Кавказская рулетка

В тексте упоминаются социальные сети Facebook и/или Instagram (организации, запрещённые на территории РФ).

Meta Platforms Inc. признана экстремистской организацией на территории РФ.

Двадцать четыре часа в Сунжегорске

Солнце встает над древним городом Сунжегорском, окрашивая розовым белеющие на горизонте вершины гор. Позолачивая недавно отстроенные суперсовременные здания в центре, настоящие дворцы из стекла и бетона. Играя бликами на выложенных мозаикой фонтанах, веселыми зайчиками мелькая в окнах мчащихся по городу машин. Теплыми пятнами ложась на своды великолепных мечетей и покрывая лица местных жителей легким загаром и горячим румянцем.

Солнце встает над древним городом Сунжегорском, когда я влачу стопы свои в салон красоты «Дерзкая» к моей знакомой мастерице на все руки Хаве. День мне предстоит длинный, наполненный встречами с самыми разными сильными мира сего – а точнее, небольшой его части, сосредоточенной в этом дивном городе, – а потому душа (вкупе со здравым смыслом) требует придать своему внешнему облику невыразимое очарование, так ценящееся всякого рода воротилами.

В Сунжегорск я приехала десять дней назад, сбежав из суетной и показушной Москвы, крайне утомившей меня своими интригами, тщеславными устремлениями и меркантильными притязаниями. В душе моей жила не чуждая, наверное, каждому русскому литератору мечта о прекрасном горном крае, где обитают благородные джигиты и страстные гордые девы, где помыслы людей чисты, как горные ручьи, а чувства ярки и незапятнанны, как южное солнце. Мне отчаянно хотелось чего-то сильного, ясного и честного, не испорченного пошлой столичной жизнью, не припорошенного привычным лицемерием и жаждой наживы.

Однако же, помимо такого романтического порыва, была у меня цель и более прозаичная. Несколько месяцев назад на одной окололитературной тусовке со мной заговорил завлит Сунжегорского государственного театра имени Лермонтова Мурзыкаев. Пожалился на свое бедственное положение – на то, что театр, выстроенный на бюджетные деньги, стоит совершенно шикарный и пустой, так как драматургами его родная земля не блещет, а стало быть, и ставить им, мечтающим о современной, острой и бескомпромиссной драматургии, нечего. Ведь не Шекспиром же единым, в самом деле… Распинался он так минут двадцать, не меньше, и я, окончательно заскучав, наконец, перебила его и спросила прямо, к чему, собственно, этот велеречивый страдалец мне все это рассказывает. А в ответ услышала:

– Уж не хотите ли вы, Анастасия Михайловна, писатель, сценарист, драматург, и прочая, и прочая… оставить холодную и слякотную Москву, приехать к нам и написать… так сказать… небольшую пьеску, внести вклад в развитие современного кавказского искусства…

Идея, по уже упомянутым выше причинам, показалась мне заманчивой. И все же я прервала этот цветистый поток, попросив уточнить, во сколько конкретно государственный драматический театр города Сунжегорска готов оценить мой вклад в искусство. Услышав же сумму – надо сказать, довольно солидную, – я, разумеется, не подала вида, что она меня впечатлила, поторговалась еще немного, туманно намекая на ужасную занятость, и, наконец, увеличив размер гонорара примерно на треть, благосклонно согласилась прибыть в Сунжегорск к началу марта, когда в Москве еще будет вовсю царить опостылевшая зима, а в этом краю уже начнут цвести сады.

Вероятно, слухи о моем скором отъезде разнеслись быстро. Потому что вскоре после знаменательной встречи с Мурзыкаевым мне позвонила Елена, менеджер спецпроектов из одного крупного издания. Благодаря ей я довольно часто публиковала свои рассказы на злобу дня в популярных журналах, а иногда даже разражалась статьями на острые, волнующие общественность темы. Я сразу же поняла, что Елена уже в курсе моего намечающегося вояжа и имеет ко мне на этот счет интересное предложение. И когда мы с Еленой встретились, чтоб обсудить возникшую у нее идею, она сразу же взяла быка за рога.

– Анастасия, – доверительно начала она, ухватив меня алыми наманикюренными ногтями за пуговицу на пиджаке. – Настенька, я слышала, вы скоро уезжаете в Сунжегорск? А не хотите ли поучаствовать в одном очень интересном спецпроекте? Появилась такая мысль – выпустить автобиографию мэра Сунжегорска. Конечно, в художественном, я бы даже сказала, несколько приукрашенном варианте, так, чтобы произведение получилось увлекательным… В общем, на проект нам нужен настоящий профессионал своего дела, человек, который мог бы побеседовать с мэром, поработать с архивами и, скажем так, помочь ему в написании этой книги. А раз уж вы все равно едете в Сунжегорск и обладаете всеми необходимыми качествами…

– Точнее сказать, вам нужен человек, который написал бы этот байопик за него? – задушевно подхватила я. – Скажите, Елена, а какой интерес, собственно, издательству выпускать такую книгу? Вы что же, всерьез полагаете, что она будет хорошо продаваться?

Елена на это мое предположение только хмыкнула, закатила глаза и не менее доверительно сообщила:

– Настя, мы ведь с вами не первый день знакомы, так что я вам – как на духу, как своей. Разумеется, это заказ сверху, за который дают очень и очень неплохие деньги.

– Так с этого же и надо было начинать! – весело подхватила я.

Итак, у меня наметилось аж две цели визита в край скалистых гор, черноглазых джигитов и ароматной баранины. Я неторопливо собрала вещи и к началу весны, как и было оговорено, отбыла в солнечный Сунжегорск. Здесь меня ждал номер в лучшей гостинице города, заказанный для меня руководством театра имени Лермонтова.

Отель произвел на меня, москвичку, размечтавшуюся о скромном обаянии этого далекого уголка моей многоликой родины, ошеломляющее впечатление. Это оказалось огромное, ультрасовременное здание, выстроенное к очередному дню города турецкими подрядчиками. Фасадом это сверкающее хромом и стеклом заведение выходило на огромную площадь, с портретами глав края, на которой то и дело устраивались какие-то митинги, парады и прочие многолюдные общественные мероприятия. В одном из этажей гостиницы располагался модный фитнес-клуб, куда ежедневно вальяжно шествовали местные красотки в массивных золотых украшениях поверх спортивных костюмов. А в просторных, поражавших кричащей роскошью залах первого этажа регулярно проходили какие-то высокопоставленные встречи, съезды и конференции. И мне не раз приходилось сталкиваться у ресепшн с процессиями, во главе которых выступал обычно, высоко вздернув подбородок, один из Сунжегорских шишек, а за ним тянулся длинный хвост вооруженной охраны.

Мои взаимоотношения с Сунжегорским театром складывались безоблачно, как и было обещано. Я начала набрасывать пьесу, фрагменты отдавала на утверждение завлиту и директору театра, как оказалось, тоже носившему фамилию Мурзыкаев, ибо уже знакомому мне Вадиму Муратовичу он приходился старшим братом. Оба Мурзыкаевых написанные мною отрывки встречали восторженно. Я даже познакомилась с режиссером, который должен был ставить мою будущую пьесу на сцене. Зелимхан Багиров, по прозвищу Акула, оказался типом на удивление колоритным. Впрочем, о нем позже, пока же стоит рассказать о том, как обстояли дела со второй целью моего визита.

Находясь в Москве я, разумеется, и понятия не имела, кто в данный момент является мэром несказанно далекого от меня города Сунжегорска. Подписывая договор с издательством, взглянула на фамилию человека, чью биографию мне предстояло написать, но она ни о чем мне не сказала. «Тамерлан Русланович Ахмедов» – значилось в документах. Я лихо подмахнула бумаги и, лишь явившись на первую встречу со своим будущим, так сказать, героем, вдруг обнаружила, что судьба моя в очередной раз решила проявить свое странное чувство юмора.

На второй день моего пребывания в Сунжегорске я вошла в ресторан, располагавшийся на 32 этаже высотного здания в самом центре города. Огляделась по сторонам – и у меня дух захватило от открывавшегося из опоясывающих зал окон вида. Огни, огни, огни – золотые, серебряные, багровые, изумрудные. Лабиринт крошечных, переплетенных улиц, а за ним – горы. Высокие, величественные, вечные. Такие прекрасные, такие гордые в своем равнодушии. Что им до нас, суетящихся у их подножия мелких букашек? До наших мелких страстишек, горестей и надежд? Они стояли до нас и будут стоять после нас, и наша человеческая жизнь для них не более, чем одно мгновение.

Налюбовавшись видом и все еще находясь под впечатлением этой вековой красоты, я перевела взгляд на столик, за которым должен был сидеть мой сегодняшний собеседник, и замерла на месте. Сдавленно охнула и прижала пальцы к губам. Только теперь я поняла, что мы с Тамерланом Руслановичем, мэром древнего города Сунжегорска, были знакомы.

Перед глазами моими внезапно вспыхнули тысячи бриллиантовых искр, испещрявших водную гладь. Море… Спокойное, ласковое и такое синее, что больно глазам. Маленькая бухта, укрытая от посторонних глаз каменными уступами и ветвями сосен. И мужчина – высокий, статный, с сильными руками и темной от загара мускулистой грудью в вырезе светлой футболки. Мужчина, который, улыбаясь, перевешивается ко мне со скалистого уступа и протягивает легкий голубой шарф.

– Это не ваш ветром унесло? Держите, за ветку сосны зацепился.

Он тогда представился мне Тимофеем. И, назвавшись, казалось, заглянул прямо в душу своими светло-карими с изумрудными искрами глазами.

Я прилетела на этот небольшой архипелаг в Средиземном море только на неделю, сумела выкроить небольшой отпуск из своего безумного графика. И, не будучи любительницей пафосных пляжей и шумных туристических развлечений, намеревалась всю эту неделю наслаждаться солнцем, морем и тишиной. Потому и выбирала для купания самые отдаленные, укромные бухточки.

Тимофей ворвался в мою отпускную жизнь неожиданно, незапланированно. Смутил меня, выбил из колеи, перевернул все мои планы с ног на голову. Наверное, и я нарушила его намерения, спутала карты, потому что, прилетев на острова на день рождения к другу и поселившись в его вилле у моря, он вскоре после знакомства со мной напрочь о нем забыл и перебрался ко мне в отель.

Бывают такие встречи – не то, чтобы особенно значимые по существу. Если попробовать рассказать о них постороннему, он наверняка и не поймет даже, из-за чего весь сыр-бор. Однако же они затрагивают в душе что-то такое глубинное, болезненное и настоящее, после чего вся окружающая действительность начинает казаться пошлостью и чушью, а былые твои встречи, всплывая в воспоминаниях, оставляют после себя чувство гадливости.

Что-то подобное и произошло тогда между нами. Перебросившись парой фраз из-за этого моего дурацкого перебежчика-шарфа, мы разговорились. С Тимофеем оказалось удивительно легко. Именно это ощущение было первым, захватившим меня с головой. Казалось, я встретила давнего друга, хорошо мне знакомого и близкого человека, общение с которым лилось само собой, не прерываясь ни на неловкости, ни на натянутое молчание.

Из бухты мы выбрались вместе, отправились бродить по острову. Тимофей поразил меня отличным знанием истории. Он что-то рассказывал мне о Средиземноморье, о буйствовавших тут пиратах, баснословных кладах и похищенных красавицах. Иногда даже изображал что-то в лицах, так, что я смеялась, откинув голову. Солнце лукаво подмигивало нам с небес, налетавший ветер рвал с моих плеч пресловутый голубой шарф. Кажется, никогда еще в моей жизни не было такого счастливого, такого легкого, светлого, искрящегося, как шампанское, дня.

Тимофей мало говорил о себе. Скупо бросил, что находится на военной службе. Это я, собственно, и так предполагала – у него была выправка военного человека. Еще я поняла – по чертам его лица, по легкому, но уловимому акценту, что он был человеком южных кровей и жил, видимо, в каком-то кавказском регионе России. О подробностях я не спрашивала, все это – наше прошлое, работа, связи, друзья и знакомые – осталось где-то там, в другом мире. Здесь же были только запахи моря и сосен, солнечные зайчики на загорелой коже, его широкая ладонь, сжимавшая мои пальцы, когда мы взбирались на очередной каменистый уступ, его горячие, опаленные солнцем губы, коснувшиеся моих…

Мы пробыли вместе три дня – и эти три дня показались мне длиннее, чем вся моя жизнь. Столько за это время было мной передумано, перечувствовано, пережито. А на четвертый день я проснулась в своем номере, потянулась к нему, и рука моя скользнула по пустой подушке. В груди у меня тревожно сжалось. Я села в постели, испуганно оглядываясь по сторонам. С самого начала, с первой минуты, когда он протянул мне мой синий шарф и улыбнулся, я подспудно боялась, что он исчезнет. Что все кончится или вовсе окажется сном. Потому что весь мой жизненный опыт кричал, что так не бывает – такого взаимопонимания, такого чудесного совпадения по всем пунктам. И судьба обязательно отнимет у меня эту сказку. Так и вышло.

На тумбочке у кровати я нашла короткую записку. Пробежала ее глазами, а затем в ладонь мне скатилась какая-то тяжелая, прохладная капля. И разжав руку, я увидела крупную подвеску из прозрачного розового камня на тонкой золотистой цепочке. Так Тимофей попрощался со мной.

Лишь приехав в Москву, я случайно выяснила, что украшение это стоило бешеных денег, так как одарил меня Тимофей на прощание розовым бриллиантом от Картье. Это, правда, нисколько не уменьшило живущей в моей душе боли, непонимания, ужаса от того, что то единственное, что было в моей жизни настоящим, закончилось так быстро, так жестоко. Разумеется, я пыталась искать его, обшаривала интернет, соцсети, но никаких точных данных о нем я не знала, а по тем обрывочным сведениям, что у меня были, найти след того гордого и сильного мужчины, что встретился мне на Средиземноморских островах, мне не удавалось. Я корила себя за то, что не узнала о нем больше, не просила хотя бы, как звали того самого друга, на день рождения к которому он прилетал – могла бы попытаться разузнать о Тимофее через него. И, конечно же, ломала голову над тем, что сделала не так, почему он бросил меня, почему уехал. И этому тоже не находила объяснения.

Постепенно я как-то научилась жить дальше. Боль не то, чтобы прошла, но притупилась, уже не разрывала так сердце каждую минуту моего бытия. Я решила для себя, что, наверное, так было нужно, успокоилась, смирилась, и вдруг…

Вдруг увидела того самого человека, из-за которого вот уже несколько лет жизнь моя казалась мне жалкой пародией, увидела Тимофея за столиком в лучшем ресторане города Сунжегорска.

Он сидел передо мной, совершенно спокойный, невозмутимый, и смотрел прямо, без всякого выражения. А мне казалось, что у меня вот-вот подкосятся ноги, и я рухну прямо на мраморный пол. До сих пор я никогда не видела его в костюме, и теперь он показался мне старше, солиднее, серьезнее, чем тогда на острове. Но вместе с тем и опаснее, отчего его зрелая хищная красота заиграла новыми красками. Я смотрела на него и осознавала, что помню, каковы на вкус его губы, помню, как пахнет его кожа, как от прикосновения его сильных уверенных рук у меня перехватывает дыхание.

Поначалу я даже не поняла, что происходит, на миг забыла о цели моего прихода в этот ресторан, шагнула к столику и дрогнувшим голосом произнесла:

– Здравствуй!

– Здравствуйте, Анастасия Михайловна, – подчеркнуто вежливо и совершенно безэмоционально произнес он.

И на мгновение меня захлестнула жгучая обида, боль, непонимание. Почему он говорил со мной так холодно и официально? Как будто видел впервые, как будто те три дня давно забылись, стерлись из его памяти.

А потом мой на миг отключившийся мозг заработал снова, принялся анализировать – биография мэра Сунжегорска, Тамерлан Ахмедов, встреча в ресторане, Анастасия Михайловна – откуда Тимофей мог знать мое отчество? И я внезапно с ужасом поняла, что этот человек, моя внеплановая, стихийная, вымотавшая всю душу любовь, – и был тем, с кем я должна была сегодня встретиться. Мэром Сунжегорска Тамреланом Ахмедовым, чью биографию я должна была написать. Что ж, теперь все сходилось. Вот почему он ничего не говорил о себе, вот почему представился чужим именем, по которому его невозможно было отыскать в интернете, вот почему исчез – конечно же, оставаться со мной ему не позволило положение. Удивительно было даже то, что он смог провести со мной эти три дня… И все же, неужели ему обязательно было здороваться со мной так сухо и официально?

Наверное, мне стоило сразу отказаться от этого проекта, как только я поняла, кто должен стать героем этой книги. Но я не отказалась. Сама не знаю, почему. Наверное, в душе моей еще жили какие-то романтические представления о том, как мы будем работать над проектом вместе, тесно склоняясь головами над очередным фрагментом…

Так или иначе, Тамерлан очень скоро дал мне понять всю беспочвенность таких мечтаний.

– Мне рекомендовали вас как отличного специалиста, – негромко говорил он, скучающе поглядывая по сторонам и избегая смотреть мне в глаза. – Я просмотрел ваши книги и убедился, что у вас отличный язык, выдержанный профессиональный стиль. Думаю, все получится.

Он вел себя так, будто раньше мы с ним никогда не были знакомы. И до меня постепенно доходила вся безнадежность ситуации. Ну разумеется, он был политическим деятелем, заметной фигурой, жизнь его наверняка находилась под постоянным прицелом журналистов. Что там еще у него было? Семья, жена, дети? Скорее всего… И помнил ли он о том нашем приключении, оставило ли оно в его душе такой же след, как и в моей, было тут совершенно неважно. Он просто не мог себе позволить проявить ко мне хоть чуточку иное отношение, чем к незнакомой писательнице из Москвы.

И я сдалась, взяла себя в руки и заговорила о проекте, стараясь держаться так же, как он – ровно, доброжелательно и совершенно равнодушно. Правда, подозреваю, что у меня это получалось хуже.

Очень скоро стало понятно, что затеянный проект не вызывает у Тамерлана особого интереса. Как оказалось, выпуск автобиографии не был его личной прихотью, идеей загорелся губернатор края и навязал аналогичные задания всей своей команде. Тамерлан же, глядя на меня устало и равнодушно и обращаясь на вы, словно подчеркивая, что то, что когда-то было между нами, давно закончено и забыто, сказал:

– Видите ли, Анастасия, у меня нет ни времени, ни желания заниматься этим делом. Я пришлю вам по электронной почте документы, откуда можно почерпнуть биографические данные. Что вам еще необходимо? Какие-то яркие случаи из моего славного прошлого? Будьте так добры, придумайте их сами, здесь даю вам карт-бланш. Только не забудьте после выслать получившееся на утверждение моему пресс-секретарю.

– Может быть, для того, чтобы книга получилась более теплой, занимательной, добавить пару личных зарисовок? – подхватила я, все еще нелепо на что-то надеясь. – Например, упомянуть, что вы отличный пловец. Однажды даже спасли утопающего во время отдыха на Средиземном море.

Мне так хотелось, чтобы глаза его вспыхнули пониманием. Чтобы хоть на секунду по лицу его пробежала мимолетная тень, подтверждающая, что он помнит, что те искрящиеся летние дни мне не приснились.

Но Тамерлан лишь все так же скучающе посмотрел на меня и отрезал:

– Нет, этого не нужно, – тем самым пресекая все попытки перевести разговор в более непринужденное русло.

И я невольно задумалась, отчего же так суров был со мной этот непреклонный воин? Только ли высокий пост требовал от него избавиться от любых намеков на всяческую фривольность и ничем не запятнать своей репутации честного труженика, отца родного для всех сунжегорцев и примерного семьянина? Полно, да неужели же он не мог позволить себе хоть одну легкую улыбку, хоть один теплый взгляд? Или, может быть, дело было в том, что со времен нашей встречи на островах у него завелась новая дама сердца, страстная и дьявольски ревнивая?

Как бы там ни было, за весь ужин Тамерлан так и не позволил себе ни одной дружеской фразы, ни одного неосторожного взгляда в мой адрес. Мы обсудили детали проекта, распрощались, и я отправилась в свой гостиничный номер. Где выплакалась всласть и до утра еще видела во сне, оборачивающегося ко мне Тимофея, в зрачках которого весело дрожали солнечные блики.

Однако же с того нашего ужина на 32 этаже прошло уже чуть больше недели. Тамерлана я с тех пор не видела, понемногу занималась книгой и приходила в себя от такого неожиданного поворота судьбы. А сегодня я вышла из отеля, вот уже несколько дней служившего мне домом, и направилась в салон красоты «Дерзкая», чтобы уложить свои молодецкие вихры в некое подобие элегантной прически. Навстречу мне, благоухая лаком для волос и раствором для химической завивки, выскочила местная кудесница Хава. С ней за мое недолгое пребывание в этом краю мы успели уже познакомиться и даже некоторым образом подружиться.

– Настенька, – пропела Хава, растягивая губы в медоточивой улыбке. – Пришлааа… Как же я рада тебя видеть, дорогая моя. Давай чмоки!

И с этими словами она обхватила меня тонкими суховатыми ручонками и, приподнявшись на носки и вытянувшись, попыталась клюнуть тонкими губами куда-то в подбородок.

Хава и видом своим и повадками напоминала мне Булгаковскую чуму-Аннушку, так трагически разлившую в свое время подсолнечное масло у трамвайных путей. Ее востренький нос словно самой природой создан был для того, чтобы соваться в чужие дела. А цепкие блудливые глазки так и сновали из стороны в сторону, высматривая что-нибудь интересное, а, всего лучше, тщательно скрываемое и шокирующее. Хава, считавшаяся лучшим мастером в Сунжегорске, была вхожа в дома многих местных воротил, чьи жены и дочери доверяли ей свои прически. Этим фактом она любила прихвастнуть и частенько рассказывала мне интересные местные сплетни. На страницах ее инстаграма мне доводилось видеть жену и детей Тамерлана – теперь я уже знала, что эта самая жена, как я и предполагала, у него была. Дети его, мальчик и девочка, доверительно обнимали Хаву за тонкую шею, она же довольно ухмылялась в объектив.

– Ну, как ты, Настенька? Давай, рассказывай! – защебетала Хава, помогая мне снять куртку. И тут же скривилась. – Ну что ты такое носишь. Это же не настоящий мех, хвосты какие-то разноцветные.

– Это стиль милитари, – попыталась возразить я.

Но Хава самоуверенно перебила:

– Фигня это, а не милитари. Женщина должна носить натуральный мех. Ты что, шубу себе позволить не можешь? Ходишь, как нищенка. Вот это все потому, что мужика у тебя нет нормального.

Я уселась в кресло, а Хава, помогая мне откинуть голову в раковину и взбивая мыльную пену на волосах, все балаболила, не давая мне вставить ни слова.

– А ты слышала, Ханаев своей любовнице Верочке ювелирный магазин подарил. Чтобы, мол, дома не скучала. Нет, ну ты подумай! А у нее, между прочим, на голове три волосины в пять рядов. И такой успех. Чем же она его берет?

Я рассеянно слушала весь этот поток информации, прикрыв глаза и собираясь с мыслями перед предстоящими мне дневными делами. И тут Хава внезапно упомянула знакомое мне имя, и сонную одурь в меня как рукой сняло.

– Ну, что и говорить, Тамерлан Русланович, конечно, настоящий мужчина. Широкой души человек, – пропела она, и, взглянув в зеркало, висевшее перед нами, я увидела, как она томно закатила глаза. – А как говорит… «Ты, говорит мне, Хава – единственная отрада в моей жизни. Мое солнце и луна». Вот прямо как в «Великолепном веке» Султан хуррем говорил, так он мне и сказал.

– Серьезно? – переспросила я, мгновенно сбрасывая расслабленную дремоту. – Так и сказал?

Внутри у меня родилось жуткое подозрение. Неужели именно Хаву выбрал Тамерлан своей роковой страстью? Неужели вот она, вертлявая, болтливая, тщеславная, до смешного предприимчивая, начисто лишенная вкуса, и была той самой причиной, по которой Тамерлан держался со мной так холодно. На всякий случай я пристально вгляделась в нее, пытаясь отыскать какие-то незамеченные мной раньше следы неземной красоты и душевной широты, но, к несчастью, так ничего и не нашла. Хава была все той же увешанной блестящими цацками суматошной женщиной неопределенного возраста.

– А мне казалось, он довольно сдержанный человек, – добавила я.

– Ну, ты же понимаешь, положение обязывает, – покивала Хава. – Но вот наедине… А ты давно его видела последний раз? Как там работа над книгой?..

Разумеется, про мое давнее знакомство с Тамерланом Хава не знала. А вот про книгу я упоминала.

– Не очень, – отозвалась я. – Работа идет своим чередом.

Мне не хотелось сообщать ловкой парикмахерше, что после той единственной встречи Ахмедов так и не удостоил меня своим вниманием, все правки передавая мне через секретаря.

– Ах, а я только вчера у них была, – мечтательно пропела Хава. – Знаешь, жена его ходит вся в шелках, вся в золоте. Ничего для нее не жалеет. Ну, оно и понятно, наверное, чувство вины испытывает, – хихикнула она.