- -
- 100%
- +
© Ольга Покровская, 2022
ISBN 978-5-0055-9397-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Все персонажи и описываемые события являются вымышленными.
Любое совпадение с реальными людьми или событиями, является случайностью.
Часть I
Никто не думал, что заместитель директора Рыбаков, который проработал в конструкторском бюро «Витязь» лишь несколько недель, придет на защиту дипломов, поэтому комиссия насторожилась, узнав, что прибудет непростое начальство. Про Рыбакова знали, что он – золотой мальчик и родственник республиканского министра – назначен на должность после зарубежной стажировки, и что в его лице министерство, намекая на возможное соперничество, подложило свинью бессменному директору Морозову. «Витязю» предстояло заниматься перспективным самолетом, и в курилках шептались, что Морозову, который славился самодурством и тяжелым характером, спущен сверху контролер и вероятный конкурент.
В тот день назначено было троим, но один претендент, Михаил Сапельников, еще отсутствовал, что вызывало панику у кураторши, которая поминутно смотрела на часы. Явившиеся – Игорь Краснов и Павел Бутенин – маялись у раскрытого окна с видом на закрытую территорию и на забор с колючей проволокой. Церемония казалась встревоженному Павлу глупой; ему хотелось отключиться и, перелетев на несколько часов вперед, проснуться вечером, когда треволнения окажутся позади. Плохой оратор, он рисковал стушеваться на фоне Игоря, который претендовал на красный диплом. Все действовало ему на нервы: их с Игорем несуразный вид, постные лица комиссии, нелепая скатерть из красного уголка. Вдалеке, за забором «Витязя», среди кварталов, которые тонули в июньской зелени, шла нормальная жизнь: ходили люди, бегали дети – и это безмятежное существование, контрастируя со строгой обстановкой зала, приводило Павла в уныние.
Куратоша подлетела к дипломникам и негромко распорядилась:
– Паша… сначала ты – потом Игорь…
Павел кивнул – глядя на Игоря, который явно готовился к мини-триумфу, он с обидой предположил, что краснодипломника комиссия приберегала для Рыбакова, а, поскольку начальник задерживался, то для затравки пускали балласт.
Раскрылась дверь, и, опоздав почти на полчаса, ввалился третий участник торжества – непричесанный, в мятой рубашке. Научный руководитель побагровел, председатель затряс головой, прогоняя видение прочь. Кураторша припала к почтенному уху, и в нездоровой тишине зашелестел ее умоляющий дискант: молодой папа… семья… маленький ребенок…
– Начинайте! – сказал председатель и забарабанил пальцами по столу.
Павел кашлянул и выговорил тему диплома, представляя, как его дребезжащий тембр, должно быть, раздражает слушателей. Члены комиссии смотрели, кто куда; скрипнула дверь, и Павел догадался, что человек в светло-коричневом костюме, который холодной улыбкой извиняется за поднятый им шум – и есть хваленый Рыбаков. Тот медленно прошел к столу, сел в торце на стул, и сонным, но внимательным взглядом схватил все части головоломки. Взял шариковую ручку и с обманчивым участием уставился на Павла.
Тот, обнаружив заинтересованного слушателя, оживился и уставился в вялое лицо заместителя директора. Разъясняя скромные достоинства своего диплома, он заметил на угреватой коже Рыбакова прозрачный – курортный – загар; обнаружил водянистые веки, какие замечал у алкоголиков, и неприятную линию ассиметричного рта. Увидел, что в тонком шелковистом костюме Рыбакову сейчас не жарко, и что, должно быть, поэтому он выглядит так естественно, словно в этом наряде и родился.
Мучение подходило к концу. Возникла пауза, но внезапно Рыбаков оперся толстыми, как колбаски, пальцами на красную ручку и визгливым тоном, который показался Павлу крайне высокомерным, спросил:
– Как вы считаете, имеет ваша работа практическое значение?
Единственный человек, который демонстрировал внимание к его диплому, обернулся откровенным недругом, и Павел счел эту метаморфозу смертельным приговором его работе, где он заурядно рассчитал оптимальную траекторию летательного аппарата без каких-либо оригинальных новшеств. Заподозрив в Рыбакове подлое намерение утопить ответчика, Павел разозлился, кое-как справился с собой и принялся с горячностью доказывать, что его работа имеет первостепенное значение для авиации.
Неприязненный настрой исчез моментально. Павел понял, что Рыбаков потерял к нему всякий интерес. Председатель предложил оценку «хорошо» – и новоиспеченный инженер отправился на место, ведомый зверским взглядом научного руководителя.
В целом Павел остался доволен собой. Ему казалось, что все одинаково постыдно смотрятся на кафедре, поэтому его слегка укололо, что комиссия – как только Игорь вышел к доске стремительной походкой, выгодно и прямо поставив голову и поймав свет на свое выразительное лицо – повеселела, оживилась, и ее участники выпрямили спины. Импульс мускульного напряжения пролетел по залу. Павел посмотрел на Рыбакова, но тот замер в скульптурной позе, и только его палец акробатически крутил красную ручку, вращая вокруг центра масс. Павлу показалось странным, что теперь Рыбаков вовсе не смотрел на докладчика, а только внимательно слушал. Когда возникла итоговая пауза, Рыбаков, по-прежнему поглощенный пируэтами шариковой ручки, игриво повторил:
– А ваша работа имеет перспективу внедрения?
Он поднял глаза и наткнулся на четкий Игорев ответ, который, после умышленной заминки, прозвучал с некоторой театральностью:
– Нет.
Рыбаков остановил красную ручку.
– Что ж мы защищаем работу без практического результата? – бросил он, выдержав встречную паузу, которая по своему театральному эффекту перевесила изначальную.
Комиссию словно ударило током от ужаса. Будь Рыбаков своим человеком, скандал из-за выходки дурного студента гасился бы дежурной выволочкой – но посторонний начальник мог повести себя непредсказуемо. Павел, который уже спокойно наблюдал за сценой, с удивлением обнаружил, что заместитель директора доволен ответом дерзкого дипломника, и что Игорь без стеснения подыгрывает язвительному Рыбакову.
– Первый задел, – сказал он. – Для внедрения требуется другой объем моделирования… конечно, хотелось бы продолжить.
Председатель, позволив себе несмелую фамильярность, развел руками.
– Ну, это твердое «отлично», – сказал он, глядя на руководителя. – Так, Всеволод Иванович?
– Не возражаю, – согласился Рыбаков и назидательно поднял гибкий палец, – Формулируйте строже… надо говорить «имеет в перспективе». Мы занимаемся точными науками.
Комиссия подхалимисто заулыбалась. Пока меняли плакаты, Рыбаков поднялся, проговорил «занимайтесь» и вышел. Молодой папаша, который суетился у доски, подхватывая рукава наскоро одолженного ему Павлова пиджака, Рыбакова не интересовал принципиально.
Михаил, как и Павел, защитился на «хорошо». Комиссия поставила ему эту оценку даже с охотой, потому что ждала чего-то совсем низкопробного, но Михаил, обманув плохие ожидания, выглядел пристойно. Докладывая плохо заученный текст, он вообще не волновался, потому что прободрствовал полночи из-за сыновьего рева, и теперь находился от происходящего как бы на расстоянии – — не было сомнений, что диплом дадут при любом раскладе, а остальное не имело значения.
Защита закончилась. Михаил, стаскивая пиджак, сообщил:
– Мне со «Стрелы» звонили, звали работать. Совсем у них, видно, дела плохи. Сто тридцать пять предлагали.
Он добродушно улыбался, давая понять, что сознает юмор ситуации: в студенческом рейтинге, учитывающем академическую успеваемость, он был гораздо ближе к концу, чем к началу – а на «Витязе» всех троих ждали сакраментальные сто двадцать рублей в месяц.
– И чего ты? – спросил Павел. – Согласился?
– Да ну. Полтора часа переться.
Радостный Михаил рвался поболтать с приятелями: было заметно, что ему хочется отвлечься и отойти на время от обязанностей, в которые он погрузился с рождением наследника. Потом Павел отошел к телефону, чтобы доложить о результатах – его отец, Вадим Викторович, работал здесь же, тремя этажами выше.
Можно было преодолеть эти три этажа за пять минут, но пристыженный Павел отделался коротким звонком: Вадим Викторович всегда был чересчур высокого мнения об Игоре, держа собственного отпрыска за более скромное явление; злосчастный недотепа был уверен, что, явись он сейчас к Вадиму Викторовичу, тот угадает результат зашиты, и, следовательно, в очередной раз утвердится, что собственное дитя бездарно.
Когда Павел, повесив трубку, вернулся к Игорю и Михаилу, они уже говорили о другом.
– … он, между прочим, в комитете вчера был, – рассказывал Михаил, и Павел, поймав конец фразы, понял, что речь идет о Рыбакове, который действительно заходил накануне в комитет комсомола. – Хотел посмотреть, кого с красным дипломом под суд провожать, – Михаил был нарочито бесстрастен, но Павел поморщился, не оценив шутки, потому что Игорю – командиру летнего стройотряда – действительно грозили неприятности. В финансовых документах, представленных по итогам трудового семестра, какой-то чересчур грамотный функционер обнаружил мелкое противоречие, и теперь фигуранту со всех сторон сулили чуть ли не уголовное дело.
– Типун тебе на язык, – отмахнулся Павел.
Но Игорь, включив фирменную улыбку, позволил голодному до сплетен приятелю вдоволь обсудить его проблемы.
– Этот хмырь, – сказал он небрежно, – говорит: «у вас ста пятидесяти рублей не хватает». Если бы у меня тысячи или двух не хватало – был бы серьезный разговор…
Восхищенный этим хладнокровием, Павел наблюдал за невозмутимостью обычно нервного Игорева лица. Ему, лишенному лидерских качеств, не светило какое-либо командирское назначение, но он невольно прикидывал все, что случалось с другом, на себя, и понимал, как далеко был бы на месте Игоря от капитанского самообладания.
Остаток дня был свободен. Михаил убежал домой, а Павел и Игорь, не торопясь, вышли из замаранной красками проходной «Витязя», где летом, как обычно, длился вялотекущий ремонт. Дойдя до метро, друзья купили мороженого и свернули на просторный, затененный липами проспект, который вел к центру Москвы. Настроение было прекрасное – защита диплома с его досадными формальностями, ставила точку в их институтской учебе, и теперь все бюрократические препятствия оставались позади. Друзья бродили без цели – болтали, сплетничали, поминая красочные слухи о жене Михаила – студентке-медичке, с которой счастливый муж познакомился на жестокой, чрезмерной даже для отвязанных школяров, новогодней пьянке. Предвкушали побережье Черного моря, куда собирались через неделю и куда в приличную гостиницу их определила мама Игоря, Екатерина Алексеевна. Рядили, что Игоревы неприятности попортят ответчику кровь, но даже если кто-то вцепится в эту несерьезную сумму, то стройотрядовская бригада, скинувшись, легко покроет Игореву недостачу. Обсуждали, как защитились однокурсники. И спорили о самолете.
Самолет, которым предстояло заниматься их «Витязю», казался настолько новым и революционным, что старых работников брала оторопь. Несколько руководителей подразделений, по слухам, категорически отказались участвовать в авантюре. Безумие проекта состояло в том, что самолет управлялся не технической оснасткой, а нервной системой, делаясь как бы продолжением человеческого организма, снабженного летательным придатком.
– Ничего мудреного, – объяснял Игорь. – Чем летательный аппарат отличается от протеза? Все дело в навыках.
Павел не разделял Игорев энтузиазм: он побаивался странного проекта, не видя себя среди воспламененных безумцев, которые довели бы до ума экзотическую забаву. Он больше рассчитывал на традиционные программы, которые не требовали безмерного полета фантазии и знаний в смежных областях.
Они стояли на площади перед библиотекой имени Ленина, куда их занесло путаными маршрутами по улице Герцена, мимо манежа и военторга. Глядя на спуск к Александровскому саду и распахнув пиджак, веселый Игорь, подставляя лицо ветру, запрокидывал голову и за глаза смеялся над их с Павлом общим одногруппником, который умудрился превратить дипломную работу в анекдот.
– Это же надо – вытащить из-под секретности диплом по бомбометанию! На кафедре ржали, как лошади – открытая тема была как-то вроде: особенности сброса продуктов оленеводам Севера…
Со стороны Арбатской, из прохода между колоннадой библиотеки и проспектом Калинина, высыпала необычная процессия. Впереди шествовал человек в светло-шоколадном костюме, а сзади толкалось разноцветное сборище: женщины в деревенских платьях, мужчины в расхристанных костюмах и белых рубашках, прилизанные дети. Возглавлял толпу измученный баянист – он вяло растягивал черный мех и казался взмокшим от усилий, как мышь. Простонародная компания необычно контрастировала со своим элегантным вожатым, в котором друзья узнали Рыбакова.
Тот, в свою очередь, заметил друзей и остановился. Толпа, которая влеклась следом за ним, встала, искательно изучая его путеводный затылок.
– Гуляете? – спросил Рыбаков, переводя взгляд с Игоря на Павла, и обратно на Игоря. Расплывчатое желе переливалось в его глазах, и настороженному Павлу сделалось не по себе от этого смурного взгляда. – Я тоже гуляю. Моряки, – он кивнул головой на покорных сопровождающих. – Из Калуги. Юбилей празднуют – города не знают совсем. Смешно, что моряки – из Калуги, правда?
Моряки замерли, колыхаясь всей ватагой и переминаясь с ноги на ногу. На их лицах читалось мучение свободных людей, попавших в переплет, и Павел, проникаясь сочувствием к родственным для него душам, увидел себя, сегодняшнего, со стороны – такого же нелепого и взъерошенного.
– Почему ты сказал, что нет применения? – спросил Рыбаков у Игоря, наведя на адресата выпрямленный палец, словно дуло пистолета. Павла он не замечал. – Не жалко было твоего руководителя?
– Нет, – сказал Игорь. – Он уже привык к кретинам.
Рыбаков осклабился и оглянулся на притихшую свиту.
– Гуляем? – претенциозный взмах рукой получился у него неубедительным. – Молодежь! Кто в меня верит – за мной!
И он посеменил вниз по лестнице, а юбилейный сход, облегченно радуясь, что шествие продолжается, ринулся за ним. Игорь с неожиданным азартом сорвался с места.
– Идешь? – бросил он Павлу.
Павел остался и проводил недобрыми глазами пестрый людской хвост, который вильнул мимо метро, к дому Пашкова. Внутреннее неприятие удержало его от бездумного порыва. «Кто в меня верит». А я не верю. И верить не хочу.
Он возвращался домой через город, который замолкал, проживая вечер обычного дня. Последние несколько лет, с тех пор как сменилась власть и убрались замшелые генеральные секретари, московская публика поражала Павла какой-то праздничностью, и он удивлялся этой свежей, бушующей во все четыре стороны света энергетике. Окружающие люди казались Павлу очень милыми, и ему мнилось, что душевное тепло разлито по городу, и это компенсировало ему грусть и неприятный осадок от чудного Игорева поступка.
Фонари светились в листве загадочно. Лужи почти высохли – завтра ожидалась хорошая погода. Придя домой, Павел застал охриплую Анну Георгиевну с телефонной трубкой – она делилась с подругами успехами сына. В комнатушке Вадима Викторовича ревела трансляция футбольного матча. Отец в последнее время приходил поздно – Павел знал, что в основной программе «Витязя» установлены очень жесткие сроки, и что Морозов пообещал подчиненным казарменное положение, если изделие не будет сдано вовремя.
Сейчас недавно явившийся Вадим Викторович еще не успел поужинать – Анна Георгиевна положила трубку и захлопотала на кухне. Зажглась газовая конфорка. Павел оглядывался на дверной проем, за которым голубел телевизионный свет и сожалел, что Вадим Викторович смотрит примитивный турнир, а не штудирует, к примеру, умный том, в отличие от Игорева отца – Николая Никитича, который, хотя был чистым управленцем, неестественно много читал, и Павла отчасти раздражало, что громогласный Николай Никитич, казалось, знал об авиации все.
Анна Георгиевна поставила на стол сковороду и, когда сын опустился на табуретку, погладила его по голове.
– Молодец, – просияла она, и Павел заподозрил, что ее оживление вызвано не сыновними успехами, а долгими женскими разговорами. – А Игорь? Лена телефон оборвала: где он? я волнуюсь! Чудная девочка – нашла, о ком… хлеб возьми.
Анна Георгиевна подразумевала, что Игорь всегда на высоте, что беспокоиться за него глупо в любой ситуации, и что это особенно смехотворно для Игоревой одноклассницы Лены, с детского сада влюбленной в своего кумира, который принимал Ленино обожание как должное. Павел не влезал в их неординарные истории – тем более, что Лену, учась в параллельном классе, он знал не слишком хорошо.
– Он не дома, – буркнул Павел. – Отправился в загул, плавно переходящий в запой и дальнейшее разложение личности.
– Фу. Как тебе не стыдно.
Анна Георгиевна относила Игоря к породе лихих гусар – всегдашних победителей, которым положено пить, гулять и пускаться в рискованные переделки. Сам Павел не входил в этот блестящий сонм – когда-то Анна Георгиевна за глаза называла своего плотненького задумчивого ребенка тугодумом, и у того помимо воли осталась детская памятка об ее уничижительном словечке.
– Ира звонила, – сказала Анна Георгиевна. – Напоминала про свадьбу.
Павел покачал головой в тщетной попытке отказаться от визита.
– Мам, сходи ты – я там никого не знаю.
Ира, которая когда-то была их соседкой, маячила в Павловом сознании кем-то вроде далекой родственницы: трикотажные, растянутые на коленках колготки, шерстяные шортики, банка с окрашенной водой, куда они по очереди окунали колонковые кисточки, и – позже, после пары случайных походов в гости – манерная девица, лупящая по клавишам пианино, в окружении угрюмых молодых людей. Павел даже не знал, за кого из этих мрачных личностей она выходила замуж.
Закончился футбол, и вышел, щурясь, Вадим Викторович в майке с пятном от машинного масла; Павел виновато притих, но отца интересовало, когда нужно сдавать «бегунок» и когда выдадут «корочки», а сын вообразил, какими словами расписали его сегодняшние подвиги отцовы приятели – Вадим Викторович числил в знакомых половину фирмы – и на его душе заскребли кошки.
– У нас два ваших раздолбая будут защищаться, – сказал Вадим Викторович. – Уровень слабенький – до Туполева далеко.
– Туполев не оканчивал наш замечательный институт, – резонно возразил Павел. – Он окончил императорское техническое училище.
Он сменил тему и спросил про самолет, о котором так истово судачили в курилках; в тесной кухне не было свободного пространства для троих, и Анна Георгиевна, чтобы не мешать мужчинам, ушла в комнаты, унося с собой аромат розового масла из сувенирной болгарской пробирки, которую ей подарили на день рождения.
Вадим Викторович капнул аджики на картошку и заговорил. Павел, слушая и с тревогой рассматривая кровавый сосудик в отцовском глазу, удивлялся, что после абсурдных изречений, сделанных с неимоверным апломбом экспертами во всех науках сразу, он, не выходя из дома, получил самую точную и исчерпывающую информацию.
– На самом деле простая идея, – говорил Вадим Викторович. —Значительная часть у биологов… другое ведомство, притирка – а они не торопятся, никакой нормальный человек под Морозова не пойдет: он же растопчет, уничтожит, согнет в бараний рог.
Самолет оживал в негромком баритоне Вадима Викторовича, и Павлу, дезориентированному страшилками от всезнаек, представилось ясно, что проект, о котором мололи языками, кто во что горазд – не сумасшествие, а грандиозная работа, и он даже вздрогнул от завистливого преклонения перед создателями, которые взмыли на революционные высоты. Приятным было только то, что Игорь – судя по сентенциям, которыми он донимал друга – тоже не представлял себе сути, и в этой слепоте друзья наконец-то были равны.
– Только бы не свернули это все, – сказал он. – В рамках перестройки и гласности.
– Если снимут Морозова – будет удар… но не верится. Одно дело – чистить партийную шоблу… другое – величины типа Морозова. Хочется верить, что не совсем у нас дураки сидят. Авиация нужна любой власти. Это основа государства…
Вадим Викторович, поужинав, сразу ушел спать, Павел у себя в комнате еще долго лежал перед сном, слушая, как воркует по телефону Анна Георгиевна и как звенят подростковые гитары на детской площадке. Злость на Игоря прошла: он физически ощущал, как блаженно распускаются его собранные в комок нервы, и как учеба, которая попортила ему немало крови, уходит в прошлое. Нежась в мечтах о взрослой работе, он думал, что теперь его будут окружать люди, с которыми он подружился на «Витязе», и что через несколько дней они с Игорем поедут в Крым.
Крым возник, как мираж, в иллюминаторе «Ил-86»: ржавая лоскутная земля под синеющим небом. К моменту, когда самолет оставил позади пятна лимана и начал снижаться, друзья освоились в салоне: оба летали на «Иле» в первый раз, поэтому им в новинку были высокий потолок и свободные проходы, по которым, рискуя свалиться в багажное отделение, бегали дошкольники.
– Отбивают полосу под «Буран», – протянул Игорь. – Не зря же строили.
«Ил» снизился так, что земля с пирамидальными тополями казалась рядом. Взревели двигатели – самолет зашел на глиссаду – а друзья вытянули шеи, припав к иллюминатору и изучая предназначенную для «Бурана» полосу.
– Что «Буран», – сказал Павел. – Я видел, как «Ту-144» садится, и больше этого никто не увидит, – он вспомнил, как лет десять назад, собирая грибы в лесу под Домодедово, разглядел проносящегося над деревьями, изящного богомола со склоненным носом и растопыренными крыльями.
Кресла тряхнуло, и «Ил» коснулся земли. Через несколько минут он разворачивался на рулежной дорожке, и в иллюминаторе проплывала стоянка трудяг-вертолетов «Ми-8», с поникшими, как лепестки, лопастями – а также полосатые мачты и плоское здание Симферопольского аэровокзала. Потом друзья добирались до Ялты, и по мере того, как приближались виноградники и горы, в небе, которое меняло цвет с блекло-голубого на насыщенную синеву, чувствовалось волнующее приближение моря. В Ялте погода испортилась, хребет заволокло туманом; поднялся шторм, и заморосил дождь.
Начинало темнеть, когда вымокшие и усталые Павел с Игорем добрались до гостиницы. За стойкой трезвонил телефон – портье вскидывала голову, и узел из волос на ее макушке смешно дергался. Из обрывков разговора следовало, что Ялта не принимает круизное судно, и что непонятно, будет ли теплоход ждать, или уйдет в Феодосию. Походив по коридорам, друзья нашли окно на морскую сторону и уселись на подоконник. Ветер шумел; раскачиваясь, метались ветки деревьев, и даже стекло подозрительно потрескивало. Игорь что-то высматривал в темно-сизом сумраке и прислушивался к порывам ветра.
– Прямо воет… Интересно, это завтра закончится?
Хлопнула дверь. Где-то внизу смеялись. Игорь пошел осваивать гостиничную инфраструктуру, а Павел поначалу разбирал вещи в номере, но, заскучав, отправился вдогонку – друга не нашел, а только наткнулся в холле на иностранных туристов вокруг горы багажа. Пристал теплоход – значит, шторм утихал; Павел поднялся в номер. Телевизор выдал рябые полосы и снежный осыпающийся экран; Павел повертел ручки, решил, что ветер сбил антенну, и, приготовив жалобу, спустился к стойке. Игорь сидел на диване и, преодолевая языковый барьер, о чем-то говорил со светловолосой девушкой. Взгляд выхватил из облика иностранки черты, привлекающие внимание: узкое, вытянутое лицо и неряшливый пробор. Павел с усмешкой припомнил инструктаж о секретности – в нем категорически запрещались контакты с чужеземцами – и снова поднялся в номер. Телевизионный сигнал не улучшился. В дверь постучали условным стуком, и Павел, подавляя зевоту, открыл дверь, за которой обнаружил раскрасневшегося Игоря.
– Сейчас моя дама придет, – выпалил тот и воровато оглянулся в сторону лифта.
– Ухожу, – Павел, удивляясь, как стремительно развиваются события, взял кошелек и надел ветровку. На улице было темно. Павел автоматически, словно все пути вели к морю, спустился вниз, мимо заборов, фонарей и вытянутых свечками деревьев, на залитую водой набережную. Ялта, которая днем отторгала Павла карикатурной сутолокой, сейчас присмирела, и ему было на удивление хорошо. Побережье, от Гурзуфа до Ливадии, насколько хватало глаз, искрилось огнями. Волны бухали, обрушивались на волноломы и затопляли ступени лестницы. Тяжело переваливаясь, пришел катер, и кто-то на борту ругнулся в матюгальник.
Пронзительные огни настраивали на лирический лад, и Павел загадал, из каких краев приехала в Ялту узколицая девушка, которая не показалась ему привлекательной. Отдых начинался странно, и внутренний голос подсказывал, что приключения только начинаются. Павла, привыкшего к эскападам друга, все же раздражало, что его бесцеремонно изгнали из уютной комнаты с телевизором и с диваном – в бурю и в ночь, на чужие улицы, на холодный пляж.