- -
- 100%
- +
ГЛАВА 1
Воздух над крытым олимпийским бассейном «Акватик» был густым, тяжёлым и влажным, словно сам пропитанный водой. Он дрожал от гула — нестройного, многоголосого рёва сотен людей, сливавшегося с эхом всплесков и командными криками тренеров. Яркие прожекторы отражались в голубой, взволнованной поверхности воды, создавая на потолке подвижные блики, похожие на танцующих световых медуз.
В бассейне, по шести дорожкам, рванули вперёд шесть фигурок. Девочки десяти-одиннадцати лет в ярких шапочках, отчаянно загребая водой. На третьей дорожке, в синей шапочке с серебристой полосой, плыла Энни Дранкин.
Филип Дранкин сидел на жесткой пластиковой трибуне, вцепившись пальцами в край сиденья так, что костяшки побелели. Его обычно бесстрастное лицо было искажено абсолютно немужским, диким волнением. Он не кричал. Он не мог. Воздух будто застрял у него в груди. Он лишь тихо проговаривал: «Давай, давай, давай». Филип внимательно следил за синей точкой, отчаянно двигавшейся к противоположному бортику, его взгляд был прикован к ней с такой интенсивностью, словно он пытался силой мысли протолкнуть дочь вперёд.
«Толчок от бортика — правильный. Хорошо. Ритм дыхания — два гребка на вдох. Держит. Она всегда теряла на середине дистанции, но сейчас… Господи, как же это страшно — смотреть, как твоя кровь выкладывается там, в воде.» — Мысленно анализировал Филип заплыв своей дочери. Он помнит этот холод в груди. Ему было двенадцать, когда он впервые проиграл на городских соревнованиях по математике. Не спортивных — интеллектуальных. Но отец смотрел на него точно так же, как Филип сейчас смотрит на неё. Только во взгляде его отца не было этого… этого ужаса за молодого Филипа. Было разочарование. Отец ничего не сказал тогда. Просто отвернулся и ушёл. Филип поклялся тогда, что никогда не будет так смотреть на своих детей. Никогда.
«Давай, Энни. Пожалуйста. Просто доплыви. Просто сделай это». — продолжал мысленно поддерживать её Филип
«Давай, Энни, давай быстрее!» — кричала рядом Элизабет, жена Филипа. Она вскочила с места, сжимая в кулаке программу соревнований, свёрнутую в трубочку. Её голос, обычно мягкий, звенел сейчас пронзительно, пробиваясь сквозь общий гам. «Работай ногами! Работай!»
Филип машинально кивнул, повторяя её слова про себя, как мантру. Работай ногами. Работай ногами. Он видел, как Энни, уже развернувшись у бортика, оттолкнулась и рванула обратно. Её лицо, мелькавшее над водой в такт вдохам, было красно от напряжения, губы плотно сжаты. Она плыла не изящно, но с каким-то отчаянным, упрямым рвением, выбрасывая вперёд худенькие, но сильные руки.
Рядом с ними какая-то женщина вскрикивала на ухо своему мужу: «Она первая! Смотри, наша первая!» Филип почувствовал укол ревности, столь же иррациональной, сколь и острой. Нет. Наша тоже может. Должна.
Сосед слева, плотный мужчина в бейсболке с логотипом строительной компании, наклонился к Филипу:
«Первый раз на соревнованиях?»
Филип вздрогнул, оторвав взгляд от воды. «Нет. Уже не первый».
«А, ну вы-то уже должны быть спокойны, — усмехнулся сосед. — А у меня дочь впервые. Волнуюсь, как будто сам плыву. Знаете этот страх? Кажется, что от этого заплыва вся её будущая жизнь зависит».
«Зависит», — машинально ответил Филип, но тут же поправился, увидев удивлённый взгляд собеседника: «То есть… нет. Просто спорт. Главное — участие».
Сосед понимающе кивнул и отвернулся к бассейну. А Филип поймал себя на мысли, что только что солгал — и сам не понял, зачем. От этого заплыва действительно ничего не зависело. Но внутри, где-то на уровне инстинкта, жило это дурацкое, древнее, отцовское: «она должна быть лучшей». Он ненавидел в себе это чувство и не мог от него избавиться.
Последние пять метров. Шум достиг апогея. Голоса родителей, тренеров, самих детей слились в один сплошной, оглушительный рёв. Энни яростно забарабанила ногами, совершая последнее, судорожное усилие.
И коснулась борта.
Филип задержал дыхание. Его взгляд метнулся к табло. Цифры поплыли, замерли. Второе место. Второй номер на табло горел рядом с её дорожкой.
Первой пришла девочка в красной шапочке на пятой дорожке.
Сердце Филипа гулко стукнуло, замирая между разочарованием и гордостью. Второе место. Не первое. Но это была медаль. Это было её достижение.
«Молодец!» — закричал он вдруг, и собственный голос, громовый и хриплый, удивил его самого. Он вскочил, хлопая в ладоши, чувствуя, как напряжение последних минут вырывается наружу в этой простой, физической реакции.
Элизабет уже мчалась вниз, к бортику, смеясь и вытирая тыльной стороной ладони внезапно навернувшиеся слёзы. Филип последовал за ней, спускаясь по ступенькам, его ноги были немного ватными.
Их дочь уже вышла из воды. Она стояла, тяжело дыша, с сияющими глазами, накинув на плечи большое белое полотенце с эмблемой клуба. Её тренер, молодой парень в спортивном костюме, что-то быстро говорил ей, хлопая по мокрому плечу. Увидев родителей, Энни сорвалась с места и побежала к ним, по мокрому кафелю, растягивая улыбку во всё своё личико.
«Папа! Мама! Видели?» — выдохнула она, и из её голоса ещё не ушла вся дрожь от адреналина и усилия.
«Видели, милая, видели!» — Мама первая обняла её, не обращая внимания на то, что сама моментально стала мокрой от контакта с шапочкой и купальником. Она прижимала дочь к себе, целуя в висок. «Ты была великолепна! Просто великолепна!»
Филип подошёл, положил руку на её мокрую голову. Он чувствовал, как она вся мелко-мелко дрожит от напряжения и холода.
«Горжусь тобой, чемпионка, — сказал он тихо, но так, чтобы она услышала сквозь шум вокруг. — Сильно плыла. Словно катер.» — с улыбкой произнес он.
Награждение проходило тут же, у бортика. Энни поднялась на низкую тумбу, отведённую для призёров. Ей на шею повесили серебряную медаль на синей ленте. Она поймала взгляд родителей, стоявших в первых рядах зрителей, и смущённо, но безмерно счастливо улыбнулась, поправив медаль.
Когда всё закончилось, и они выбрались из шумного, пропахшего хлоркой здания на прохладный вечерний воздух, Энни шла между ними, крепко держа каждого за руку. Медаль звенела у неё на груди о молнию куртки.
Они сели в такси. Энни откинулась на сиденье, всё ещё тяжело дыша после пережитого.
«Я могла быть первой, — сказала она вдруг, уже более спокойным, аналитическим тоном. — Я плохо развернулась на середине, потеряла ритм. Вторая дорожка, эта Джейн… она на повороте всегда выигрывает. Мне надо больше тренировать развороты».
Филип с женой переглянулись. Энни говорила не как обиженный ребёнок, а как спортсмен, разбирающий ошибки.
«Ты выложилась полностью, — мягко сказала Лиза, обнимая её за плечи. — Первое место — это не главное. А техника придёт».
«А что главное? — с подвохом спросил Филип, глядя на дочь. — Главное — знать, где ошибся. Чтобы в следующий раз не ошибаться».
Энни кивнула, вполне серьёзно. «Да. Тренер тоже так сказал. Он говорит, у меня есть «чувство воды», а вот с техникой надо работать».
«Чувство воды — это талант, — заметил Филип. — А техника — это труд. Талант без труда — просто красивый фейерверк, который быстро гаснет».
Элизабет мягко толкнула его в плечо. «Филип, не читай ей лекции. Она устала».
Энни засмеялась, но в её глазах было понимание. Она привыкла к таким разговорам с отцом — он всегда всё раскладывал на составляющие, всегда искал алгоритмы. Даже в плавании.
«Пап, а ты когда-нибудь проигрывал? — вдруг спросила она. — Ну, в математике, в своих олимпиадах?»
Филип замялся. Вопрос застал врасплох. «Проигрывал. Один раз. В двенадцать лет. Занял второе место на городской олимпиаде.» — Он вдруг уставился в одну точку и на его лице была видна грусть от воспоминаний.
«Мой отец… он просто ушел с моих соревнований. Сказал, что второе место — это место для тех, кто не доработал».
В салоне повисла тишина. Жена сжала его руку.
«А ты как думаешь? — тихо спросила Энни. — Это правда?»
Филип посмотрел на дочь. На её серьёзное лицо в свете уличных фонарей. И почувствовал, как старый, застарелый холодок в груди отпускает.
«Нет, — сказал он твёрдо. — Я думаю, что второе место — это повод работать дальше. А главное — это не место. Главное — что ты плывёшь. Что ты стараешься».
Энни кивнула, удовлетворённая ответом, и отвернулась к окну. Медаль тихо звенела в такт движению машины.
Элизабет посмотрела на мужа с тихой, понимающей улыбкой. Филип обнял её и тоже уставился в окно на проплывающий мимо город. В груди было тепло и спокойно. Мир состоял из таких вот простых, понятных уравнений: усилия, результат, анализ ошибок, семейный ужин.
Но где-то глубоко, на самом дне сознания, зазвенела тихая, почти не слышная нота диссонанса. Он только что сказал дочери, что главное — это сам процесс. Что второе место — не приговор. Но сам он, Филип Дранкин, профессор математики, прожил всю жизнь, гоняясь за первыми местами. За идеальной формулой. За абсолютной истиной. И сейчас, в этом такси, глядя на счастливое лицо дочери, он впервые подумал: а может, он ошибался? Может, правда не в том, чтобы быть первым, а в том, чтобы просто… быть?
Вероятность того, что эта прочная, надёжная конструкция его мировоззрения — всего лишь тонкая плёнка, натянутая над бездной, была исчезающе мала. Стремящейся к нулю. Он отогнал эту мысль.
Они тронулись с места, направляясь к дому, к своему привычному, предсказуемому миру.
ГЛАВА 2
Будильник зазвонил ровно в шесть тридцать, разрезая тишину спальни чистым, цифровым звуком. Филип открыл глаза, выключил его одним движением и три секунды смотрел в потолок, мысленно прокручивая план дня. Понедельник. Лекции с восьми тридцати. Совещание в тринадцать тридцать. Забрать результаты с кластера «Квант-7».
Он встал, его тело — машина, запускающая привычные последовательности. Душ, бритьё, чистка зубов. В зеркале отражался мужчина пятидесяти трех лет, со светлыми, уже начавшими редеть у висков волосами. Он нащупал на полочке очки в тонкой металлической оправе, водрузил их на переносицу, и мир приобрёл чёткие, ясные границы. Так ему было привычнее: всё разложено по полочкам, определено, вычислено.
В комнате, застегивая рубашку, он услышал голоса из кухни. Элизабет и Энни уже были там.
«…нет, мам, Миранда сказала, что этот мальчик из параллельного класса написал ей записку, представляешь? А она порвала и выбросила!»
«Правильно сделала, — голос матери был спокойным и чуть насмешливым. — Рано ей ещё записки писать».
«Ну, ма-ам! Ей уже одиннадцать!»
Филип улыбнулся, прислушиваясь. Эти утренние переговоры были привычным ритуалом. Энни, как всегда, пыталась прощупать границы дозволенного, мама — мягко, но твёрдо их обозначала.
В кухне пахло кофе и тостами. Элизабет ставила на стол тарелку с омлетом. Энн сидела с планшетом, листая школьные новости.
«Лиза, дорогая, ты не видела мой галстук? Я не могу его найти». — Донёсся голос со второго этажа.
Лиза — именно так называл её Филип, но только дома или наедине. Для всех остальных она была Элизабет.
«Проверь в шкафу, на вешалке. Там, где ему и положено быть», — отозвалась Лиза, даже не оборачиваясь. Этот диалог повторялся с завидной регулярностью.
Через минуту Филип Дранкин спустился на кухню, уже при галстуке.
«Доброе утро, профессор», — улыбнулась она, забирая прядь светлых волос за ухо, и эта улыбка была частью утреннего ритуала. Таким же постоянным, как его привычка проверить погоду на экране смартфона: +18, без осадков, вероятность осадков — 0%.
«Доброе утро, мои любимые», — спокойно ответил Филип, целуя жену в щёку и трепля дочь по макушке.
Он сел за стол, налил себе кофе.
«Пап, у тебя сегодня лекции?» — спросила Энни, размазывая варенье по блинчику.
«Да, как раз с них начнётся мой рабочий день», — ответил Филип, отпивая кофе.
«А про что лекция?»
«Про теорию вероятностей. Про то, как предсказывать события».
Энни задумалась. «А можно предсказать, выиграю ли я на следующих соревнованиях?»
Филип усмехнулся. «Можно посчитать вероятность. Но для этого нужно учесть слишком много переменных: как ты выспалась, что ела на завтрак, с кем плывёшь, в каком бассейне… Проще просто выйти и выиграть».
«Ску-учно», — протянула Энни.
Лиза села напротив, с чашкой чая.
«Кстати, Филип, — начала она. — У меня на работе проблема. В лаборатории опять сломался анализатор. Начальник требует, чтобы мы подали заявку на новый, но бюджет урезали. Ты не мог бы взглянуть на расчёты? Там какая-то статистическая выборка по эффективности старого оборудования, я в ней путаюсь».
«Конечно, — кивнул Филип. — Пришли мне данные на почту, я посмотрю вечером».
«Спасибо. Ты меня спасаешь».
Филип отпил кофе. Мир состоял из предсказуемых событий с заданными вероятностями. Любовь семьи — величина, близкая к единице. Опоздание на автобус — 0.2. Глобальная катастрофа до конца дня — исчезающе малая величина, стремящаяся к нулю. Он верил в эти цифры. Они были фундаментом его спокойствия.
По дороге до университета он не замечал цвета осенних листьев в парке — он отмечал в уме паттерны: периодичность шагов, ритм дыхания встречных прохожих, интервалы между лаем собак.
«Интересно, — думал он, глядя на молодую маму с коляской, — вероятность того, что этот ребёнок станет учёным, примерно равна… хотя нет, слишком много переменных. Образование, среда, генетика. Бессмысленно считать».
Он поймал себя на мысли, что даже в такой простой вещи, как прогулка, его мозг автоматически ищет статистические закономерности. Вселенная была гигантской, сложной, но познаваемой функцией. В этом была её холодная, математическая красота.
Аудитория 314 была заполнена наполовину. Студенты-третьекурсники, «Теория вероятностей и математическая статистика». На доске, на половину исписанной формулами вероятности, он белым мелом вывел крупными буквами:
P(A) ∈ [0, 1]
«И так, как я уже объяснил, всё в этом мире, — начал он спокойным, ровным голосом, продолжая лекцию — укладывается между нулём и единицей. Вероятность вашего пробуждения сегодня. Вероятность дождя. Вероятность того, что вы правильно решите тест». — Профессор театрально сделал акцент голосом на слове тест. В аудитории послышался сдержанный смех.
«Но наша наука, — продолжил он, обводя формулу кружком, — изучает не сами события. Она изучает модели. Мы создаём абстракции реальности, чтобы предсказывать её поведение. Самый совершенный прогноз — это когда вероятность события становится единицей. Полная определённость. Идеал.»
Он замолчал, глядя на формулу. И вдруг, без всякой связи с предыдущей мыслью, внутри всплыло воспоминание: отец, стоящий у школьной доски. Филипу лет десять. Отец объясняет ему теорему Пифагора. «Запомни, сын, — говорит отец, — в математике нет места случайностям. Всё подчинено законам. Если ты знаешь законы, ты знаешь всё».
Филип моргнул, возвращаясь в реальность. На секунду его охватило странное чувство — будто он смотрит не на абстракцию, а на инструкцию. На фундаментальное правило какой-то другой, более базовой системы. Он вспомнил свой вчерашний разговор с дочерью в такси. «Второе место — не приговор». Его отец бы так никогда не сказал. Интересно, какова вероятность того, что он, Филип, станет другим отцом, чем его собственный? Высокая. Но не единица.
«Профессор, а есть что-то с вероятностью ноль?» — спросила девушка с первого ряда.
Филип слегка вздрогнул, возвращаясь к реальности.
«Теоретически — да, — ответил он. — Например, вероятность того, что вы, бросив игральный кубик, получите число семь. Но на практике…» он сделал паузу, «…на практике мы часто путаем «практически невозможное» с «абсолютно невозможным». И это — самая грубая ошибка, которую может совершить учёный.»
Звонок прозвучал для него как щелчок освобождающего механизма. Он собрал свои записи и вышел в коридор, наполненный студенческим гулом. Следующий пункт плана — обед. Он направился в университетскую столовую, расположенную в подвальном этаже главного корпуса.
Столовая встретила его знакомым гулом, запахом подогретого масла и тушёной капусты. Он взял поднос, выбрал суп и куриную котлету с гречкой — стандартный, предсказуемый набор. Сел за один из длинных полированных столов, где уже сидело несколько младших преподавателей. Они кивнули друг другу, но не разговаривали. Филип ел методично, не торопясь, наблюдая, как солнечный луч, пробивавшийся через высокое полуподвальное окно, медленно ползёт по столу, освещая крошки и разводы от чашек. Всё это — части огромной, но предсказуемой системы.
После обеда он поднялся в кабинет деканата на третьем этаже. Совещание по бюджету факультета на следующий квартал. Оно прошло, как и всегда: монотонное чтение отчётов, споры о выделении средств на ремонт лабораторий, тихое противостояние кафедр за ресурсы. Филип сидел, сдерживая зевоту, и мысленно проверял выводы теоремы, над которой работал на прошлой неделе. Это была его защита от удушающей скуки административной рутины.
Ровно в 14:30 совещание завершилось. У него было время до конца рабочего дня. Теперь — главное.
Он направился в отдел высокопроизводительных вычислений, размещённый в другом корпусе в двух километрах от главного здания. Воздух здесь был прохладным, пах озоном и пластиком. За толстым стеклянным окном, в комнате с низкочастотным гулом, стояли серые шкафы кластера «Квант-7».
Лампочки на них мигали зелёным и синим, словно титаническое сердце, перекачивающее терабайты чисел. Филип приложил пропуск к считывателю, вошёл в прохладное помещение, подошёл к терминалу. На экране — статус: «Задача DRNK-PI-ANLYSIS. Статус: ВЫПОЛНЕНО». Он ввёл команды, скачал несколько файлов с сырыми данными и мета-отчётом на свою зашифрованную флешку. Процесс занял пять минут. Ещё одна рутинная процедура. Ничего особенного.
Администратор кластера, парень по имени Майк, выглянул из-за стойки.
«Профессор Дранкин! Ваша задача всю неделю грузила систему под завязку. Железо тестируете? А может Гипотезу Римана доказываете?» — с легкой ухмылкой спросил Майк.
Филип улыбнулся краем губ. «Проверяем распределение цифр в числе π. Обычный тест системы».
«Понятно. Мы недавно обновляли процессоры и память. Если найдёте что-то интересное или сбой в железе — дайте знать. А то нам тут скучно».
«Обязательно», — кивнул Филип и вышел, положив флешку в карман.
«Если найдёте что-то интересное», — повторил он про себя. — «Интересное — это что?».
Вернувшись, в своём кабинете на четвертом этаже его уже ждал Генри Фалленсон. Молодой человек, тридцати четырех лет, тёмно-русые волосы, взгляд умный и немного насмешливый. На его столе царил творческий хаос: стопки статей, несколько мониторов, графики, выведенные на большой экран, и куча исписанных формулами листков. Они работали вместе уже больше пяти лет, и за это время их отношения давно переросли формальные рамки «профессор-ассистент». Генри был скорее коллегой, а в чём-то — и единственным человеком в университете, с кем Филип мог обсуждать сложные идеи без скидок на должности.
«Доброе утро, вернее, уже день. Как выходные, Филип?» — спросил Генри, не отрывая глаз от графика на экране, где синусоида странно дёргалась на определённом участке.
«Спокойно. Энни на соревнованиях по плаванию заняла второе место», — ответил Филип, снимая пальто и вешая его на стойку.
«Поздравляю. Передайте ей, что серебро — это тоже отлично. Мои выходные были… вычислительными», — Генри наконец оторвался от экрана и кивнул на свой стол. «Перепроверял модель флуктуаций в квантовых точках. Опять какая-то ерунда в десятом знаке после запятой. То ли шум, то ли ошибка» Он махнул рукой, откладывая эту мысль.
Филип сел за свой стол, заваленный аккуратными стопками. Он достал флешку, но, прежде чем вставить её в компьютер, вспомнил о двух поручениях, которые висели на нём.
В этот момент Генри повернул голову, вспомнив о кластере — «Профессор, а что там с данными по кластеру, кажется процесс уже должен быть завершен?»
«Генри, — сказал он, — у меня сегодня набежало много бюрократической работы. Декан попросил срочный анализ образовательных программ, а Элизабет просила помочь со статистикой по лабораторному оборудованию. Придётся отложить проверку данных с кластера на завтра».
Генри понимающе кивнул. «Бюджет и семья — это важно. А я пока продолжу ковыряться со своими точками».
Филип открыл почту. Действительно, от деканата пришло письмо с гигантским архивом данных. Он вздохнул и начал разбирать файлы. Работа была нудной, но привычной: выгрузка таблиц, построение графиков, расчёт средних значений, корреляций. Он методично заполнял шаблон отчёта, поглядывая на часы.
Ближе к шести он отвлёкся на письмо от Лизы. Она прислала файл с сырыми данными по анализатору: даты поломок, стоимость ремонта, время простоя. Его отвлёк голос Генри, который уже накидывал на себя куртку — «До завтра профессор. У меня на сегодня всё».
«Всего доброго Генри.» — не отрываясь от экрана ответил он.
Филип быстро набросал несколько статистик, оценил среднюю наработку на отказ, построил прогноз и отправил ей краткий анализ с пояснениями. Ответ пришёл почти сразу: «Спасибо, любимый! Ты чудо. Я уже дома, готовлю ужин».
Филип улыбнулся. Хоть какая-то польза от его навыков.
Когда он, наконец, закрыл последний файл отчёта для декана, на часах было почти семь. За окном стемнело.
Профессор оставался один. Он посмотрел на флешку, всё ещё лежавшую на столе. Соблазн был велик — вставить, запустить, посмотреть, что там за аномалия. Но усталость взяла своё. Он решил, что завтра с утра, со свежей головой, займётся этим. Тем более что никакой спешки не было. Обычная проверка данных и статистических гипотез. Ничего необычного.
Завтра. Всё завтра.
Он убрал флешку в ящик стола, собрал бумаги, выключил свет и вышел из кабинета. В коридорах университета было пусто и тихо. Шаги гулко отдавались от стен. Филип спускался по лестнице и думал о том, что неделя будет такой же предсказуемой, как и предыдущие. Лекции, совещания, проверка данных.
ГЛАВА 3
День был обычным, спокойным. Звонок. Аудитория, в которой только что царила тишина, нарушаемая лишь лёгкими карандашными скрежетами, внезапно наполнилась шумом собирающихся студентов покинуть помещение.
«До свидания профессор» — прощались с ним молодые люди. Дранкин отвечал им тем же.
Войдя в свой кабинет, Филип поздоровался с Генри и сел за свой стол, заваленный аккуратными стопками. Он вставил флешку, запустил свою специализированную программу для визуализации. На экране потянулись бесконечные последовательности цифр — результат работы кластера над расчётами распределения знаков в числе π. Он проверял одну из своих гипотез — о статистической однородности распределения цифр в сверхдлинных последовательностях. Сугубо теоретическая работа. Ничего сенсационного, просто оттачивание методов и проверка границ применимости статистических тестов. Ничего необычного он не ожидал.
Он углубился в работу, перебирая бумаги, строя гистограммы, сравнивая распределения с теоретической кривой. Генри, напротив, что-то бурчал себе под нос, строчил код для симуляции, запускал её, хмурился при виде результата, снова правил код. В кабинете стоял привычный, продуктивный шум — стук клавиатуры, шелест бумаги, лёгкий гул вентиляторов.
Через час Филип, не отрывая глаз от своего графика, где что-то едва уловимое начинало проступать на участке после триллионного знака, протянул через стол листок с колонкой чисел.
«Генри, просчитай, пожалуйста, вероятность корреляции по этому набору. Стандартный метод Монте-Карло, но с поправкой на возможную систематику, которую мы обсуждали».
Генри взглянул на листок, и на его лице мелькнула лёгкая, почти невидимая брезгливость.
«Опять вероятности?» — протянул он, и его голос окрасился театральным страданием. — «Такое ощущение, что я только и делаю, что считаю вероятности. Меня уже коллеги в университете за глаза называют «главный ассистент вероятностей». — Он произнёс это с недоумением и кривой улыбкой, ища сочувствия.
Филип улыбнулся, сдерживая себя, чтобы не расхохотаться. Улыбка сползла с его лица так же быстро, как и появилась.
«Это очень нужные и очень важные расчёты, Генри, — сказал он спокойно, но твёрдо. — А те, кто так говорит, пусть хоть один из твоих расчётов попробуют повторить без ошибки в третьем знаке. Вероятность — это не гадание на кофейной гуще. Это язык, на котором реальность говорит с нами о своей структуре. И ты один из немногих, кто понимает его грамматику».
Генри замер на секунду, польщённый, но стараясь этого не показать. Он взял листок.