- -
- 100%
- +
«Хоро-о-ошо, — тихо и уже без прежней усталости промямлил он. — Буду переводить с языка реальности. Заплатят за сверхурочный перевод?»
«Заплатят публикацией, если будет что-то стоящее», — сухо парировал Филип, уже погружаясь обратно в свои цифры.
Генри, прежде чем вернуться к своей работе, задержал взгляд на профессоре.
«Странный он сегодня, — подумал Генри. — Обычно после выходных он более расслабленный. А тут — как струна. Наверное, эти соревнования дочери. Или просто устал».
Филип не знал, что только что передал Генри один из фрагментов мозаики. И что вероятность события, которое он сам оценил бы как абсолютный ноль, уже перестала быть таковой.
На экране его компьютера, в бесконечной строке двоичного разложения числа π, на отметке в 1.2 триллиона знаков после запятой, программа едва заметно выделила желтым участок в 4096 бит. Странность. Артефакт? Погрешность?
Филип прищурился, вглядываясь в выделенную последовательность. Разум его, привыкший к порядку, мгновенно сгенерировал первые, сухие гипотезы: «Артефакт округления? Ошибка в алгоритме визуализации? Сбой в математической библиотеке кластера?» Он запустил проверку, его пальцы быстро застучали по клавиатуре. Предварительные тесты не показывали ошибок в коде.
Филип скопировал подозрительный отрезок — 4096 бит — и загрузил его в спектральный анализатор, преобразующий двоичную последовательность в частотный спектр. Обычно случайные данные дают равномерный шум. Но здесь, на середине графика, вспыхнул резкий, узкий пик — в тысячи раз выше фоновых значений. Это был не шум. Это был сигнал. Чёткий, искусственный, похожий на несущую частоту радиомаяка. Участок оставался, упрямо выделяясь на идеально гладкой кривой.
«Генри, — позвал он, не оборачиваясь. — Взгляни-ка на это».
Генри подошёл, встал за плечом. Несколько секунд смотрел на экран.
«Что это? — спросил он наконец. — Пик на ровном месте? Так не бывает».
«Вот именно. Не бывает. А оно есть».
«Перегретое железо дает сбои, возможно это и повлияло».
«Согласен, аппаратное обеспечение перегревается, но один сбой приводит к неправильному конечному результату. Предварительные тесты показали, что дальнейший расчет верен».
«В таком случае ты прав Филип, — задумчиво ответил ассистент. — Весь дальнейший расчет после сбоя был бы неправильно построен».
«В любом случае, мы должны решить эту проблему, кластер должен работать правильно. Если всё же дело окажется в железе, нужно будет писать отчет на замену комплектующего».
И где-то в глубине, на уровне инстинкта, до которого ещё не добрались логические цепочки, копошился холодный, крошечный червь сомнения. Он был ещё слишком мал, чтобы его замечать. Но он уже был там.
За окном медленно темнело, окрашивая небо в сиреневые и свинцовые тона. Обычный рабочий день подходил к концу. Филип откинулся на спинку кресла, снял очки и протёр переносицу. Завтра, подумал он, нужно будет запустить более глубокий анализ этого участка. Чисто из методической строгости. Просто чтобы исключить все возможные ошибки.
Он и не подозревал, что только что сделал первый шаг по тонкому льду над бездной, где цифры перестают быть просто цифрами, а реальность — чем-то данным и неизменным.
ГЛАВА 4
Утро началось для Филипа с чистого, холодного азарта исследователя. Аномалия, которую он заметил вчера, была слишком правильной, чтобы быть случайной. Но прежде, чем делать какие-либо выводы — тем более столь фантастические — требовалась тотальная проверка. Предварительная проверка.
Он провёл весь день в своём кабинете, практически в одиночестве. Генри, загруженный лекциями и своими симуляциями квантовых точек, лишь мельком появлялся в кабинете, бросая на стол распечатки с теми самыми вчерашними расчётами вероятностей — корреляции по методу Монте-Карло. Филип бегло просматривал колонки цифр, отмечал про себя, что Генри, как всегда, выполнил работу безупречно, но без особого энтузиазма. Эти расчёты подтверждали наличие статистического отклонения, но ничего более. Пока это была просто цифра — сухой математический факт, лишённый контекста.
Контекст же Филип искал самостоятельно. Он запускал проверки на своём мощном рабочем компьютере, используя другие математические библиотеки, меняя параметры алгоритмов. Он искал ошибку в своём методе. Артефакт воспроизводился. Каждый раз. Это перестало быть любопытным курьёзом.
В среду к профессиональному интересу добавилась первая струйка настороженности. Он отправил куски данных на удалённую проверку на виртуальную машину с другой архитектурой. Пока шли вычисления, он методично, как следователь, выписывал все возможные источники сбоя: космические лучи, термошум в процессорах кластера, даже теоретическую возможность ошибки в самом алгоритме генерации π. Список становился всё короче, а гипотезы — всё более натянутыми.
К вечеру пришли результаты с удалённой машины. Артефакт был там. Теперь его существование было независимо подтверждено. Это уже не могло быть глюком их системы. В воздухе повеяло чем-то иным. Не страхом ещё, но ледяным ветром реальной, необъяснимой загадки.
В четверг утром Филип принял решение. Одному с этим не справиться. Он подозвал Генри.
«Забудь на время про свои квантовые точки. Есть кое-что… странное. Мне нужен твой взгляд и твои методы работы с большими данными.»
Он показал Генри графики. Реакция была мгновенной и зеркальной — от скепсиса к сосредоточенному изучению, а затем к такому же профессиональному азарту.
«Это… невозможно, — пробормотал Генри, но уже вживаясь в проблему. — Но раз оно есть, значит, есть и причина. Земная или…»
«Пока считаем, что земная, — строго очертил рамки Филип. — Но если это не локальная ошибка, а проявление чего-то фундаментального, то и искать нужно в других фундаментальных величинах.» Он сделал паузу, обдумывая логику. — «Математика — язык реальности. Если в одном символе этого языка есть опечатка, она может проявиться и в других. Проверь архивы. Начни с постоянной тонкой структуры (α). Если есть «шум» в ткани математики, он может отразиться и в данных о физике.»
Так начался углублённый анализ. Они разделили обязанности, как спецназ перед сложной операцией. Филип, теоретик и методолог, строил каркас проверки: какие гипотезы тестировать, в каком порядке, как оценивать вероятность каждой. Его стол покрылся листками с древовидными схемами логических выводов.
Генри, виртуоз данных и симуляций, стал их «штурмовой группой». Он написал скрипты, которые качали открытые базы вычисленных знаков π, e, √2 с серверов других университетов — из Цюриха, Токио, Кейптауна. Чтобы исключить влияние «железа», он запускал анализ на виртуальных машинах с разной архитектурой. Одновременно он ринулся в архивы метрологических данных, выискивая малейшие несоответствия в измерениях постоянной тонкой структуры за последние полвека. Его лозунгом было: «Если это артефакт реальности, он должен быть везде. Если нет — это наш частный кошмар.»
Первые результаты лишь усиливали напряжение. Ни в каких других математических константах аналогичного паттерна не было. Данные по α выглядели чистыми. Казалось, они зашли в тупик. «Может, мы и правда просто нашли уникальный баг в «Кванте-7»?» — в сердцах бросил Генри в конце дня.
«Уникальность — это тоже данные, — возразил Филип, не отрываясь от экрана. — Но она ничего не доказывает. Нужно копать глубже.»
И они копали до самого вечера, пока за окном не наступили густые, бархатные сумерки, окутавшие Нью-Йорк в зыбкую пелену, сквозь которую проступали первые светящиеся прямоугольники окон и начинала мерцать холодная пульсация неоновых вывесок.
«На сегодня хватит, — наконец сказал Филип, снимая очки и с силой потирая переносицу. — Голова уже гудит. Продолжим завтра, со свежими силами.»
Они молча собрали бумаги, разложенные по всему кабинету, и закрыли секретные папки в ящик стола, который Филип запер на ключ. Этот простой жест — щелчок замка — впервые придал их изысканиям оттенок настоящей конспирации. В лифте они не разговаривали, каждый был погружён в свои мысли, отдаваясь на волю механизма, мягко везущего их вниз, к нормальности.
На улице они на секунду задержались, глотнув холодного ночного воздуха, пахнущего выхлопами и далёким дымком с жарящих каштаны тележек.
«Так… держи в курсе», — кивнул Филип на прощание и зашагал своей ровной, быстрой походкой в сторону автобусной остановки.
«Удачи», — бросил ему вдогонку Генри и свернул в другую сторону, к метро.
ГЛАВА 5
В пятницу, анализируя не первичные цифры, а метаданные — тонкую статистику погрешностей и корреляций в массивах по α, — Генри заметил это. Не код. Не явный паттерн. А едва уловимое, систематическое смещение в дисперсии измерений на определённых, казалось бы, случайных частотах. С точки зрения метрологии — ничтожно, на грани погрешности. С точки зрения чистоты фундаментальной константы — немыслимо. Оно выглядело как… отголосок. Как эхо от того мощного, ясного сигнала в π.
Он молча подозвал Филипа. «Смотри. Сам по себе этот шум — ни о чём. Но в контексте нашего π… он становится странным. Слишком странным.»
Филип изучил графики. Его лицо стало маской концентрации. «Ты исключил всё? Калибровку, временные ряды, солнечную активность?»
«Всё. Это смещение словно вшито в сами данные. Не во все, а в определённые выборки. Как будто… система иногда «спотыкается» на одном и том же месте.»
Филип приблизил график, оценивая масштаб. «Каков порядок смещения?»
«Относительное изменение α около 10⁻⁶, — ответил Генри. — Это в миллиард раз превышает верхние границы, установленные атомными часами за последние пятьдесят лет».
Филип присвистнул. Если бы α действительно так дрейфовала, физики заметили бы это ещё в семидесятых. Но аномалия проявлялась только на определённых типах установок — и только после определённого года калибровки. Это исключало естественный дрейф. Оставалось одно: смещение было не свойством α, а артефактом — следом, вшитым в протоколы измерений.
«Значит, это не космология, — тихо сказал профессор. — Это инженерия».
«Ты понимаешь, что это значит? — спросил Филип, вглядываясь в графики. — Если бы это была обычная систематическая погрешность, она проявлялась бы у всех установок независимо от времени. Но здесь смещение есть только у приборов, прошедших калибровку по определённому протоколу — тому самому, который стал стандартом с 2015 года. Установки с другой калибровкой — чисты».
Генри нахмурился: «То есть аномалия не в самих приборах. Она в том, как мы их настраиваем. Но это невозможно. Калибровка не может влиять на фундаментальную константу».
«Именно, — тихо сказал Филип. — Значит, дело не в α. Дело в том, что артефакт, вшитый в саму ткань реальности, проявляется только при определённых условиях. Условиях, которые возникли в нашей технологии в определённый момент. Код был там всегда. Просто мы не могли его увидеть раньше».
Они переглянулись. Совпадение по времени и по типу оборудования исключало случайность. Это был не брак приборов. Это был след. Оставленный намеренно — или неизбежно, как побочный продукт самого факта вмешательства.
Вечер пятницы застал их за непрерывной, многочасовой работой. Они больше не искали ошибку. Они собирали улики. Одна аномалия могла быть фантомом. Две, в разных, казалось бы, несвязанных областях фундамента науки, начинали складываться в систему. В улику.
Именно тогда, поздно вечером, когда за окном уже давно стемнело, Генри, сидя на полу среди распечаток, начал систематический перебор.
«Филип, я хочу попробовать один подход, — сказал он, потирая уставшие глаза. — Если это действительно искусственный конструкт, в нём должна быть внутренняя структура. Я начну с простых вещей и буду двигаться вверх по сложности».
Филип кивнул и подошёл ближе, встал у Генри за спиной. На экране одно за другим открывались окна с разными алгоритмами.
«Контрольные суммы, — Генри щёлкнул мышкой. Две последовательности наложились, но не совпали. — Нет. Ладно, идём дальше».
Новое окно. «CRC — циклические избыточные коды. Их используют для проверки целостности пакетов в сетях». Ещё одно наложение. Минута ожидания. Отрицательный результат.
«Хеш-функции, — Генри уже начал заметно нервничать. — MD5, SHA… чисто для очистки совести». Щелчок. Ничего.
Он откинулся на спинку стула и провёл ладонью по лицу. «Это может занять недели. Таких алгоритмов — сотни. А если мы вообще не в ту сторону копаем?»
Филип молчал, глядя на экран. В его голове, пока Генри перебирал варианты, шла своя работа. Он прокручивал в памяти всё, что знал о теории кодирования. Вспоминал о защите от ошибок, о стандартах, используемых в аэрокосмической промышленности. «Любая сложная система, устойчивая к сбоям, строится на определённых принципах, — думал он. — Какая защита могла бы породить такой паттерн? Что-то надёжное, проверенное…»
И тут его осенило.
«Генри, — голос Филипа прозвучал неожиданно резко в тишине кабинета. — А что насчёт кодов Рида-Соломона?»
Генри обернулся. На его лице отразилось недоумение, сменившееся пониманием.
«Рида-Соломона? Но они же…»
«…используются для коррекции ошибок в памяти космических аппаратов, — закончил за него Филип. — В квантовых компьютерах. Там, где каждая ошибка может стоить миссии. И где надёжность критична. Попробуй».
Генри уже разворачивался к компьютеру, пальцы забегали по клавиатуре.
«Стандартный блок ECC, — бормотал он себе под нос. — Есть разные версии… Попробуем самый распространённый вариант для квантовых процессоров — код Рида-Соломона над полем GF(2⁸) с длиной 512 символов. Это 4096 бит. Чистая инженерия».
Он загрузил шаблон. На экране появилась строгая, математически выверенная структура кода коррекции ошибок.
«Если это совпадёт…»
Он нажал клавишу наложения.
Две последовательности — данные из π и шаблон кода — легли друг на друга. И замерли. На экране не было несоответствий. Ни одного лишнего бита. Ни одной ошибки.
Генри не шевелился. Он смотрел на экран, и его лицо медленно бледнело.
«Профессор… — голос его сорвался. — Профессор, посмотри на это».
Филип стоял у него за плечом. Он видел то же, что и Генри. Аномальный участок, переведённый в двоичный код, идеально, до последнего бита, совпадал со структурой кода коррекции ошибок Рида-Соломона.
В кабинете повисла гробовая тишина, густая и вещественная. Даже гул компьютеров казался приглушённым. Филип смотрел на экран не мигая. В его голове, привыкшей к чётким логическим цепочкам, одна за другой вспыхивали и гасли гипотезы.
«Это не наш кластер — данные подтверждены из трёх независимых источников. Не ошибка алгоритма — проверено. Не космическая частица — слишком правильная структура. Значит… значит, это не ошибка. Это свойство. Свойство самого числа. Числа π».
Мысль была настолько чудовищной, что он физически ощутил, как подкашиваются ноги. Он медленно опустился в своё кресло, не отрывая взгляда от экрана. Мир вокруг него на мгновение потерял твёрдость, как картинка на плохо натянутом экране. Код Рида-Соломона в числе π. Это было всё равно что найти серийный номер производителя на внутренней стороне собственной кости.
«Это… — Генри попытался сглотнуть, но горло пересохло. — Бред какой то, но это инженерный артефакт. Филип, это не просто аномалия. Это… подпись. Кто-то встроил код коррекции ошибок в фундаментальную константу. Зачем? Для чего?»
Филип заставил себя оторваться от экрана и посмотреть на Генри. В глазах молодого учёного горел тот же огонь, что и у него самого — смесь первобытного страха и пьянящего восторга первооткрывателя.
«Артефакт чего, Генри? — тихо спросил он. — Нашего кластера? Но он воспроизводится везде. Это в самих данных. В самой… ткани чисел.»
Он не договорил. Договорить вслух было пока равносильно безумию. Но оба понимали: они только что заглянули за кулисы мироздания. И то, что они увидели, не предназначалось для глаз зрителей.
«Филип… мы же не…»
«Мы ничего пока не доказали!» — резко, почти грубо перебил его Филип. Инстинкт учёного и человека заставил его схватиться за последний якорь методичности.
Профессор продолжил — «Это улика. Самая весомая из виденных мною. Но пока лишь улика. Нам нужны не предположения, а доказательство. Математический приговор. Мы должны доказать, что это не может быть ничем иным. И только тогда… только тогда мы задумаемся о том, что это значит.»
Он встал, почувствовав лёгкое головокружение. За окном был поздний вечер. Они проработали без перерыва почти двенадцать часов.
«На сегодня всё. Идём домой. Ни слова. Никому. Это наша тайна. Пока.»
Генри кивнул, слишком ошеломлённый, чтобы спорить. Они молча собрали распечатки, выключили свет и вышли в тёмный, пустой коридор. Их шаги гулко отдавались от стен, но ни один не произнёс ни слова. Они шли рядом, но каждый был в своём замкнутом мире, где только что рухнули одни стены и начали проступать контуры других, куда более жутких и необъятных.
На улице их встретил холодный ночной воздух, пахнущий выхлопами и приближающейся осенью. Филип молча кивнул на прощание и зашагал в сторону автобусной остановки. Генри свернул к метро.
Генри шёл, не видя дороги. Мысли его были там, в кабинете, перед экраном с совпавшими кодами. «4096 бит. Степень двойки. Код коррекции ошибок в константе. Мы однозначно что-то упустили. Или...»
Он переходил улицу, даже не взглянув на светофор. Визг тормозов и оглушительный сигнал такси вырвали его из транса. Яркие фары ударили в лицо, он отшатнулся назад, споткнулся о бордюр и едва не упал. Водитель высунулся из окна и разразился отборной бранью. Генри поднял руку в извиняющемся жесте и поспешил на тротуар. Сердце бешено колотилось. Он посмотрел вслед удаляющемуся такси.
Он заставил себя дышать глубже и медленнее пошёл к входу в метро, стараясь больше ни о чем не думать до самого дома.
Филип, напротив, шёл слишком ровно. Механически. Ноги сами несли его по знакомому маршруту до автобусной остановки, а сознание было полностью поглощено анализом. «Код коррекции ошибок. Встроенный в π. Это не может быть случайностью. Но если это чей-то код, значит, есть и система, в которую этот код встроен. Система, которая может давать сбои. И эти сбои… что они исправляют? Ошибки в чём? В реальности? В нас? Ерунда какая-то.»
Он сел на свободное кресло, в подошедшем автобусе, и вдруг поймал себя на том, что смотрит на окружающих пассажиров, как на возможные «артефакты». Вот женщина с ребёнком — настоящая? Вот старик держит собаку на коленях — не глюк ли? Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. «Так можно с ума сойти. Стоп. Пока есть только данные. Гипотезы. Никаких выводов».
Филип стоял перед дверью своего таунхауса, достал ключи из кармана серого пальто и уверенно открыл дверь. Дома его встретил привычный запах ужина и тепло.
«Филип! Ты поздно, — Элизабет выглянула из кухни. — Я разогрею тебе ужин. И, кстати, в воскресенье мы обедаем у родителей. Ты не забыл?»
«Нет, не забыл», — автоматически ответил он, вешая пальто в шкаф.
«С тобой всё в порядке? Ты какой-то бледный».
«Всё хорошо. Просто устал. Работа… сложный расчёт».
Лиза подошла, поцеловала его в щёку. «Иди ешь. Я пока Энни уложу».
Он кивнул и прошёл на кухню. Ел механически, не чувствуя вкуса. Перед глазами стоял тот самый двоичный код, наложенный на бесконечные цифры π. Простые нули и единицы, встроенные в фундамент мироздания. А за ними — тихий, навязчивый вопрос, от которого стыла кровь: если это чей-то код исправления ошибок, то что или кто в этой системе является ошибкой?
После ужина он заглянул в комнату Энни. Дочь уже спала, раскинувшись на кровати, обняв плюшевого дельфина. Филип постоял на пороге, вглядываясь в её лицо, такое безмятежное, такое… настоящее. Он закрыл дверь и прошёл в спальню.
Лиза уже читала в постели. Он лёг рядом, обнял её, прижался лицом к её плечу, вдыхая знакомый запах её кожи. Здесь, в этом тепле, кошмар отступал. Здесь было реально.
Но в ту ночь он впервые за много лет долго не мог уснуть. Ворочался, смотрел в потолок, и снова и снова прокручивал в голове сегодняшнее открытие. Код в π. Коррекция ошибок. И главный вопрос, на который у него пока не было ответа: что мы упустили, в чём ошибка?
Он уснул только под утро, и сон был тяжёлым, полным бесконечных рядов цифр, которые складывались в лицо дочери, а потом рассыпались в ноль.
ГЛАВА 6
Квартира была тёплым островком в холодном каменном море города. Небольшая, но уютная: книги, до потолка забивающие самодельные стеллажи, постер со звездным небом над диваном, бардак на обеденном столе, состоящий из журналов моды Клары. Пахло запечённой пастой с сыром, которую она приготовила, и свежесваренным кофе — Она знала, что Генри вернётся поздно.
Генри всегда удивлялся, как Кларе удаётся превращать их съёмную квартиру в настоящий дом. Дешёвые стеллажи из ИКЕА, которые они собирали вдвоём, теперь ломились от книг — его научных и её художественных. На подоконнике в кухне в пластиковых горшках росли базилик и мята — Клара любила свежую зелень. А на холодильнике висели их совместные фотографии, прижатые смешными магнитами, которые они привозили из каждой поездки: Эйфелева башня, Биг-Бен, статуя Свободы.
Клара, в мягких домашних штанах и футболке, вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. Увидев его лицо — уставшее, но озарённое изнутри каким-то странным, лихорадочным блеском, — она улыбнулась.
«Ну что, покоритель чисел? Весь день пропадал. Нашёл какую-нибудь необычную цифру?»
Генри на секунду замешкался. Она не знала, не могла знать. Но вопрос прозвучал так невинно и точно, что ему стало почти не по себе.
«Кажется… кажется, что-то нашли, — Генри достал из шкафа вешалку, аккуратно повесил куртку и прошёл на кухню, чтобы налить себе воды. Его голос звучал приглушённо, будто он боялся спугнуть удачу. — Пока рано говорить, что именно. И… и ничего ещё не подтверждено.»
Он пил воду медленно, чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло. Клара стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди, и смотрела на него тем особенным взглядом, который он научился распознавать за годы их совместной жизни. Этот взгляд заинтригованной женщины, словно пронизывал его своим любопытством.
Она вернулась к плите, помешивая пасту. Генри сел за маленький кухонный стол, заваленный её рабочими материалами — эскизами, карандашными набросками, вырезками из журналов и ноутбук. Клара работала графическим дизайнером в небольшом агентстве и часто приносила работу домой. Её творческий беспорядок всегда контрастировал с его научной аккуратностью, но почему-то они уживались идеально. Она собрала все свои бумаги со стола и отнесла их вместе с ноутбуком в гостиную.
«Как прошёл твой день?» — спросил Генри, чтобы отвлечься от собственных мыслей.
«О, сущий ад, — Клара закатила глаза, но в голосе слышалась улыбка. — Клиент в пятый раз просит поменять цветовую гамму для сайта. В пятый раз Генри! Я уже забыла, с какого цвета мы начинали. А сегодня он прислал референс — там вообще всё в чёрно-белых тонах. Представляешь? После пяти итераций с цветом!»
Генри хмыкнул. «Звучит знакомо. У нас в науке то же самое. Только вместо цвета — интерпретация данных».
Она поставила перед ним тарелку с пастой, села напротив, подперев щеку рукой. В мягком свете кухонной лампы её лицо казалось особенно тёплым, домашним. Генри поймал себя на мысли, что именно такие моменты — когда они просто сидят вдвоём после работы, ужинают, говорят о ерунде — и есть главное сокровище его жизни.
Он повернулся к ней, и Клара увидела в его глазах знакомую одержимость, но смешанную с необычной неуверенностью — выражение шахматиста, противник которого сделал ход, нарушающий все правила игры.
«Ты знаешь, Клара, бывают вещи, которые не вписываются, — его голос звучал приглушённо, будто он боялся спугнуть собственную мысль. — Их можно отмести как шум. Но если присмотреться… они смотрят на тебя. Эта штука — она не просто необъяснима. Она вызывает. Как будто предлагает поиграть в другую игру, правила которой мы не знаем. Пока это даже не гипотеза. Это… ощущение».
Клара отложила вилку и внимательно посмотрела на него. Она знала Генри достаточно хорошо, чтобы понимать: когда он говорит таким тоном, дело действительно серьёзно. Обычно он был более конкретен, более… научен. А тут — ощущения, игры, правила. Это было не похоже на него.
«Расскажешь?» — спросила она просто.
Генри покачал головой. «Не сейчас. Ещё рано. Может быть позже… или никогда. Если это окажется ошибкой, я буду выглядеть дураком».
Он говорил не как учёный, а как человек, пытающийся описать запах неизвестного химического вещества — едкий, чужой, несущий отдалённый намёк на целую неоткрытую науку.