Средневековье и Ренессанс. Том 4

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. – НАУКИ И ИСКУССТВА. – КРАСИВЫЕ ПИСЬМА.

ЕСТЕСТВЕННЫЕ НАУКИ

БОТАНИКА, ГЕОЛОГИЯ, МИНЕРАЛОГИЯ, ОРНИТОЛОГИЯ, ЗООЛОГИЯ И Т. Д.

Благодаря завоеваниям Александра, гению Аристотеля, естественные науки пробудились от долгой спячки и в течение более века процветали в Египте под покровительством Птолемеев; но вкус к софизмам и парадоксам, утонченности диалектики вскоре остановили этот порыв: вместо хорошо наблюдаемых фактов стали использовать чудесное; общие мнения о животных, минералах и растениях собирали с большим тщанием, чем наблюдали саму природу; и книга Плиния, столь примечательная свидетельством своей удивительной эрудиции, представила картину крайней путаницы, царившей тогда в умах. Кроме того, бурное волнение великой империи, как Римская, почти не оставляло места для спокойствия, необходимого для развития естественных наук. Ими вообще мало занимались. Они не входили в систему образования высших классов. Оттесненные вместе со спекулятивной философией в туманные построения софистов или смешанные с трансцендентными теориями пифагорейцев, они представляли собой почти недоступную область, из которой даже врачи исследовали лишь часть, относящуюся к средствам облегчения страданий человечества. Когда наступил упадок Рима, естественные науки, почти неподвижные в течение четырех столетий, находились на той точке, на которой их оставил компилятор Элиан, который в своей «Истории животных» собрал вперемешку сведения, взятые у различных греческих или латинских авторов, ныне утерянных. Поэты эпохи упадка, Немезиан, Тит Кальпурний, Авсоний, Клавдиан, панегиристы, отцы церкви, представляют в совокупности своих произведений картину не менее верную, чем интересную, о представлениях античности о явлениях и творениях природы. Эти идеи, более или менее искаженные, вдохновили Георгия Писида и Венанция Фортуната, воспевающих в небольших описательных поэмах прелести загородной жизни, великолепные сады епископа Трира, поля графа Вёвра и течение нескольких рек, чьи чудесные творения они отмечают. Печальная эпоха, когда для подтверждения сохранения определенных научных традиций приходится обращаться к мимолетным поэтическим произведениям, дающим лишь бледное их отражение; когда место, занимаемое в литературе великолепными картинами мира, столь мало, что автор едва удостаивается на нем остановиться, будучи во власти физических инстинктов и материальных наслаждений! Любой предмет, служащий лишь удовольствию ума, оставался тогда неоцененным; рассматривали лишь практическую полезность вещей, пищевой и фармацевтический режим, стол и аптеку, средства личного сохранения и средства защиты. Так и писатели этих варварских времен, Орибасий, Аммиан Марцеллин, Макробий, Сидоний Аполлинарий, Павел Орозий, святой Кирилл, Павел Эгинский, Аэций и их преемники с четвертого по восьмой век, говорят о растениях, животных и минералах, не заботясь об их организации, форме, структуре, физиономии; они рассматривают их лишь с одной точки зрения – возможности их применения либо в хозяйстве, либо в ремеслах; для них они принимают лишь одну основу классификации – «Шестоднев» или теорию шести дней Творения.

Карл Великий, этот могущественный организатор, желая одновременно поддержать производство в крупных владениях и способствовать садоводству, кажется, озабочен лишь одной вещью – сохранением хороших видов; он, кажется, даже не подозревает о цели изучения естественной истории. Вместо того чтобы поощрять декоративные посадки, заботиться о том, чтобы экзотические растения, многие из которых попали к нему из Константинополя и Кордовы, плодоносили в его королевских виллах, он, кажется, совсем об этом не думает, в то время как настаивает на размножении семян и плодов, происходящих из Германии, и на выращивании вещей, необходимых для жизни. Предусмотрительный ум монарха понял, что еще долгое время народы, даже элита, стремясь наслаждаться, будут придавать реальную ценность лишь продуктам очевидной полезности. Карлу Великому приписывают создание питомников в Мецской области; с ним связывают происхождение определенных видов, и лучше видеть в этом звено в цепи практических идей пятого века, чем искать его в туманности поэмы Валафрида Страбона, монаха из Санкт-Галлена, где точно и даже элегантно описаны некоторые растения, наблюдаемые в маленьком садике (horticulum), который посещал поэт. Другой писатель, считающийся французом, Макер Флорид, примерно в то же время составил трактат о свойствах трав, единственная заслуга которого – засвидетельствовать местное выращивание различных пасленовых, таких как паслен. Эта культивация и сбор, которые с большой тщательностью проводились внутри монастырей, стали, без сомнения, прообразом позднее организованных ботанических или лекарственных садов: таким образом, Церковь служила охраной растительных продуктов, признанных эффективными для определенных лечебных процедур, одновременно собирая в сокровищницах базилик самые замечательные ископаемые останки; одновременно позволяя резцу художника изображать на собственных стенах фигуративные представления народных верований. В Меце, Кельне, Трире народу показывали якобы останки расы гигантов, существовавших до потопа; это были действительно гигантские окаменелости неизвестных животных, похожие на ископаемых рыб и мастодонтов, которых прославленный епископ Гиппона указывал как принадлежащих древним человеческим расам, и происхождение которых, утраченное шестьдесят веков назад, восстановил Кювье. Они не могли быть размещены лучше, чем в святилище для молитв, ибо служили для проявления величия божественных творений и странных переворотов, происходивших в мире. Что касается архитектурных скульптур, введенных с византийским искусством, то в них следует видеть не только прихотливую руку независимых художников, пользующихся своей свободной волей, но также и свидетельство причудливых, фантастических идей, которые складывались о мириадах невидимых существ, рассеянных в воздухе и водах, или о добрых и злых духах, обитающих на небесах и в аду. В этом последнем отношении византийская скульптура закрепляет подлинную христианскую мифологию, которая по отношению к последующей истории природы, как ее открыла наша эпоха, является тем же, чем была греческая мифология по отношению к ее политической истории. Мотивы, заимствованные главным образом из ботаники и зоологии, служат аксессуарами или обрамлением для этой христианской мифологии. Однако, поскольку аксессуары не изобретаются, а выбираются среди творений, наиболее знакомых художникам, которые их исполняли, возможно, после внимательного и сравнительного изучения главных памятников одного и того же времени, удастся оценить происхождение и традиционные черты основных художественных школ Европы. У одних преобладал бы лотос; у других – род кактусов; здесь – дубовый лист; в другом месте – лист латука, в зависимости от того, вдохновлялся ли художник в южных или северных регионах. Но мы забегаем вперед.

Вернемся к великому веку Карла Великого, к столь блистательному правлению Аль-Мансура, который основывает в Багдаде большую школу, куда находят приют науки, изгнанные из Афин и Александрии, куда множество знаменитых несториан приносят переведенные на сирийский наиболее ценимые труды Греции и Рима, особенно Аристотеля и Галена; не забудем другого халифа, Харуна ар-Рашида, занимающего столь прекрасное место в рассказах романистов. Первый известный в Западной Европе слон был послан им Карлу Великому, и останки этого четвероногого беспокоили ученых больше, чем прах Гомера; ибо каждый раз, когда происходила находка ископаемых костей, в них хотели видеть либо скелет гиганта, либо скелет слона Харуна ар-Рашида. Мамун, сын Харуна, довел любовь к наукам до того, что вел войну с императором Константинополя, чтобы заставить его прислать ученых мужей и рукописи. Эти рукописи, почти все сирийские, тут же переводились на арабский, и с них делали множество копий; но непреодолимые предрассудки препятствовали вскрытию трупов и весьма затрудняли использование рисунка, считавшегося народом сверхъестественным и магическим произведением.

С восьмого по десятый век арабы успешно развивали те отрасли естественной истории, которые относятся к приготовлению лекарств. Они сделали в ботанике, в фармации драгоценные открытия. До них знали лишь сильные слабительные: такие как чемерица; они добавили к ним кассию, сенну, тамаринд. В тексте курса ар-Рази, составленного, без сомнения, одним из его учеников, речь идет о полезных растениях Индии, Персии и Сирии, неизвестных древним. Младший Серапион, по прозвищу Аггрегатор, написал книгу De simplicibus, где, следуя Диоскориду, он рассматривает греческие растения и большинство растений, наблюдавшихся в Индии. Авиценна изучал ботанику Бактрии и Согдианы: это он первым дал описание асафетиды. Месуэ оставил труд De re medica, несколько раз переведенный на латынь, который до эпохи Возрождения служил учебником во всех школах Европы. Для большей надежности арабское правительство санкционировало признанные хорошими формулы. Сабар-ибн-Сахиль, директор Школы в Джундишапуре, опубликовал даже формуляр, озаглавленный Карабадин: первая книга такого рода, которую изобрели. Но вне фармации – лишь беспорядок и путаница в знаниях, собранных арабами. Предоставленные своему умозрительному духу, они движутся без порядка, без метода, без критического духа, даже без надежного руководства, ибо у них нет ни «Истории животных» Аристотеля, ни трудов его ученика Теофраста: они перевели только Плиния и Диоскорида, которые, претерпев два превращения, сначала в сирийский, затем в арабский, часто представляют лишь неясный смысл. Так что даже усилия, которые предпринимают старший Серапион, ар-Рази, Авиценна, Месуэ, Аверроэс, Абенбитор, чтобы отделить истинное от ложного, лишь добавляют им неуверенности и ввергают номенклатуру видов, обозначение особей в плачевную путаницу. Константин Африканский, который первым ввел в Европу некоторые арабские книги, относящиеся к медицинским наукам, не мог претендовать на распутывание этого хаоса. В своем «Опыте фармации» он довольствуется разделением простых лекарств на четыре класса, согласно их степени относительной активности. Примерно в то же время появляются два путешественника выдающихся достоинств: Ибн-Тайтур из Малаги, самый ученый из арабских ботаников, посетивший почти весь Восток и занимавший в Каире должность министра халифа; Абдалла ат-Таиф, автор очень точного описания растений и животных Египта: он описывает, среди прочего, гиппопотама и проявляет замечательную проницательность, отмечая при осмотре скелета мумии несколько ошибок, допущенных Галеном в его остеологии человека. Почти все научные знания, рассеянные по некоторым точкам мира, все еще исходили от испанских арабов, и особенно от Кордовского халифата. Туда отправился за своими глубокими познаниями Герберт, архиепископ Реймсский, столь известный под именем Сильвестра II. В то же время англичанин, архидиакон Генрих Хантингдонский, писал трактат о растениях и животных, а Оттон Кремонский сочинял поэму в сто пятнадцать леонинских стихов о выборе обычных лекарств: бесформенные, поверхностные опыты, которые приводят нас к Иоанну Миланскому, автору гигиенического кодекса Салернской школы, чье творение знаменует эпоху скорее в истории медицинских наук в собственном смысле, чем в истории естественных наук.

Приближалось разрушение научных учреждений Испании: империя халифов должна была рухнуть; варварство вновь угрожало цивилизации: к счастью, кочевой народ, народ еврейский, оказался тут весьма кстати, чтобы собрать литературные обломки, уцелевшие от крушения, и питать ими различные очаги, которые Провидение уготовило человеческому роду. Став советниками или врачами почти всех государей Европы, даже пап, евреи некоторое время сохраняли монополию на естественные науки. Школа в Монпелье обязана им своим происхождением; и когда постановление императора Фридриха Барбароссы подчинило студентов суду церковных трибуналов, если только они не предпочтут судиться у своих профессоров, евреи чудесным образом использовали эту необычную терпимость, учредили кафедры в Болонье, Милане, Неаполе и заменили новый свод обучения Этимологикону Исидора Севильского. Этот своего рода толковый словарь составлял с седьмого века существенную основу научного образования. Анатомия, физиология, зоология, география, минералогия, сельское хозяйство составляли текст Этимологикона; но говорилось о них весьма поверхностно и неразумно. Лишь минералогическая часть, где изложено искусство стеклоделия, содержит любопытные документы.

В конце двенадцатого века аббатиса Бингенская на Рейне, Хильдегарда, писала свой Сад здоровья, род фармакопеи, компендиум часто причудливых рецептов, отмеченный бесконечными предрассудками и ошибками, весьма любопытный, весьма интересный, однако, тем, что может способствовать вместе с другими памятниками того же рода, с самим Этимологиконом, суммированию совокупности народных представлений и принципов, принятых образованным классом, о природе травянистых или древесных растений, о минералах, о ядах, о полезных или вредных животных и о порождающей и целительной силе природы. Хильдегарда занималась выращиванием и сбором растений, признанных эффективными для лечения болезней; она составляла свои лекарства и применяла их. Так же должно было быть у аббатис Ремирмона, Сент-Одилии, всех тех великих монастырей, основанных под влиянием ирландских бенедиктинцев седьмого века и ставших в некоторых отношениях наследницами пифагорейских доктрин, применявшихся к явлениям, к последовательным эволюциям вселенной. В базиликах, где устав Хродегарда навязывал монастырские привычки общей жизни, в богатых аббатствах, где ручной труд шел рука об руку с некоторыми умственными трудами, не пренебрегали ни садоводством, применявшимся к лекарственным растениям, ни коллекциями ископаемых, минералов или раковин, считавшихся необходимыми для лечения определенных функциональных расстройств, для занятия определенными ремеслами, такими как цветное стеклоделие, крашение и т.д. С крестовых походов эти коллекции, эти посадки приобрели даже более интересный характер; ибо, стремясь размножить некоторые кустарники, некоторые растения Иудеи, ежегодно заставляя расцветать на алтаре иерихонскую розу, благочестивое воображение монаха населяло его уединение самыми священными воспоминаниями, самыми трогательными утешениями и самыми сладкими надеждами. Время серьезно относиться к естественной истории, фармации, садоводству и т.д. еще не пришло. Поэтому не удивительно, что серьезный человек, архиятр Филиппа-Августа, Габриэль Нодэ, имел странную мысль посвятить поэму в шесть тысяч стихов ознакомлению с составом основных лекарств. Это фармация, приспособленная к духу века; она не более примечательна как наука, чем как поэзия. Различные рукописи, гораздо более серьезные, гораздо более достойные упоминания, занимали тогда место в главных библиотеках Европы. В Меце, например, собор приобрел книгу Ж. Брея о фруктах, овощах, мясе, рыбе и птицах, которые надлежит употреблять для сохранения здоровья; это был своего рода гигиенический справочник для каноников. Брей не встречается ни в одном биографическом словаре; мы считаем его англичанином; он писал на латыни. Британский музей в Лондоне обладает несколькими произведениями того же времени: Трактат об употреблении и свойствах растений; Трактат о природе деревьев и камней; том О деревьях, ароматических растениях и травах; все на латинском языке. Национальная библиотека в Париже также обладает кодексами, антидотариями (рукописи, № 7009, 7010, 7031, Старый фонд); но они представляют меньший интерес, чем те, что фигурируют в английских собраниях. Кроме того, ни в тех, ни в других не найти приемлемых теорий, хорошо сделанных описаний, разумно выведенных следствий, тем более последовательного свода доктрин. Это смесь гигиенических предписаний, фармации, фармацевтических указаний, где тут и там мелькают, почти украдкой, несовершенные, сокращенные описания животных, растений и ископаемых или минеральных камней. К тому же веку принадлежит Алан Лилльский, поэт-физик, преподававший с большим успехом. Ему принадлежит нравоучительная поэма под названием Антиклаудиан, своего рода общий конспект наук, в котором рассмотрены некоторые вопросы естественной истории. Он также написал диссертацию De naturis quorumdam animalium, оставшуюся в рукописи. Он умер в аббатстве Сито в 1202 году.

Эпоха очищения, социальной трансформации, вынужденных и непрерывных перемещений, в течение которой народы, как и индивиды, подчинялись электрическому току, увлекавшему их к новому состоянию вещей, тринадцатый век оставил в анналах естественных наук видимый след своего прохождения. Чтобы вырвать из разврата мира часть духовенства и найти в новых монашеских учреждениях благочестивое самоотречение, которого нельзя было ожидать от старых монахов, пресыщенных золотом и чувственностью, Церковь только что учредила нищенствующие ордена, францисканцев или кордельеров, доминиканцев или братьев-проповедников, предоставив им интересы цивилизации, хранение научных и литературных традиций. С другой стороны, считая врагов своих врагов союзниками, христианский мир во главе с Римом пошел искать дружбы Чингисхана, воинственного татарина, завоевателя Монголии, части Китая, Персии и России, в то время как крестовые походы продолжали свою вооруженную пропаганду. На этот обширный театр далеких переселений нищенствующие ордена почти сразу предоставили разумных актеров, которым естественные науки обязаны определенными успехами: кордельер Иоанн де Плано Карпини, отправленный к Батыю папой Иннокентием IV (1246), первым описал народы, расположенные за Каспийским морем; другой кордельер, Гильом Рубрук, делегированный святым Людовиком к Мунке-хану (1253), оставил точное и подробное описание своего путешествия; Пьер Асселен, Венсан де Рубрук, но главным образом венецианец Марко Поло посетили Персию, Африку, Татарию, Северный Китай. Их рассказы служили темой для причудливых сказок, нелепых верований. Поло называли величайшим лжецом, и однако он был лишь легковерным. Это, говорит Галлер, бесплодные путешествия, где редко встречаются понятия естественной истории, где ботанике почти нет места, и где автор считает достаточным номинально указать новые вещи, которые он встречает; несмотря на крайнюю редкость полезных наблюдений, зафиксированных в таких книгах, в них есть мощная притягательность, притягательность неизвестного, и вскоре должны были последовать другие, менее поверхностные книги. Гилберт Английский, филолог, достаточно эрудированный, чтобы обращаться к самому тексту древних, также посещал далекие страны, занимался изучением растений, особенно их медицинским применением, и составил Кодекс, упомянутый в Британской библиотеке Таннера. То же самое было с Генрихом Арвиэлем, неутомимым английским путешественником, о котором биографии не говорят ни слова и который, удалившись в город в Польше под покровительством верховного первосвященника, составлял около 1280 года важный труд по ботанике.

Быть вынужденным упоминать в качестве натуралистов таких людей, как Джентиле да Фолиньо, Гульельмо да Саличето, Иоанн Платеарий из Сан-Паоло и еврей Авраам, которые занимались творениями земного шара только в их отношении к медицине или хирургии, – значит признавать нашу бедность. Они писали в первой половине тринадцатого века; их рукописи, относящиеся к фармации, почти все существуют в Национальной библиотеке в Париже (№ 6934, 6964, 6960, 6823, 6958, 6896, 6871, 6898, 6899, 6988, Старый фонд). Эти произведения, любопытные лишь с точки зрения заимствований или интерпретаций, которые в них встречаются, весьма далеки от того, чтобы представлять существенный интерес, который представляют книги Иоанна из Сент-Амана, Симона из Кордо и Петра из Кресценци, ученых наблюдателей, первых двух врачей, третьего светского человека. Симон из Кордо, или Симон из Генуи, неправильно называемый Галлером Симеоном де Корo и другими Симеоном Януенсисом, составил Ботанический словарь, для которого, не довольствуясь заимствованиями у греческих и арабских писателей, он консультировался с учеными всего мира – testatur se informationes ex toto mundo per viros doctos cepisse – и позаботился сам собирать растения в Архипелаге и Сицилии. Его труд, несколько раз напечатанный, существует в рукописи в Национальной библиотеке, с приложением Манфреда с Монте-Империале (№ 6823 и 6958, Старый фонд). К сожалению, Симону из Кордо не хватало знания восточных языков, и ему приходилось прибегать к переводам, все неправильным, плачевному источнику ошибок и неопределенностей. Иоанн из Сент-Амана, каноник Турне, которого не следует смешивать с одноименным мартирологом, вышел из обычного класса практиков той эпохи и составил превосходную общую терапевтику, где встречаются, без сомнения, слишком тонкие размышления, но где гений наблюдения обнаруживается на каждом шагу. Сент-Аман принадлежит к числу, бесконечно малому, людей, которые расспрашивали, изучали природу. То из его произведений, которое наиболее связано с предметом, которым мы занимаемся, озаглавлено: Areola, seu tractatus de virtutibus et operationibus medicinarum simplicium et compositarum. Оно существует в трех экземплярах в Национальной библиотеке (№ 7063, 6976, 6888, Старый фонд) и в нескольких крупных библиотеках Англии; что доказывает уважение, которое внушал его автор. Петр из Кресценци, о котором нам остается сказать, сенатор города Болоньи, значительная персона по рождению и состоянию, много занимался сельским хозяйством и садоводством, не пренебрегая различными отраслями естественных наук, которые к ним относятся. Родившийся в 1230 году, он был, несомненно, самым знаменитым агрономом века: он сам возделывал; он читал на их родном языке Катона, Варрона, Колумеллу, Палладия; он заимствовал у арабов, как и у различных авторов Средневековья, то полезное, что они предлагали; он консультировался с опытом своих современников, сравнивал различные культуры Италии и составил труд, полный практических фактов, разумных советов, обширных и положительных знаний; который он озаглавил: Opus ruralium commodorum. Эта своего рода сельская энциклопедия, разделенная на двенадцать книг, также рассматривает растения, полезные для медицины; таким образом, она заняла место среди книг по естественной истории. Ее успех был велик и быстр. С нее делали многочисленные копии, которые продавались очень дорого и которые еще заслуживали бы поиска, если бы книгопечатание не пришло умножить труд каллиграфов.

После человека таких достоинств, как Петр из Кресценци, нам, возможно, следовало бы опустить занавес на тринадцатом веке, но эта картина останется неполной, если мы пройдем молчанием три действительно типичные персонификации, которые суммируют в себе эпоху, век, мир; которые являются тем, что век их создал, и чья физиономия, более странная, оригинальная, волнующая, чем величественная, несет энергичный отпечаток, печать своего времени: мы хотим говорить о Винсенте из Бове, Альберте Больштедтском, прозванном Великим, и Арнольде из Виллановы, более ценимых до сих пор как астрологов, алхимиков и теологов, чем как натуралистов. Все трое принадлежали к недавно учрежденным нищенствующим конгрегациям. Винсент из Бове дал описание путешествия Карпини; он знал открытия Марко Поло; он был сведущ во всем, что античность знала о естественной истории, но он также исповедовал суеверные верования Средневековья. Для него мандрагора имела форму человеческого тела; крылатый дракон иногда уносил быка и пожирал его в воздухе, не выпуская добычу; агнус скификус, агнец Татарии, животное-растение, связанное с почвой стеблем и корнями, имеющее вид овцы и покрытое желтоватой шерстью, встречался вдоль Волги. Он рассказывал историю змея-василиска, змей-амфисбен; он изображал прототипическую нежность пеликана; он утверждал, что в Шотландии плоды некоторых деревьев, падая в воду, производят вид черной утки, называемой морской уткой; он говорил о неопределенном полете феникса и т.д. и, без сомнения, воображал, что преподал очень серьезный курс естественной истории. Что касается Больштедта, он, конечно, не заслуживал, чтобы ему делали оскорбление, предполагая его автором жалких рапсодий, озаглавленных: Секреты великого Альберта, Секреты малого Альберта, или даже множества апокрифических произведений, недостойных его талантов, серьезности его ума и его епископского характера. Opus de animalibus, сборник интересных наблюдений, своего рода комментарий к Аристотелю, обнаруживает превосходного человека. Чтобы составить его, Больштедт, по-видимому, имел в руках различные арабские или латинские переводы греческих трудов, ныне утерянных. К фактам, взятым у древних, он добавлял описание некоторых пушных зверей, таких как соболь, куница, и различных рыб Севера, которых он первым изучил. В другом труде по минералогии, Mineralium libri quinque, Больштедт признает реальность аэролитов и рассматривает литологию порой разумным образом, способным посрамить гордых мыслителей восемнадцатого века. Ученый натуралист должен был бы пролистать его полные сочинения и поразмышлять над некоторыми книгами, девственным источником как для физики и химии, так и для животной или растительной физиологии Средневековья. Бруккер, Буле, Теннеман, но особенно Тидеманн, проложили этот столь отталкивающий и трудный путь. Жаль, что вместо того чтобы прояснять философские доктрины знаменитого епископа Регенсбургского, они не предпочли сделать известной совокупность его идей по естественной истории мира. Когда, вернувшись в свою келью, отягощенный возрастом, утомленный мирской славой, Альберт мирно ожидал смерти, блестящий ученик школ Италии и Монпелье, воспитанный на чтении древних и арабов, Арнольд из Виллановы привлекал внимание публики, тогда столь легко возбудимое. В Париже, где он одновременно преподавал медицину, ботанику, астрологию, видели удивительное стечение слушателей. Это был первый раз, когда к урокам терапии, иногда разумной, были присоединены уроки естественной истории; первый раз, возможно, за целый век, когда учитель мог похвастаться глубокой эрудицией, не заимствованной, обсуждать греческие, арабские, еврейские, латинские тексты, подкреплять или ослаблять их авторитетом собственного опыта и решать, со знанием дела, вопросы, оставшиеся неразрешимыми до него. С этим превосходством ума, этой привычкой к анализу и этой логической импульсивностью, которым Арнольд охотно предавался, ему становилось почти невозможно не выйти за пределы научной области, где благоразумие должно было бы его удержать, и не употребить против морального беспорядка общества оружие, с помощью которого он поражал некоторые нелепые предрассудки или некоторые формы, препятствовавшие прогрессу человеческих знаний. Если бы, лучше вдохновленный, Арнольд, как Альберт Великий, ограничился объяснением явлений природы, исповедовал бы он, как и он, перипатетизм, несмотря на буллу папы, никогда бы ему не пришлось плохо; но он осмелился провозгласить превосходство морали над формулами внешнего культа, презирать монашество, атаковать нищенствующие ордена, потому что они были без милосердия; так что мстительная цензура мелких монахов, нетерпимость французских инквизиторов преследовали его. Обвиненный в ереси, его заставили закрыть свои курсы, в то время как Альберт Великий всегда преподавал почти без препятствий. Что касается чудесных вещей, объявленных или исполненных последним, допускалось вмешательство девы Марии; почти божественная солидарность, отводящая подозрение в соучастии с дьяволами; напротив, Арнольда обвинили в колдовстве, обвинении, караемом смертью, последствий которого он избежал, покинув Францию под покровительством Карла II, короля Неаполя, при котором некоторое время состоял врачом. По замечательному совпадению, человек гения, которому экспериментальная физика обязана своей эволюцией, как естественная история обязана своей двум вышеупомянутым смелым мыслителям, Роджер Бэкон тогда искупал в оковах непростительное преступление дурного мнения о монахах. Два самых разумных народа мира, Франция и Англия, сходились в одной системе преследований, и именно Неаполь, Палермо, Карл II, Фридрих II или папы из Авиньона давали приют изгнанным великим людям. Более чем любой другой государь своей эпохи, Фридрих II способствовал развитию естественных наук. По его приказу Аристотель был переведен на латынь и преподавался в его королевстве. Он привез из Африки и Азии несколько неизвестных животных, среди прочего жирафа, и составил по соколиной охоте трактат, обнаруживающий познания в зоологии. Ему принадлежит первое точное описание пеликана и охотничьих птиц. Хотя святой Людовик и Карл II не оказывали на прогресс естественных наук такого прямого влияния, как Фридрих, они способствовали их развитию своими военными экспедициями, дипломатическими отношениями и покровительством, оказанным ученым, жившим при дворе. Однако там не существовало подлинной независимости; она скорее находилась среди сообществ художников, бороздивших Европу, подлинных промышленных ассоциаций, где священники и миряне, сеньоры и плебеи свободно практиковали свои идеи, свое состояние, свои верования и высекали на фронтонах храмов, вокруг алтарных преград тысячи вещей, которые они не осмелились бы сказать.