то луг, то лес, то морской берег. Да, окно в моей коморке не помешало бы. Я его хотела даже больше, чем двуспальную кровать или отдельную душевую кабину.

Когда я спросила, почему она согласилась на предложение Красницкого, Аня ответила – влюбилась, да и регулярный секс для здоровья полезен. Одной фразой повергнув меня в недоумение.

Глупых среди нас не было, у всех студентов IQ около ста пятидесяти – ста восьмидесяти, плюс-минус. Но влюбиться в одного из этих напыщенных болванов, которые умели лишь тратить папины деньги, хвастаться машинами, шмотками, гаджетами – было выше моего понимания. Да с ним и поговорить не о чем! Уверена, если мажорчик и закончил вуз, то платил за каждый зачет и экзамен.

– Ты просто еще маленькая, – улыбнувшись, Аня погладила меня по плечу, – и многого не понимаешь.

Все я понимаю. Мне девятнадцать, а не десять. Да – я младше всех студентов, да – я перескочила два года в школе, в третьем и седьмом классе, и поступала в МГУ в пятнадцать, но это не делает из меня наивную дуру. Проблема в другом. Я всегда была домашним ребенком. Слушалась родителей, по вечерам сидела дома, усиленно училась, не ходила в клубы, на вечеринки, устраиваемые студентами. Да и не тянуло меня туда. Впервые начала встречаться с парнем лишь на четвертом курсе, и то, из-за того, что пора, а не из-за особого желания.

Как ни странно, Настя поддержала Аню. Характер у моей подруги был более покладистым и кротким. Ее воспитывала бабушка, родители погибли, когда она еще была маленькой. А последние полгода до катастрофы Настя и вовсе жила одна – бабушка находилась в хосписе.

– У меня уже все отболело, – грустно улыбалась она, когда я спрашивала у нее, почему она такая спокойная.

Мне казалось, что должно быть наоборот. Трудная жизнь, сиротство превращают в замкнутого и сурового человека, но в нашей паре жёстче выглядела я, хоть и выросла в полной любящей семье.

Аня не оставила работу, хоть и ее убрали из расписания. Помогала нам и на кухне, и в теплицах, и с мытьем коридоров.

Расписание менялось каждый месяц. Десяток девушек и парней, живущих в одном блоке, перебрасывали с места на место. Женскому полу доставалась сугубо «бабская» работа. Стирка, глажка, готовка, мытье полов, словно у нас не хватает мозгов на более сложные задачи.

Вот, к примеру, Павел уже полгода работает за пультом термоядерной мини-электростанции, а Дмитрий занят рекомбинаторами кислорода и водорода. Я тоже могла бы этим заниматься, ведь я химик и отлично разбираюсь в расщеплении отработанного воздуха и восстановлении элементов в нужных пропорциях. Я могла бы культивировать продукты, или смешивать удобрения, или создавать лекарства – нас постоянно пичкают витаминами, которые мы не дополучаем, живя под землей. И еще масса других «или».

Но руководители бункера словно издеваются – приучают девушек к примитивной жизни в каменном веке. Зачем тогда отбирали отличников? Взяли бы самых крепких, умеющих и коня на скаку, и в горящую избу…

Даже наша небогатая по меркам Москвы семья могла себе позволить робота для уборки. Дома я никогда не мыла ни полы, ни посуду – всем занимался он. Повара у нас не было, он стоил гораздо дороже из-за высокоточных пальцев-манипуляторов. Да и мама отказывалась его покупать. Говорила, что готовить лучше ее все равно никто не сможет. И была абсолютно права – соседи иногда угощали нас пирогами, которые пек их «Мультиповар», мамины были гораздо вкуснее.

Ни за что не поверю, что руководители бункера не захватили с собой андроидов. В последние года их производили сотнями тысяч в год, как и виртуальные смартфоны. Значит, зажали.

– Нет, – не соглашалась со мной Настя, когда я бурчала по поводу мытья полов в бесконечных коридорах жилого сектора. – Скорее придерживают их для выхода на поверхность. Руководители правы – работа, особенно руками, избавляет от многих ненужных мыслей. Да и что бы мы все делали, если бы не она? Сидели в своих комнатах и пялились в потолок? А так – у каждого есть занятие, все при деле. А от физической усталости лучше спится…

А ведь на права. С этой стороны я проблему не рассматривала. Просто я по-прежнему еще жила в прошлом, там, где светит солнце и растет трава, где жизнь течет спокойно и счастливо, где родители с братом сидят на кухне и едят блинчики с вареньем.

Глава 2

Мое будущее до катастрофы казалось ясным и понятным. Я знала, чем буду заниматься, где работать. До конца пятого курса оставался семестр. Красный диплом был почти на руках. Заявка в аспирантуру принята. Приглашение из Массачусетского института на стажировку висело на почте, как и грант от Химико-технологического университета на продолжение исследований. Мой дипломный проект «Создание репродуцируемых биоразрушающих форм» получил признание и отличный старт для будущей карьеры.

Я часто учувствовала в российских и международных олимпиадах по химии от МГУ, поэтому не удивилась, когда в конце первого семестра меня снова пригласили на собеседование. Такие встречи проходили регулярно: «Хотели бы Вы остаться за рубежом?», «Не поступало ли Вам приглашения на стажировку?», «Обязуетесь вернуться в Россию?» и так далее.

Бред, я не собиралась никуда уезжать, хоть родители и сказали: «Мы поддержим тебя в любом выборе».

Когда я вошла в кабинет, там уже находились студенты из химического факультета. Я быстро пересчитала – тридцать. Они что, все едут на олимпиаду? Не многовато? Личных собеседований в этот раз не было, нам раздали стопку листов с вопросами и попросили пройти тест на IQ. Странно, почему не на планшетах, как обычно?

Тест был на время. Я села за первую парту и сразу же встретилась глазами с такой же недоумевающей Настей Трушиной, расположившейся рядом. Мы немного знали друг друга, в прошлом году были вместе на Всероссийской олимпиаде, учились на одном факультете, только я – на химика-технолога, а она – на токсиколога.

После теста нас отпустили, даже не сказав результаты. Но если из тридцати студентов в бункере оказались лишь мы с Настей, он был очевиден.

Сейчас, вспоминая прошлое, я только удивляюсь своей наивности. За два месяца до того, как меня забрали, исчез интернет и мобильная связь. Осталось лишь архаичное антенное телевидение. В новостях сообщали, что проблема в солнечном ветре и, следовательно – авариях в работе спутников. Скоро все починят. Потом, уже здесь, я узнала, что все развитые страны обсудили проблему и решили не ввергать население в панику, закрыть границы, отрезать от информации, отключив все на свете.

Комета уже была видна невооруженным взглядом, даже без телескопа. Со всех каналов нас заверяли, что она пройдет мимо, показывали прогнозы, расчеты ученых, астрономов. Никто особо в них не разбирался, да и как можно рассмотреть, если чертежи и схемы показывали на экране пару секунд.

Большинство людей верило, а куда деваться? Теперь-то я понимаю, как это было глупо. Сложить два плюс два: яркая комета в небе, тишина в эфире, отключенный интернет, закрытые границы. Но лучше надеяться, чем последние месяцы жить в панике, безвластии и анархии.

А так, какая-никакая видимость порядка.

Тот день, когда меня забрали, я хорошо помню. Он навечно отпечатался в памяти, как глубокий след башмака, оставленный в жидком бетоне. Я приехала в МГУ утром, десятого января. Стоял ясный солнечный морозный день. Мне позвонили из деканата и пригласили на консультацию по всероссийской олимпиаде по химии, которая должна будет состояться на следующей неделе.

С Настей мы столкнулись в дверях секретариата.

– Ты тоже едешь? – улыбнулась она. Я кивнула и хотела ответить, но мне не дала Маргарита Семеновна, замдекана химического факультета.

Казалось, она караулила нас за дверью. И как только увидела, бросилась наперехват.

– Пойдемте, за вами прислали машину, – спустя время я вспомнила, какое бледное у нее было лицо, и странно сипел голос. – Консультация будет проходить в Подмосковье, в Лесо́вином, закрытом военном санатории. Вечером вас привезут обратно.

– Родители будут волноваться, – всполошилась я. Утром я сказала маме, что к обеду буду дома. – Можно позвонить?

Проводные телефоны остались лишь в кабинетах ректора и деканов.

– Я сама позвоню, – заверила она, торопливо выталкивая нас из кабинета. – Машина ожидает.

В фургоне с затемненными стеклами уже сидело восемь парней и девушек. С нами оказалось десять. Мы разговорились. Катя и Аня учились на биофаке Химико-технологического имени Менделеева, Дмитрий и Павел были из физико-технического. Еще один из Академии народного хозяйства и три девушки из Сеченки – Зоя, Лиза и Маша. У меня даже мысль мелькнула – что за олимпиада такая, по всем предметам сразу?

Ехали мы долго. Если санаторий и был в Подмосковье, то на самом краю. Нас завели в здание, действительно выглядевшее как лечебное учреждение. Стены и пол были облицованы светлым, почти белым кафелем. Воздух пах хлоркой и чем-то сладковатым, лекарственным. В центре огромного зала, под гигантской позолоченной люстрой блестел медный бювет. Рядом стояли мягкие кушетки, столики с брошюрами о правильном питании и здоровом образе жизни. На стенах висели рекламные плакаты о предлагаемых тут процедурах: массажи, грязевые ванны, ингаляции. Только полное отсутствие людей, кроме двух мужчин в строгих серых костюмах, присутствовавших с нами, заставляло сердце тревожно сжиматься. Оглядеться не дали – сразу же повели к лифту. Только он поехал не вверх, а вниз. И ехал примерно полчаса.

Нас вывели, посадили еще в один. И там полчаса. При входе каждому раздали что-то типа визитки с номером. На моей было напечатано шестьсот тридцать пять.

Мы уже не то чтобы нервничали, а были в панике. Спрашивали мужчин куда мы спускаемся, но они отвечали лишь: «Успокойтесь, все в порядке. Так надо».

Нас завели в огромный зал. Высоченный потолок растворялся в рассеянном свете сотен светильников, а ширина зала была сравнима с шириной футбольного поля – глазами я охватила лишь небольшую его часть, теряясь в бесконечности серо-бетонных стен и лестниц. Стены были облицованы гладкими плитами из какого-то светлого, сверхпрочного материала. На возвышении в центре стояла трибуна с несколькими микрофонами и огромным экраном сейчас черным и пустым. Мы подошли ближе и встали с краю. У трибуны толпились люди, на первый взгляд, несколько сотен человек. Возможно, и больше. Все молодые, по виду – студенты последних курсов. Не трудно догадаться, что происходит что-то странное, что нас привезли не на консультацию и даже не на очередное собеседование.

Отовсюду слышались испуганные вопросы, крики:

– Где мы? Что происходит?

Павел обвел пристальным взглядом потолки, стены и произнес:

– Мы на глубине около километра. Стальные конструкции, сверхпрочный бетон новой модификации. Это бункер. На случай ядерной войны или другой катастрофы.

К нашему разговору подключилась Маша, геолог по специальности.

– Если ты прав, то это самое безопасное место в мире. Центр Евразийской плиты, она отличается от всех литосферных плит планеты самой толстой континентальной корой и высокой стабильностью. При землетрясениях и…

– Ну, началось, – закатила глаза Лиза, ее подруга, – теперь это надолго.

Маша обиженно засопела. Мне же стало стыдно за свою недогадливость.

– Точно, – произнесла я, – нас круто обманули, и весь мир с нами заодно. Комета не пролетит мимо. Стоило догадаться.

Я пока не понимала всего масштаба грядущего. Ни одной мысли не допускала, что не вернусь домой, к родителям и брату. Может быть, нас привезли на экскурсию или протестировать объект? Может быть, им нужны наши знания? Настроить, отремонтировать, подготовить… В новостях по телевизору заверяли, что комета приблизится на минимальное расстояние к Земле не раньше, чем через месяц.

Вдруг загудел динамик, и голос, усиленный многократно, произнес:

– Молодые люди, спокойствие. – Мы перевели взгляд на трибуну. Там стояли четыре человека, три мужчины и одна женщина. Один из мужчин, известный политик, в последнее время часто мелькавший по телевидению, держал в руке микрофон. – Вам повезло. Вы редкостные счастливчики, – начал он говорить праздничным, деланно веселым тоном. – Лучшие из лучших, молодые, сильные, здоровые. Учащиеся самых престижных вузов России, ваш IQ запредельный. Вы – основа будущей цивилизации.

– Не понял… – злой голос Павла рядом. – Я на такое не подписывался.

Мужчина продолжал:

– В какой-то мере России улыбнулась удача. По расчетам ученых, комета упадет в Тихий океан у берегов Чили. Но все равно, эта гадина считается, если не убийцей планет, то убийцей цивилизаций точно. Погибнет все живое, растения, животные, разрушится земная кора, на многие месяцы планета погрузится во тьму. Вы не глупые и сами можете предугадать последствия.

Зал поглотила тишина. Год назад, когда интернет взорвался фотографиями летящей к нам кометы, мы с одногруппниками развлекались тем, что рассчитывали примерный эффект от падения ее на землю. Все посмеялись и решили, что лучше умереть мгновенно от ударной волны или цунами, а не медленно и неотвратимо угасать от пепла, пыли, вечной темноты, которая обязательно накроет землю.

– Убежище построено как полностью изолированная капсула, самодостаточная, защищенная от радиации, высоких температур. Она может плавать в лаве, и ничего с ней не случится. По крайней мере, меня так уверили… – мужчина вполне искренне рассмеялся и произнес, обернувшись к стоящему рядом мужчине: – если хотите технических подробностей, обращайтесь к академику Вячеславу Ивановичу Борцеву, он руководил строительством.