Последние штрихи

Где я жил

Я не Лев Толстой, поэтому не помню, как в 1937 г. я рождался. Однако мне известно место моего рождения – родильный дом №6 им проф. Снегирева. Кстати именно там, но намного позже, родился и мой внук Максим.

Отступление 1.

Напротив этого родильного дома находится Нейрохирургический институт им. Поленова, в котором работала моя жена. Как-то шли мимо этого места мой племянник, его дочь подросток и я. Племянник, указывая на родильный дом говорит своей дочери:

– Вот здесь родился Алеша.

Затем, указывая на нейрохирургический институт, говорит:

– А здесь работала Алла. Вот так они и познакомились.

Кирпичный пер д. 3/ул. Герцена (Б. Морская) 13 кв. 20

(1937—1942)

Перед войной и начало войны.

Себя я помню примерно с 3—4 лет, то есть прямо перед войной. Потеряв все после октябрьского 1917 г переворота, маме во время ссылки своего мужа каким-то образом удалось получить маленькую комнату в угловом доме по адресу Кирпичный пер д. 3/ул. Герцена (Б. Морская) 13 кв. 20. Я прекрасно помню эту громадную коммунальную квартиру, занимавшую весь последний этаж. Наша маленькая узкая комната располагалась перед громадной кухней, где всегда гудели керогазы, коптили керосинки, стиралось белье и пр.

Угол Кирпичного пер.3 и Б. Морской 13

Керогаз и керосинка

Играть я любил в громадном коридоре, имеющем форму буквы «Г». По нему можно было спокойно ездить на трехколесном велосипеде, не мешая жильцам. Помню латышскую семью с детьми – моими ровесниками, с которыми я проводил время. Вдруг в какой-то момент эта семья исчезла, я, естественно, не знал куда.

Запомнился мне телефон с ручкой, как у патефона, висящий и входной двери.

Коммунальный телефон

Поскольку не хватало денег, мама работала на двух работах, а со мной либо сидела бабушка, либо меня отвозили к моей тете на пр. Римского-Корсакова д. 3 кв. 5.

Началась война.

В начале бомбежек бабушка со мной шла в бомбоубежище. В какой-то момент бабушка исчезла. Как она умерла и где похоронена, я не знаю. Пока мама была на работе, я оставался дома один. Помню, как в соседний дом, где теперь метро «Адмиралтейская», попала бомба, тряслись стены. Мама была фаталистом, таким воспитала и меня, поэтому я не боялся.

Геслеровский 7/Бармалеева 35 кв. 7

(1942—1958)

Началась блокада. Маме было далеко ходить на работу в I Медицинский институт, а тут ее знакомые Ливеровские эвакуировались в Москву. Они предложили пожить в их квартире. Большая ошибка мамы – она выписалась из комнаты на Кирпичном и прописалась БЕЗ ПРАВА НА ПЛОЩАДЬ в квартиру на Геслеровском. Тем самым, проведя всю войну в Ленинграде, мы потеряли жилплощадь. Я думаю, что мама так поступила, чтобы получать продовольственные карточки по месту реального проживания.

Мы поселились в кухне, поскольку отапливать квартиру было нечем. Зато была буржуйка. Дрова (палки) собирали на улице. Мама была очень щепитильна, поэтому, несмотря на холод, в квартире Ливеровских мы не сожгли ни одну книгу, ни один стул.

Буржуйка

Более подробно о жизни на Геслеровском описано в моей книге «Из Петербурга в Петербург».

В саду еще до революции был вырыт большой погреб-холодильник. Во время войны его использовали, как бомбоубежище. До того, как Ливеровские уехали в Москву, Мария Владимировна Ливеровская водила меня туда во время воздушных тревог. После их отъезда я туда уже не ходил.

В 1944 г Ливеровские вернулись в Ленинград, а мы так и остались жить у них, поскольку переезжать было некуда, а арендовать комнату не на что.

Но в 1947 г мама нашла выход.

Отступление 2.

Квартира Ливеровских была на втором последнем этаже небольшого дома для научных работников. При доме был большой сад с вишнями, китайскими яблонями, сиренью, каштанами, цветами. Был также небольшой огород, где каждая квартира имела свою грядку, где выращивали какую-нибудь зелень.

Обычно летом я никуда не выезжал, меня вполне удовлетворял этот сад.

Следует отметить, что ученые, жившие в этом доме, не ходили друг к другу в гости. Сейчас я думаю, что из осторожности, поскольку некоторым из них пришлось провести некоторое время в ссылке или в лагерях. Но в гости к ним приходили интересные люди – легендарная пианистка М. Юдина, ученый и писатель И. Ефремов, скульптор С. Лебедева, художники и др.

Я любил общаться с жильцами дома. Кроме интересных разговоров, меня привлекали их библиотеки. Возможно я единственный человек, который имел доступ в их квартиры. Они разрешали пользоваться их библиотеками. Библиотеки у них были прекрасные – полная энциклопедия Брокгауза и Эфрона, книги издательств Павленкова, Сытина.

Кстати, благодаря жильцам дома, я впервые заработал первые деньги – тушью копировал рисунки для книг, помогал в математике сыну шофера.

До сих пор я с удовольствием вспоминаю то время.

Возвращаюсь в 1947 год.

Мама не переставала добиваться как-то легализоваться и получить какое-нибудь жилье. Но все попытки были тщетны.

В саду находилась прачечная, состоящая из двух помещений – собственно прачечная с большим баком для кипячения белья и небольшая комната. Вот мама и решила, чтобы не обременять Ливеровских, приспособить эту комнату для жилья. Ее все отговаривали, но мы все же перебрались в эту комнату. Летом было хорошо, но зимой было очень холодно. В комнате не было никакого подвала, пол был положен прямо на землю. Но зато была круглая печка. Чтобы как-то согреться печку приходилось топить дважды в день. Плиты не было, поэтому пищу готовили на керосинке и электроплитке.

Прачечная

Несмотря на все сложности, я с удовольствием вспоминаю это время. Детство – есть детство. Меня окружали книги и взрослые интересные интеллигентные люди, с которыми я общался на равных. Ко мне любили приходить одноклассники. Мы играли в штандар, лапту, 12 палочек и пр.

Я могу сказать, что детство у меня было счастливым.

Наб. Черной речки д. 8 кв. 3

(1958—1968)

И вот, наконец, государство нас облагодетельствовало- мы получили комнату площадью 16 кв. м. В двухкомнатной квартире с соседями алкоголиками. Ничего хорошего написать о жизни в этой квартире не могу.

В 1962 г я женился – жена – студентка I Медицинского института, я молодой специалист в одном НИИ. Жить – негде, денег катастрофически мало, поэтому снимать жилище или вступить в кооператив нереально.

Но тут нам повезло. Одно НИИ стало сносить дома в Старой Деревне, где тоже в 16 кв. комнате вместе со своими родителями жила моя жена. На месте снесенных домов должны были быть построены многоквартирные дома для сотрудников НИИ, а освобождающуюся площадь отдавали жителям снесенных домов.

Большая часть домов, предназначенных к сносу, были уже пустыми, и мы с женой без всяких разрешений заселились в одном из них (сквоттинг). Летом там было прекрасно. Дома окружали деревья.

К тому времени у нас родилась дочь. Все было прекрасно. Жена оканчивала институт, а я был в аспирантуре.

Комната, которую мы заняли, была очень солнечная и, как нам казалось, большая, поскольку из мебели были только, детская кровать, диван, один стул и стол. Зато у нас часто бывали гости.

Зимой было, как в блокаду. Поскольку никакого отопления не было, жене с дочкой пришлось перебраться к родителям, а мне на Черную речку. Газ в доме еще был, а воду отключили, поэтому я прорубил проход в соседнюю пустую квартиру, где вода еще была.

Помню празднование дня рождения дочери (1 год). Она, закутанная в шубу, гуляет по столу, поскольку на полу было очень холодно.

Но как сказано у Екклезиаста «Все проходит, и это пройдет».

Саперный пер.

(1968-по настоящее время)

Осмотрев несколько предлагаемых нам комнат, мы сразу выбрали комнаты на Саперном. Был солнечный день, окна выходили на «парижские» крыши – эта квартира была расположена на пятом этаже, а на другой стороне улицы был двухэтажный дом. Поэтому солнце светило весь день.

"Парижские" крыши

Нас не смутило даже то, что в кухне не было окна. Зато соседка была только одна. Итак, у нас появилась своя жилплощадь, состоящая из двух комнат – 19 кв. м. и узкого пенала, шириной 1,8 м.

Более подробную информацию о жизни здесь можно найти в моей книге «Из Петербурга в Петербург».

Прошло некоторое время, и мы купили комнату соседки. Квартира стала отдельной. Прошло еще время, и мы купили комнату в соседней коммунальной квартире. В результате наша квартира стала трехкомнатной и со светлой кухней.

Вот и все

Саперный пер.

Короткая жизнь

(Покровская Алла Ивановна, 1940 – 1994)

Алла родилась в Ленинграде перед войной в семье, не имеющей никакого отношения к медицине.

В 12 лет она прочитала книгу «Рассказы о хирургах» и решила, что станет именно хирургом. После школы она поступила в медучилище, по его окончании работала операционной медсестрой в больнице, затем перешла на работу в ВИЭМ в лабораторию академика С. В. Аничкова. Параллельно она прошла первый тур в Театральный институт, не думая становиться актрисой, – просто для проверки. В ВИЭМе она участвовала в работе драмкружка.

Затем она поступила в I Медицинский институт. Это было очень интересное время, заполненное учебой, капустниками, вечеринками, выставками, вечерами поэзии, бардовскими песнями и пр.

Об институтских годах больше могут рассказать ее сокурсники. Мне запомнился капустник по мотивам «Укрощения строптивой», который написал М. Чулаки, а Алла играла роль Катарины. Кстати, после смерти Чулаки, разбирая его архив, я нашёл текст этого капустника.

После окончания института Алла работала сперва в Максимилиановской больнице, а затем в Нейрохирургическом институте им. Поленова.

Мы жили с Аллой прекрасной интересной жизнью – занимались научной деятельностью, много читали, ходили на выставки, концерты и театр, устраивали детские праздники. Все время звонил телефон, часто приходили гости – близкие знакомые, больные, малознакомые люди.

Покровская Алла Ивановна

Но вот как-то Алла сказала мне, что у неё по-видимому, рак груди. К сожалению, это оказалось правдой.

Алла решила не делать операцию, говоря, что это приведёт к другим осложнениям. Я верил ей, как врачу. Она решила лечить себя сама. Не знаю, правильно ли это было. Но прожила она после этого ещё лет пятнадцать.

Она собрала материалы для диссертации, было опубликовано достаточное количество статей. В это время она заняла должность главного врача Нейрохирургического института им. Поленова, себя не жалела. Мне приходилось приходить к ней на работу и забирать её домой.

Рак прогрессировал, и Алла решила не заниматься диссертацией, организационной работой, а приносить реальную пользу больным людям. Это не громкие слова. Она перешла на работу в Институт мозга к Н. П. Бехтеровой и стала работать нейрохирургом.

Никто, кроме меня не знал, что она больна. Мы боролись с болезнью вместе.

В какой-то момент мы поехали в разрушающийся, практически брошенный, санаторий под Саратов пить кумыс. Вкус его ужасный, но мы пили его вдвоем, хоть мне он был и не нужен.

И вот наступил 1994 г. 11 мая – день рождения Аллы. Собрались близкие друзья. Все отметили, как хорошо Алла выглядела. Но врач-журналист Изольда Анатольевна Иванова, которая затем очень мне помогла, тихонько сказала мне, что это последний день рождения. Так и случилось. В этот день Алле исполнилось 54 года.

Наступило лето. Алла продолжала работать. В отпуск мы поехали в Комарово, но пробыли там недолго. Было трудно обходиться без удобств.

Алла лечила себя сама, я только выполнял её указания, ручной соковыжималкой выдавливал морковный и свекольный соки, готовил какую-то еду. Вначале я ещё работал, но потом пошёл в отпуск, чтобы быть рядом. Время от времени к нам приезжала Изольда Анатольевна. Уколы я делал сам, а вот выкачивали жидкость из лёгких уже с И. А. Она прокалывала Алле спину и в трехлитровую банку выкачивалось очень много жидкости. Потом И. А. нужно было уехать из города, и мы с Аллой остались вдвоём.

Это было самое тяжелое время. Я понимал своё бессилие.

22 сентября 1994 Алла умерла.

Когда тело увезли, я ушёл из дома и долго бродил по городу.

Все последующие организационные мероприятия я проводил на автомате. Похороны прошли в крематории, было очень много народа. В институте мозга очень удивились, что Алла умерла, так как они даже не знали, что она болела.

Через несколько лет после смерти Аллы я нашёл в интернете маленький пост, где женщина из Азербайджана просит кого-нибудь зайти в Нейрохирургический институт, купить букет цветов и передать его Алле. Эта женщина не знала, что Аллы уже нет.

Хроника больничных будней, или история моего отсутствия vkontakte с 23 января 2015 г по 1 февраля 2016

Вообще-то я очень здоровый человек. До семидесяти лет я практически не болел. Лишь иногда бывала легкая простуда.

А вот после семидесяти лет у меня произошел первый инфаркт, через некоторое время – второй.

Вечером 23 января 2015 года у меня образовалась сильная одышка, и меня по скорой отправили в больницу 122. Впервые я мчался по городу в машине на большой скорости и с мигалкой. В больнице мне диагностировали третий инфаркт.

3 февраля меня перебазировали в Алмазовский центр. Поместили в четырехместную палату с работающим телевизором. Телевизор орет, а пациенты его перекрикивают.

8 февраля. Сделали коронографию. Сосуды забиты на 95%, срочно требуется шунтирование.

10 февраля. Проведена операция по шунтированию, поставлены 4 шунта. Операцию сделал молодой очень симпатичный к. м. н. Исаков Сергей Викторович.

12 февраля. Еще одна операция – очистка легких от сгустков крови. Из реанимации я попал в трехместную палату со сломанным (ура!) телевизором. Я был настолько слаб (как бесплатное приложение – ревматоидный артрит), что моей дочери Кате пришлось несколько дней не отходить от меня и спать в палате на каталке.

Лечили меня кардиохирурги Гребенюк Вадим Константинович и Амосов Дмитрий Дмитриевич, кардиолог Иванова Елена Петровна.

20 февраля. Перебазировка в реабилитационный центр на ул. Пархоменко. Поместили в четырехместную плату с работающим телевизором (увы!). Все шло к выздоровлению, и я собирался уже ехать домой.

2 марта. Разошлись швы. Вернули меня обратно в Алмазовский центр на ул. Аккуратова. На этот раз меня поместили в одноместную палату с работающим телевизором, который я так никогда и не включал. Это было единственное условие для сиделок, которые вынуждены были смотреть ТВ в коридоре. У меня было шесть сиделок, но только одна – Лена – мне понравилась.

Это была 45-летняя украинка из-под Ровно. Очень веселая, доброжелательная, несмотря на свою очень тяжелую жизнь. И вот мы весело жили до конца года, когда она уехала на родину в Украину.

Меня тут за много месяцев все знали и называют «дедушкой». Жил я, как в санатории, – у меня в палате были микроволновка и чайник. Конечно, это не больничное. Для сиделки Лены знакомые дали раскладушку.

Ну а дальше пошли будни. Сперва 24 дня через день мне «чистили» рану. Потом ее зашили – поставили металлические скрепы (лигатуры).

30 марта. Второе зашивание.

7 апреля. Третье зашивание.

23 апреля. Четвертое зашивание под общим наркозом.

6 мая. Сняли часть швов.

13 мая. Сняли все швы.

16 мая. Пятое зашивание.

4 июня. Снятие почти всех швов.

Рана не заживает, и поэтому консилиум решил пустить все естественным путем, поскольку все искусственные средства не принесли успеха.

А параллельно что со мной только не делали – переливали кровь, плазму, ставили капельницы с антибиотиками, давали кучу лекарств. Несколько раз я попадал в реанимацию. Это особая песня – не хочется вспоминать.

В первые дни после операций не было аппетита. Я стал похож на скелет, обтянутый кожей, затем стал есть больничную пищу, но вскоре Катя стала носить мне домашнюю еду, и я ел из больничного только каши.

Я побывал в разных больницах, и везде у меня сложились прекрасные отношения с врачами, сестрами, санитарками. Некоторые молчаливые, некоторые веселые, некоторые ироничные, но все доброжелательные. А вот о пациентах этого сказать не могу.. Большая часть, конечно, нормальные, но некоторые очень грубые, доводили сестер до слез.

Во время перевязок я обычно рассказывал врачу какие-нибудь байки. И вот как-то я задумался и во время перевязки молчал. Так врач напомнил мне, что я должен что-либо рассказать. Моих историй хватило почти на год.

Долгое время я не мог обходиться без сиделки. Вместе с Леной я учился ходить – мы с Леной бродили по коридору, весело переговариваясь.

Мне повезло и большую часть времени я пролежал в отдельной палате. Поскольку у меня была микроволновка, чайник и холодильник, меня часто навещали больные из других палат. Со многими я «подружился». Они заходили ко мне поговорить о своих болезнях и просто по душам.

Однажды ко мне зашел мужчина и сказал: «Меня зовут Витя».

– Я знаю, – ответил я.

– Откуда? – удивился он.

– У Вас на руке татуировка «Витя», – сообщил я.

Лена уехала в конце декабря. Домой меня обещали выписать в конце января, хотя рана к тому времени еще не заживет. К этому времени я уже обходился без сиделки.

После отъезда Лены мы стали с ней изредка переписываться. Она устроилась сиделкой к старушке в Мадриде, вызвала к себе дочь с двумя внуками. Другая дочь со своими внуками остались в Ровно. Во время бомбардировок они прятались в подвале, не было еды и питья.

Итак 1 февраля я выписался и еще примерно в течение полугода Катя перевязывала меня дома. Наконец, швы зажили, и я стал чувствовать себя прекрасно, вот только подниматься на пятый этаж трудно.

Жаль, что я не писатель. Артур Хейли или Илья Штемлер нашли бы здесь интересные сюжеты из жизни.

Неожиданные гости

Зимний воскресный морозный день. Моя жена с дочкой возвращаются из-за города. В электричке они разговорились с тремя женщинами – две большие (по объему) лет 40 и одна совсем молоденькая очень беременная женщина. Оказалось, они приехали из Юрги навестить сына и в то же время мужа, который был здесь в армии. У женщин было две задачи – навестить мальчика и закупить сапоги, одежду и прочие вещи для себя и знакомых в Юрге. Деньги у них были, а вот товаров в Юрге не было.

Оказалось, что им негде ночевать, и жена пригласила их к нам домой. Сейчас я не представляю, как мы разместились в нашей коммуналке. Было тесно, но весело.

Прожили эти женщины у нас несколько дней. Их режим дня был такой – утром они заказывали такси и ездили по магазинам, покупая то, что они могли достать, а вечером мы вели разговоры «за жизнь».

Как-то, придя с работы, мы увидели, что наши гостьи налепили гору настоящих сибирских пельменей (где-то они купили мясо) и часть в мешке выставили в окно на мороз.

Несмотря на эти приятные воспоминания, я не хочу «Back in The U.S.S.R».

Ивановы

Было такое время, когда множество жителей нашей страны смотрели не «17 мгновений весны», а всяких целителей типа Кашпировского, Чумака и прочих.

Первый Иванов.

Моя жена – врач-нейрохирург с очень широкими интересами и кругозором как-то в зимний выходной день сказала мне, что пойдет на семинар по учению неизвестного мне Порфирия Иванова, который должен был состояться в ДК им. Горького. Она ушла днем, а в 21 час еще не вернулась. Я стал беспокоиться. А мобильных телефонов тогда не было. Я позвонил в ДК и спросил, кончилась ли встреча с Порфирием Ивановым.

– Он давно умер, а семинар еще продолжается, – ответили мне.

Вот что значит моя неграмотность.

Из Википедии

 (также известен как «» и ; 1898—1983 – создатель оздоровительной и духовной системы, распространённой преимущественно на территории бывшего СССР. Основатель нового религиозного движения ивановцев. Порфи́рий Корне́евич Ивано́в Па́ршек «Победитель Природы, Учитель народа, Бог Земли»

С 35 лет Иванов, следуя своей идее здоровья и бессмертия, постепенно отказывался от одежды и обуви, пока не стал круглый год ходить босой одетым только в шорты. В зимнее время демонстрировал незаурядные возможности своего организма переносить любую стужу и мороз. В повседневной жизни практиковал обливания холодной водой, подолгу обходился без пищи и воды, успешно занимался целительством по своей системе, распространял своё учение. «Эксперимент» Иванова продолжался на протяжении 50 лет.

В общей сложности, начиная с 1933 года, Иванов провёл в изоляции 12 лет (спецбольницы МВД, тюрьмы, психбольницы, домашний арест).

Второй Иванов.

Другой Иванов (живой) устроил в «Юбилейном» бесплатную встречу с собой. Со всех сторон к стадиону стекались толпы людей. Перед входом продавали «заряженные» фотографии целителя. На сцене стояли горы банок, бутылей и других сосудов с водой, которые после «спектакля» оказались как бы «заряженными».

Встреча началась. Что говорил Иванов, я не помню. Мне интересно было наблюдать за публикой. В какой-то момент Иванов занялся исцелением. Он предложил всем закрыть глаза и молча сидеть. Я, естественно, глаза не закрывал и наблюдал, как какой-то человек выскочил в проход и начал биться в конвульсиях, кто-то раскачивался, качал головой, некоторые стучали по спинкам кресел, многие сидели неподвижно. Вспомнился фильм Я. Протазанова «Праздник Св. Иоргена».

Не знаю, этого ли Иванова я видел, информацию о котором я нашел в Википедии. Говорили, что из-за запрещенных тогда занятий йогой он просидел несколько лет в тюрьме.

Из Википедии

Юрий Михайлович Иванов (р. 1936, г. Рассказово, Тамбовской области) – экстрасенс, целитель, пропагандировавший йоговские практики, йоговские методики самосовершенствования и самопознания и разработавший системы обучении энергетическому целительству. Публикует свои сочинения с начала 1990-х гг.

Неизвестный

Одна моя знакомая включила телевизор, когда там вещал какой-то целитель.

Как только он сказал: «СпокойнЕе! СпокойнЕе!», она телевизор выключила.

Предсказание

Идет научная конференция в одной лаборатории, занимающейся изучением и разоблачением всяких псевдонаучных явлений. Выступает профессор с докладом о чем-то потустороннем. Оппоненты опровергают его постулаты. Профессор кипятится, впадает в истерику и в заключение предрекает: «Завтра в вашей лаборатории произойдет неприятное событие».

И действительно, такое событие произошло. Придя на следующее утро в лабораторию, сотрудники увидели, что стеклянная доска с названием лаборатории, расположенная на здании, разбита.