Царь-сокол Тартарии

Пролог.

Когда Плиний Лермон, самый знаменитый путешественник, коих знала древняя Тартария, вынесший из своих долгих скитаний неизмеримые сокровища знаний и прослывший мудрейшим из всех фрягов, за исключением, пожалуй, его жены, отправился в Чудь на турнир мудрецов, то прихватил с собою своего старшего отпрыска.

В долине Намяги царил зной, путники выбились из сил, и когда они достигли Сури, Плиний сказал юноше:

– Сын мой, перенеси своего старика-отца через горы!

Изможденный сын возроптал:

– Я прошел тот же путь, что и Вы, и устал не меньше Вашего, отец!

– Ну что ж, вернемся домой, – сказал Плиний.

И они возвратились.

На следующее утро глава семейства сказал:

– Сегодня я возьму с собой своего среднего сына, и да поможет нам Пресветлый миновать вершины скал.

Зной палил, выжигая все живое и, добравшись до подножия гор, Лермоны валились с ног от усталости. И тут Плиний сказал:

– О, сын мой, перенеси своего родителя на ту сторону гор!

Отрок ответил:

– Я и сам даже во имя Митры не смог бы подняться на этот хребет…

– Вернемся! – Решил мудрец, и они пустились в обратный путь.

В эту ночь, когда Плиний лег спать, мать сказала своему младшему сыну:

– Мальчик мой, завтра утром твой отец возьмет в попутчики тебя. И, как только вы покинете земли замка, начни рассказывать ему быль о Царь-Соколе, какую по вечерам я рассказываю тебе.

Сын пообещал матери последовать ее совету, и сделал по ее слову…

–…И тогда Царь-Сокол Великий сказал, что отправляется в жилище богов, Чертог Отдохновения, чтобы там принимать своих друзей и павших воинов, – закончил мальчик свой рассказ. Плиний осмотрелся и увидел, что снежные вершины далеко позади.

– О, сын мой, – воскликнул он, – ты, верно, унаследовал и мою мудрость, и ум своей матери, раз так ловко перенес нас через эти горы.

И Вас, мой читатель, кому большую часть жизни приходится штурмовать непокорные скалы житейских трудностей, я приглашаю в страну ханов и нищих, пророков и колдунов, гномов и великанов, туда, где в магическом Зерцале Мира Вы, наверняка, увидите и свое лицо. А если я ошибаюсь, пусть лисица позавтракает тем гусем, чьим пером написана эта быль. Только, чур, перескажу я ее, как моей душе угодно!

Легенда Цикады

Два закутанных в плащи всадника неслись по дороге, ведущей в имение Хелиоса.

Это были мужчины, четкость и выверенность их движений говорили о годах, проведенных в сёдлах. Первый, по китайской традиции, носил волосы коротко остриженными, а у второго, по обычаю венедов, на плечи ниспадал каскад длинных светлых волос.

Ночь выдалась тихой и темной, именно такой, какими обычно бывают ночи в странах Юга: звезды умиротворенно мерцали на небе, оставляя землю в непроглядной темноте и дымке речных туманов.

– Цикада, – обратился северянин к попутчику, – сдается мне, что здешняя погода создает особое расположение к любовным приключениям!

– О, да! – Смеясь, ответил тот, – и это особенно верно, когда под покровом темноты покидаешь душный город, чтобы направиться к домику с уютной спальней, в окне которой зажигаются условные огни!

– Цикада! – Пробормотал венед. – Ты самый…

–…Самый здравомыслящий из нас двоих! – Продолжил его собеседник. – Это чересчур отважно, Царь-Сокол, бросаться в объятья жены начальника городской стражи! Дважды нам повезло: однажды ты спрятался за драпировкой, когда Хелиос зашёл к жене, а в другой раз ты провел ночь на крыше…

– Да, и славно выспался под звездным небом! –

–…и ты должен знать, – уверенно продолжил Цикада, – что горяк, который настолько же хитер, насколько ревнив…

– Ха!

–…прикажет растянуть нас на тюремной дыбе, поскольку у него вряд ли хватит решимости биться с Царь-Соколом от Рода Русского! –

– В Пекло страх – повторил венед. – Я – не Царь-Сокол, если побоюсь скрестить мечи с любым из воинов! Ведь даже после смерти я не рискую оказаться в дурном обществе – меня ждет Сварог!

– Не уверен…–усмехнулся Цикада.

– В чем? – сверкнул глазами венед.

– Вспомни, Царь-Сокол, – Вспомни нашу первую встречу! – прошептал Цикада и утопил шпоры в бока своего жеребца…

_______________________________________________

Цикада зацепился стальными когтями наручной кошки за подбой, завис вниз головой над оконным карнизом и заглянул внутрь комнаты. Волхв в ослепительно-белом балахоне налил из кувшинчика мёд, поставил наполненный кубок на стол, достал из складок одежды амулет и повернулся спиной к окну, чтобы рассмотреть камень в свете масляной лампы. Не теряя времени, посланник колдуна достал из поясного кошеля порошковый шарик величиной с горошину и, воспользовавшись духовой трубкой, еле слышным дуновением запустил его в чашу.

Внимательно рассмотрев руны, паучьими следами испещрившие амулет, Мирослав плавно подошел к столу и в задумчивости осушил кубок.

Цикада подождал, пока старик заснет. Опустился на подоконник. На мгновение задержал взгляд хищных глаз на волхве, борясь с искушением убить представителя чуждой расы, но беззаботное лицо спящего с расслабленными складками морщин не выражало никакого беспокойства, и наемник, легко переступая по стертым плитам пола носками тряпичных обмоток, подбежал к волхву, взял из расслабленных пальцев амулет и так же бесшумно, как возник, исчез в чёрном проеме окна.

Прислушиваясь к многочисленным ночным шорохам, наемник мягко приземлился на ноги и бросился в темноту, направляясь в сторону реки. Свежий ветер и чувство опасности вдыхали в него новые силы.

Выбравшись из города, вор стянул с лица повязку и осмотрелся. По холодному, влажному воздуху и запаху ила Цикада определил близость водоема. Он ускорил бег, превозмогая боль в дрожащих от напряжения мышцах. Похищение могли в любой момент заметить, и, кто знает, может быть, стража уже идёт по его следу.

Неожиданно твердая почва размякла, и ноги по щиколотку увязли в болотной жиже. Тучи москитов в предрассветном тумане с гудением облепили его лицо, ощупывая добычу жадными хоботками.

В зарослях камыша и осоки беглец обнаружил прибитое течением дерево, оседлал его, срубил одну из толстых ветвей, и резким махом направил ствол на середину реки – дитя гор, Цикада не умел плавать.

Лучи восходящего солнца с трудом пробивались сквозь марево тумана. Тяжелое дерево медленно продвигалось по руслу Ахерона, то и дело вставая поперек течения. Москиты, казалось, слетелись со всей Византии, темной массой облепив лицо и свободные от пропотевшей одежды руки. Отпугнуть их было невозможно, их можно было лишь стереть, размазав по коже, словно черно-красную жижу.

Наконец, решив, что удалился от Царьграда, Цикада повернул бревно к берегу и вновь ступил на зыбкую поверхность прибрежного болота. Его взгляд ощупывал поверхность реки, когда тихий голос произнес:

– Быстрый малый. Быстрый сам добежит, тихого – вода донесет! –

Цикада обернулся и окаменел – перед ним в рассеивающейся дымке возник златовласый исполин, опирающийся двумя руками на огромных размеров двуручный меч и насмешливым взглядом голубых, как родник, глаз, осматривающих промокшего вора.

На ходу выхватывая из заплечных ножен меч, наемник рассеянно отметил, что одежда у венеда суха, а это означало, что поблизости есть мост или плавучий паром, по которому и он мог бы переправиться, сберегая время и силы.

Наемник налетел на Царь-Сокола с быстротой ворона, молниеносными движениями легкого китайского меча стремясь изувечить плоть гиганта, но тот с неожиданной легкостью парировал выпады своим тяжелым оружием. Схватка затягивалась, ибо оба фехтовальщика были искусны, хотя их движения сковывала чавкающая болотная жижа, и орды кровососов, лезущих в глаза и ноздри.

Цикада удивлялся про себя умению Царь-Сокола управляться с мечом – тот применял финты и уклоны, известные лишь на крайнем востоке, передающиеся из поколения в поколение и охраняемые, как семейные реликвии. Царь-Сокола, в свою очередь, восхищало мужество изможденного противника, столь искусно владеющего клинком.

Восхищение уступило место ярости, когда наемник нанес ему три глубокие раны в то время, как сам остался невредим. Венед истекал кровью, и Цикада решил уже, что поединщик устал, и пришла пора с ним расстаться. Нанося вертикальный удар сверху, наемник вознамерился обойти отражающий удар и уколоть Царь-Сокола снизу в подбрюшье, нанеся достойному противнику прославленный удар Линь – смертельный укол.

Но наемник не ожидал, что в то же самое время венед решит применить прославленную венедскую тактику – подставив под выпад Цикады ответвление фламберга, Царь-Сокол молниеносным ударом кулака в нижнюю челюсть отправил противника в трясину.

Подобно незадачливой мухе в капле мёда, Цикада забарахтался в образовавшейся западне, не желая признавать приговора судьбы, но все глубже увязал в утробно урчащем чреве болота. Израненный Царь-Сокол, не спуская глаз с поверженного наемника, в изнеможении опустился на колено, обхватив ладонью крыж меча. Кровь струилась из ран, силы оставляли его.

Наемник уже полностью погрузился в жижу, на поверхности оставалось лишь его лицо, обращенное к небу, с раскрытым в немом крике ртом, судорожно делающим последние глотки жизни. Наконец, мутная вода и тина сомкнулись на месте, где только что человек бился со смертью: «Нет, не такой должна быть воинская погибель!», – билось в голове венеда.

Неожиданно, разметав успокоившуюся гладь трясины, на поверхности появилась рука с растопыренными пальцами. Не раздумывая, собрав последние силы, Царь-Сокол рванулся и мертвой хваткой сжал запястье вора.

Сознание венеда померкло.

______________________________________

В теплой вязкой тьме боль исчезла, и он попытался осмотреться, но мрак был настолько непроницаем, что человек готов был раздирать ее руками, лишь бы увидеть хоть отблеск света. Царь-Сокол попытался пошевелиться, и это ему удалось. Его тело легко и беззвучно исполняло его волю, но, тем не менее, он не мог управлять своим положением в этой темноте. Его будто несла невидимая и неосязаемая река, и он принял это, ведь бороться с ее течением было ему не под силу.

– Как во сне – прошептал он, радуясь уже тому, что слышит шелест своих губ.

Вдали возникло еле уловимое мерцание, слабая растущая точка света, и венед вдруг осознал, что находится на пороге другого мира.

– Чертог Отдохновения, – уверенно пробормотал он, еще издалека всматриваясь в выход из тьмы.

«Вот он какой…» – разочарованно подумал Царь-Сокол, оглядывая новое небо, усыпанное незнакомыми созвездиями. – «А где пиры, славные вои, медовое молоко и неиссякающее мясо, где Сварог и мои павшие друзья?!»

– Ты не слишком-то приветлив. – Услышал он тихий голос и по привычке сжал кулаки – пусть он и в преисподней, или на небе, и пусть этот мир не похож на все, что он видел ранее, но венед остался самим собой, и подкрадываться сзади никому не позволит.

Но вокруг были лишь насмешливо мерцающие звезды.

– Здоровы хоромы, да не веселы! – вскипел раздосадованный Царь-Сокол, – притащили меня на задворки, где ни медов, ни мяса, ни русалок! Что-то не очень походит эта дыра на вырий… И где мой меч?!

– Никто не входит сюда с оружием… – терпеливо разъяснил невидимый.

– А–а… Боитесь, что я разнесу ваши кисельные берега… Право дело, – проворчал венед. – Мне здесь что-то не по душе. Может, ваши жаворонки что напутали и запихнули меня не в ту загробную сферу, а? Может, это и не ирий? Может, и нет никаких ириев?

– Ты должен Постичь. Есть множество Миров. Один внутри другого они образуют вселенные. Их тоже множество. И после того, как ты достигаешь определенного уровня совершенства, ты переходишь в следующий. Если нет – возвращаешься в новое воплощение.

– Да, я точно помер. – Убедился венед. – Знаешь, давай договоримся – ты вернешь меня обратно, в Правь, где мой меч, моя кровь и плоть, а я за это никому не скажу, какая тут у вас тоска. По рукам?

– Твой разум не желает расстаться с земной жизнью. Но твой дух закален волей и готов к новой жизни.

– Нет, – упрямо нахмурился венед, – эти ваши вселенные и перевоплощения, конечно, занятен плод, но все они, вместе взятые, не сравнятся с солнечным светом, ярой битвой и любовью там, откуда я родом!!!

__________________________________________________

Тьма вновь поглотила человека и он, ощутив боль во всем теле, с недоверием приоткрыл глаза. Венед лежал под высохшим деревом аргосского болота. Над ним склонилось вымазанное болотной грязью лицо Цикады. Он обмотал самую глубокую рану на боку Царь-Сокола куском рубахи, пропитанной снадобьями, остальные просто обработал сфагнумом, красным мхом, и перевязал, приложив целебные травы.

– Ты бредил, хозяин, – сказал вор.

– Я беседовал с духами, – ответил Царь-Сокол, осматриваясь в поисках оружия, – и какой я тебе хозяин?

– Ты спас мою жизнь, и теперь она принадлежит тебе.

– В таком случае отдай амулет, и считай, что мы в расчёте.

Тонкие губы Цикады расплылись в улыбке.

– Ты можешь владеть всем, чем владею я, но там, откуда я родом, спаситель несёт ответственность за судьбу спасённого.

– Дивий мир – дивьи нравы. Быль глаголят иберийцы: «Прежде чем войти, подумай, как выйти».

– Позволь узнать, хозяин, с какими духами ты вел беседу?

– С духами чужой сферы. Они сказывали, что я должен жить в их мире, – он качнул головой, – то был не ирий. В ирии восседает Сварог с павшими воями, они пьют и едят, как положено мужам, и им служат златовласые девы…

– Народ, который меня воспитал, отправляет своих стариков к Озеру Дракона. Там за ними приходит золотая ладья и уносит их в подземный мир предков.

– Пора и нам в путь, пока эта ладья за нами не пришла. Аз голоден, аки медведь–шатун!

Наследник.

Лебеди проносились над синей гладью Ахерона, над тартарской равниной, над бело-золотыми башнями Великого Новеграда. Медленно текли в зеркале рек серые облака, поля томились в бледно-зеленой поросли, и пронизывающий полуночный ветер трепал по просторам долин рыжие осенние листья. Природа затихла. Праздный шум, музыка и веселье переселились в летний дворец властелина Тартарии, протектора Византии, великого короля Яр-Тура, внука родоначальника царской династии – Царь-Сокола.

Бхаратские факиры, туранские крутобедрые плясуньи, глотатели огня забавляли его многоопытных сановников: князя Яр-города, остроносого Мстислава; посадника в Западной Марке бело–вежца Лютеня, защитника страны от гештайнских дикарей; сурового тауранского князя Тегора, ханского придворного жреца Митры Брулетиуса и хранителя казны, толстяка – фряга Лошака. На празднестве присутствовали также горделивые китежские послы Сябры: старший из братьев, Зиновий, преодолел течение Ширки и многодневную скачку, чтобы успеть на Бело-Вежскскую битву, слышал шепот духов и видел пресловутые китежские чудеса.

Гулко стуча копытами, во все концы Тартарии двигались караваны под охраной ордынцев. Замысловатыми тропами, мощеными литым камнем трактами, древней Дорогой Ханей; заносимые метелью Ванахейма и песчаным ураганом Хамата, палимые зноем в иссушенных степях Гиркании, на студёных перевалах Ингерманландии, погруженные во тьму туч подземных домен Чуди – они прославляли Тартарию всюду, где реял на ветру черно-золотой штандарт Орды.

Восседавшие на престолах соседних стран монархи, наполовину связанные династическими браками, признавали главенство лествичного права рода Царь-Сокола, а слово его потомка чтилось на бескрайних просторах Западного материка.

Внуку Царь-Сокола, наследнику Яр-Туру, непривычен вкус степного ветра. Царь кутается в китайские шелка и иберийский бархат, расшитые самарскими златошвеями, и былям о богатырях предпочитает замысловатые притчи мудрецов митраэмов. Вдыхая аромат благовоний, он испрашивает толкований снов и знамений, обретает плавную поступь, а раздобревших воевод, забывших упоение дикой скачки и исступление схватки, Яр-Тур потчует крепкими медами, пением манерных, сладкоголосых певуний с тонким станом.

Но, несмотря на дурман тридцатилетней изнеженности, ветер странствий каждую весну волнует его, словно простого искателя приключений. Тогда в Яр-Туре гудит голос крови деда, удалого венеда, начавшего странствия безвестным варягом, и завершившего их золотыми оттисками в памяти веков именем легендарного правителя да прибитыми на врата поверженных столиц щитов с грифонами.

В одну из подобных вёсен, у зазеленевшей проталины близ ручья, Яр-Тур встретил Лелю – юную горянку. И пусть наряд ее не был украшен рубинами и жемчугами, волосы девушки отливали золотом ярче златоцвета, а кожа её была белее морской пены. Нежнее лепестков речной лилии были ее пальцы и ладони, грудь и шея – белее лебединой, щеки же – ярче пунцовой наперстянки. Тут же он дал себе слово подарить ей венец… Три весны прошло с тех пор, Леля стала признанной при дворе фавориткой, но окружение короля изо всех сил препятствовало ее восшествию на престол.

_________________

Царь нахмурился, качнул копной русых волос, отгоняя беспокойство, и подозвал тиуна.

– Уж кони застоялись на нивах, и мечи поржавели в ножнах… – проговорил он. – Не пора ли свертывать скатки да грузить шатры?

Лицо толстого царского придворного налилось кровью, и он разразился хохотом – царь говорил о сборах в дорогу, как одетый в продымленную овчину венед. На самом же деле ханский переезд из летнего дворца в столицу представлял собой невиданно роскошное и многолюдное шествие: разряженные ловчие со львами и ручными медведями в поводу; закованные в вороненые латы всадники с реющими по ветру стягами; инкрустированные лазурью, глазуритом и золотом повозки вельмож; длинные вереницы равнодушных, мохноногих бело-вежскских тяжеловозов, везущих необходимый дворцовый скарб. А сам правитель разве поедет верхом по пыльному тракту в жестком ордынском седле, а не в позолоченной колымаге, запряженной цугом и обитой изнутри туранскими коврами и выложенной шелковыми подушками? Что и говорить, царь умеет тонко пошутить!

Накануне назначенного переезда Яр-Тур уединился в отдаленном покое с бой-ярином Мстиславом и крупно сложенным вельможей, почтительно склонявшим под взглядом хана поседевшую голову. Это был дьяк Детинец, под его началом состоял Тайный приказ Государева двора.

Беседуя, Яр-Тур прихлебывал из серебряного кубка напиток, доставлявший ему истинное наслаждение – золотисто-шипучий, как вода целебных источников химмелийских гор и сладостный, как мёд, сок лоз из солнечного Яр-города. Как богата и непредсказуема эта земля – она родит и сладкое хмельное, и таких людей, как яр–городский боярин Мстислав, общение с которым сродни употреблению кислого уксуса.

Плосколицый бой-ярин молча поклонился. Глава Тайного приказа закончил свой доклад о нашествии на неметчину орд первобытных дикарей культа Черной Тени, и, не успел умолкнуть его благородный чистый голос, как зазвучало змеиное шипение Яр–городского бой–ярина.

– Дикари у пределов ханства… Время бить в набат да сзывать полки, а не на перинах дремати… как наши бой-яре. – Мстислав закончил, возмущенно вращая маленькими глазками. В его планах было породниться с ханской династией, выдав за Яр-Тура дочь.

Царь встал. Аудиенция была окончена. Поклонившись, советники вышли.

Яр-Тур в задумчивости подошел к стене, завешенной древним иберийским гобеленом с изображением подвигов легендарного родоначальника. Да, свадьбу вновь придется отложить. И отчего этим поганцам не сиделось в своих хижинах? Царь поднял глаза и посмотрел в вышитое цветными нитками лицо Царь-Сокола. Неожиданно ткань отлетела в сторону, и Великий хан получил ошеломляющую затрещину.

Он поднял глаза. Великан, переодетый в одеяние жреца Сварога грозовой тучей возвышался над ним.

– Как ты посмел допустить такой позор? Срам – хуже смерти! Тиуны говорят с тобой, как с холопом, твой народ бедствует, на восходе – измена, на меже – дикари!

Царь съежился под взглядом титана и пролепетал:

– Что я могу?

– Ты царь, наперстник божий, отец народный!!! Тебе надобно быть достойным предков! В тебе – венедов руда, в ней – сокровенная жизненная сила родичей. Твой бог – Сварог – хранитель наш. Аще до рождения ты уж был един с цепью воплощений рода. Дух твоего народа – Сварог – силён, пока его питают славные подвиги. Посему надобно действовать достойно, да связать свою судьбу с женой достойной, чтобы не нарушить чистоту рода, не порвать узы с родичами. Наставить тебя, неразумного, вернулся я в стольный град.

Гранна.

B это солнечное осеннее утро Атен выглядел великолепно.

Из высокого окна своего дворца Терсик из рода Теспидес любовался пышными деревьями дворцового парка, раскинувшего свое зелёное великолепие во внутреннем дворе. Как прекрасен этот солнечный мир! Бросив недовольный взгляд на несколько свитков, кучей сваленных на столе, он порадовался, что ни одно дело не требует немедленного рассмотрения. Удобно откинувшись на высокую спинку кресла, тиран Византии с добродушной улыбкой расслабленно наслаждался видом из окна.

Управляя государственными делами добрых сорок лет, Терсик был доволен собой. Он не только с успехом навел порядок в кишащем ворами Атене, но и волей народа был вознесен на трон Византии, в обход детей старшей сестры. Это было наилучшей похвалой его пребыванию у кормила власти. Но радужные мысли внука Эдипуса прервал легкий стук в дверь.

Терсик нахмурился. Он пребывал в мире грез, а Полиникус, первый комит тирана, его правая рука и проклятье, отравлявший всю его жизнь своей деловитостью, в один миг разрушил эту благодать.

Тиран приподнял бровь, что означало для вошедшего милостивое разрешение говорить.

– Мы получили сообщение от Алеры Вепря, начальника городской стражи… Он сообщает, что через пропилеи Врат Льва в Атен только что вошёл Гильдар.

Терсик нахмурился. Уж не померещилось ли? Когда доживешь до шестидесяти лет…

– Кто прибыл? –

– Гильдар, – повторил с поклоном Полиникус.

Терсик почувствовал, как кровь ударила ему в лицо – правитель Бриттии наносит визит в столицу Византии, а тиран узнает об этом последним!

– Должно быть, Алера ошибся, вести о королевском поезде давно достигли бы дворца.

– Позвольте возразить, автокритас. Король Гильдар изменил внешность, и сейчас направляется в центр Атена. Вы, верно, помните, что Алера был ликтором у прецептора Скотии? Вепрь безошибочно узнал походку и манеры короля. Его Величество, отпустив бороду и надев халат гадрамутского купца, прибыл в Атен.

Низко поклонившись, комит вышел. Царь откинулся в кресле и невидящим взглядом уставился в противоположный конец зала, напряженно размышляя над услышанным: «Если это действительно Гильдар», – думал он, – то – что он делает в Атене? Неужели он сошел с ума? Покинуть трон ради опасного и таинственного путешествия, оставить страну без управления – на это могло подвинуть только очень серьезное дело.

Терсик знал Гильдара добрых сорок лет. Слушателями Школы Мудрости они, юнцами, жили в одном доме, а в начале правления Терсика бритт направил в Византию вспомогательные войска на усмирение бунта в полуночных территориях. Терсик помнил добро, и готов был воздать ему сторицей. Но как быть в подобной ситуации? Терсик посмотрел на солнечные блики на стенах и зелень парка. Умиротворяющее зрелище потеряло для него свою привлекательность. Что, если кто-нибудь из врагов Гильдара – а он их приобрел достаточно – узнает его и убьет в его полисе?

Царь тревожно сдвинул брови. Что же ему делать?

Словно отвечая на этот вопрос, в дверях вновь бесшумно возник Полиникус с подносом в руках.

– Что еще? – Раздраженно воскликнул правитель.

– Послание. –

Терсик вздохнул и поднял с подставленного подноса свиток и осмотрел темную сургучную печать. На ней отчетливо виднелся герб королевского дома Бриттии.

На серой, шероховатой поверхности папируса мелким почерком Гильдара было выведено: «Прошу помощи. Постоялый двор «Чрево».

– Я немедленно выезжаю. – Терсик закутался в плащ, натянул на глаза шляпу и быстро вышел в приемную.

Полиникус удивленно приподнял тонкие брови – видимо, путешествия правителей инкогнито становятся признаком моды.