Книга Джоан

1

На меня смотрит ангел. Где бы я ни находилась, его глаза неотступно следуют за мной. Прекрасный ангел, я его узнаю; он грациозен и так тих. Как будто спит с открытыми глазами. Мне должно быть лестно, что его взгляд всегда обращен ко мне, но иногда хочется, чтобы он обо мне забыл. В конце концов, я выбрала одиночество, нас здесь десятки таких, что сами выбрали его, и как раз затем, чтобы на нас не смотрели. Что-то еще не дает мне покоя. У него не хватает одного уха, с тех пор как кусок потолка, разъеденный сыростью, упал и унес с собой частицу его лица. Это, конечно, ничуть не умаляет его прелести. Недостающее ухо скрыто в тени, и никто его не замечает. И все же хоть я его не вижу, но угадываю, и этого мне достаточно, чтобы этот изъян меня смущал.

Не так давно аббатиса пригласила скульптора. Он посмотрел на ангела, как будто это был обыкновенный кирпич, и медленно покачал своей большой головой: нет. И ушел, не сказав ни слова. У него не только большая голова, руки тоже большие. Аббатиса нахмурилась; как и он, она медленно покачала головой, узкой, морщинистой головкой, затянутой в плат. Ее поджатые губы как будто все время хотят сказать «нет». С того дня не было больше речи о починке ангела. В конце концов, это, наверно, должен сделать Бог. Но лепные ангелы – дело ли это Господа? Богу ли заниматься каменными ушами? Лежит ли на Нем забота о Его творении?

На все эти вопросы аббатиса ответила бы «да» своими губами, которые как будто всегда говорят «нет». А Джоан ответила бы «нет» своими губами, которые как будто всегда говорят «да». Но аббатиса есть аббатиса, а Джоан – ну что ж, на Джоан Создателем возложена щекотливая миссия быть Джоан.

Джоан стоит футах в шести от меня и поет. Нас несколько десятков, и все мы поем песнь Симеона Богоприимца Nunc dimittis servum tuum, Domine на последней сегодняшней службе. Сорок женских голосов взмывают под своды нашей церкви, так высоко, что, когда эти гооса смолкают, эхо звучит еще целую минуту. Оно как будто тихонько кружит под потолком между стрелками арок и постепенно тает, как облачко.

Сорок голосов женщин всех возрастов, одни тонкие и певучие, другие приглушенные и низкие, а есть и сильные. И еще голос старухи Уинифрид, он такой, будто щеткой скребут камень. Но я отчетливо различаю голосок Джоан. Он никогда не теряется среди тридцати девяти других. Он не сильнее, как у Лавинии, нет, и не выше, он просто выделяется. Это голос, на который опираются все остальные. Даже Мэри, хоть она и не поет, опирается на него.

Все монахини опираются на него, все готовы доверчиво следовать за ним до последней ноты. Конец песни обозначит конец дня и станет обещанием короткого ночного отдыха. Мы поем, ни о чем не тревожась, пока Джоан вдруг не умолкает. Сестры еще поют по инерции, потом смолкает второй голос, и еще, и еще, и мой, и Лавинии. Наступает тишина. Вернее, наступила бы, если бы аббатиса не продолжала петь одна, вопреки всему. Глаза ее закрыты, голос упорствует:

Даже произнося gloriam[4], ее губы как будто выговаривают что-то вроде нет, категорического «нет». Наконец и аббатиса умолкает. Наши сорок голосов еще минуту парят под сводом нефа и исчезают. Все глаза устремляются на Джоан, в том числе и аббатисины. В большинстве вопрос, в некоторых тревога. Только у аббатисы в глазах гнев.

– Ну, в чем дело? Джоан? Нельзя прерывать службу. Все сначала… Nunc dimittis servum tuum, Domine. Давайте, давайте!

Глаза Джоан закрыты, голова наклонена влево. Она прислушивается, но никто не знает, к чему.

– Послушайте.

Одним комичным движением все сестры наклоняют головы влево, как сорок птичек. Все закрывают глаза, все прислушиваются, силясь уловить то, что может услышать только Джоан.

– Послушайте…

Аббатиса не закрыла глаза и не наклонила голову. Она хлопает в ладоши, хлопок взмывает к своду, кружит там несколько секунд испуганной вороной и улетает.

– Джоан, довольно, вы мешаете службе. Что вы услышали на этот раз? Ястреба, как позавчера? Трясогузку, как на прошлой неделе? Или олень трубит?

Джоан открывает глаза. Смотрит на Уинифрид, потом на Мэри, потом на меня, потом на вторую Мэри. Кажется, будто она пробудилась от сна и пытается узнать, в каком мире очутилась. Наконец она поворачивается к аббатисе.

– Гроза.

– Не говорите глупостей, Джоан. Нет никакой грозы и не будет. Небо было ясное весь день, и ветер с севера…

– Гроза, град. Погубит все фрукты.

– Сейчас не время читать Апокалипсис. Я даже не слышу грома.

– У нас есть час, чтобы спасти сливы.

С этими словами Джоан приподнимает полу своего одеяния, готовая покинуть церковь в три шага. Так быстро и решительно, что половина сестер приходит в движение, следуя за ней.

– Джоан, я вам запрещаю. Вернитесь на место. Элинор, Мэри, Хелисенда!

На этот раз авторитет аббатисы оказывается сильнее порыва Джоан. Элинор, Мэри, Хелисенда возвращаются. Хелисенда – так зовут меня. И мою бабушку так звали. По знаку аббатисы я запеваю вместе с остальными:

Через час налетает гроза; в считанные минуты урожай слив погублен.

2

В прошлом году, на седьмом или восьмом году царствования Эдуарда II[5], Джоан предсказала проливные дожди, от которых сгниют посевы и взлетит цена на зерно. Кто-то спросил ее, прочла она это в Евангелии или в Книге Исаии. Джоан ответила, что слушала ветер, смотрела на кроны тополей и наблюдала за течением рек. Она заметила, какого цвета трава, как по-особенному пахла земля, когда ее распахивали, и так же пахли стены аббатства.

За три года до этих проливных дождей я поступила в аббатство, получила монашеское покрывало, а одна из сестер торжественно остригла мне волосы. Аббатиса приняла меня тепло. Скажем так, со всей теплотой, на какую была тогда способна. Она улыбнулась мне, и эта улыбка слегка исказила рисунок ее рта, как будто войдя в противоречие с ее обычными манерами. Я знала, что значит эта радость. Знала, потому что меня просветили. Это значило, что радостно было привести еще одну овечку в свой ковчег. Это значило странное удовольствие посвятить свою жизнь тишине, труду, молитвам, одиночеству и целомудрию. В общем, аббатиса была счастлива, что я разделю ее судьбу.

Поскольку меня зовут Хелисенда Уигморская и я принадлежу к одной из не самых бедных ветвей семейства Уигмор, меня приняли с распростертыми объятиями. Надо полагать, где-то в огромной книге Бога записано, что моя принадлежность к мелкой аристократии Херефордшира дает мне право посвятить свою жизнь чтению Евангелия. Другие девушки, мои ровесницы из не столь хорошего рода, тоже оказываются здесь, в аббатстве. Но они носят не одеяние монахини, а фартук прислуги.

Когда я поступила в аббатство, Джоан была в числе монахинь уже много лет. Ее волосы успели отрасти. Имя Джоан, после имени аббатисы и Иисуса Христа, чаще всего произносили сестры. Мне, однако, понадобилось несколько дней, чтобы совместить с этим именем лицо. Джоан была невидима, заперта в келье, одной из дальних, на востоке, там, где растет большой дуб. Одни говорили, что Джоан больна. Другие – что на нее наложена епитимья. Я тогда поняла, что это аббатиса приказала Джоан уединиться после наказания кнутом. За какую провинность – не знаю.

Джоан появилась однажды вечером, во время службы. Клянусь, я не видела, как она вошла. Ее не было, а в следующую минуту она уже стояла между Розой и Уинифрид, в группе сестер, выстроившихся по правую руку от аббатисы. Я была, как и сегодня, в группе сестер по левую руку от аббатисы, и Джоан стояла прямо напротив меня. Я долго смотрела на нее, пытаясь разглядеть в ее чертах или повадке что-нибудь, что могло бы оправдать то восхищение с примесью недоверия, с каким сестры произносили ее имя. Признаться, я находила ее лицо красивым и прелестным, но простоватым. Оно могло бы быть лицом с иконы. А могло – лицом торговки овощами или принцессы из рода Плантагенетов. Кожа бледная, как у монашки, никогда не работавшей в полях. Дыхание частое. Я пыталась угадать цвет ее волос под платом, как вдруг поняла, что не пою уже несколько долгих минут. И еще до меня дошло, что все это время, когда я изучала Джоан, так ничего о ней и не поняв, Джоан пристально смотрела на меня. Я, конечно, залилась краской и опустила голову. Как могла, нагнала сестер в молитве. Позже, когда я снова решилась поднять глаза на Джоан, она по-прежнему смотрела на меня и улыбалась.

Теперь мне часто думается, что Джоан и каменный ангел – родня. Наверно, брат и сестра. Они смотрят на вас одинаково, не мигая.

Жизнь в бенедиктинском аббатстве – это однообразие, тишина и труд. Такая, похоже, у монахинь доля – жить смесью надежды и смирения. Они ищут надежду в спасении души, но смиряются с жизнью в бренном мире. Ритм нашим дням и ночам задают службы, от заутрени до вечерни. Иногда думают, что жизнь монахинь – сплошная скука, на самом же деле устав обязывает нас трудиться не покладая рук. Если мы не на молитве, то в огороде, если не в огороде, то на молитве. Даже когда сестры предаются медитации, они все равно внимательны к колокольному звону, призывающему их к порядку.

Наша церковь возвышается на западе аббатства. Каждый вечер она залита светом заката: когда небо не пасмурное, золотые и алые лучи проникают в три больших окна и играют на колоннах напротив. Но небо в Йоркшире часто бывает пасмурным, особенно в последние годы. После пострига мне не так уж часто доводилось видеть эту игру света. Однажды вечером, в конце лета, я увидела, как алый закатный луч дрожит на камнях и они будто оживают. Сестры собираются здесь на каждой службе, и ночью тоже. Путь от общих спален до нефа церкви лежит через монастырские галереи. Среди зимы ледяной холод рассекает наш сон надвое, как нож. Если церковь – центр нашей монастырской жизни, то внутренняя галерея – сердце аббатства, сестры медитируют там в тишине, а послушницы учатся. Каждое утро многие монахини собираются в зале капитула для перечня дневных работ под присмотром аббатисы и под началом настоятельницы. Или Уинифрид, самой старшей из нас. Ей все повинуются почти инстинктивно, не подвергая сомнению ее авторитет.

В аббатстве есть большая кухня, лазарет, помещения для прислуги, общие спальни для послушниц и для монахинь, кельи вдоль правого и левого крыла, ризница, каминная с одной печью на всех, где сестрам позволено собираться в самые лютые зимние холода. А вокруг земли поместья, полученные в дар нашей общиной уже очень давно. Огороды, фруктовый сад, побитые грозой сливы. Скромная конюшня, хлев и амбар придают этой части аббатства вид двора процветающей фермы. Есть, разумеется, и крепостная стена, ворота и маленькая восьмиугольная башенка, назначения которой я так и не поняла.

Келья аббатисы расположена в двух шагах от зала капитула. К ней примыкает еще одно помещение, служащее ей приемной и кабинетом. Там, говорят сестры, хранится реликвия очень большой ценности, мощи святого Катберта Линдисфарнского, завернутые в шелк. При них грамота, рассказывающая о странствиях мощей до нашего аббатства, что подтверждает их подлинность. Некоторым сестрам было позволено увидеть грамоту. Мало кому удалось полюбоваться реликвией. Аббатиса ревниво хранит свои сокровища. Для нее, на-до думать, ревность не входит в число смертных грехов.

Аббатиса следит за соблюдением устава. Она проверяет, достаточно ли ткань наших облачений жестка и шершава. Напоминает закон святого Павла, согласно которому женщинам следует молчать на собраниях. Время, не отведенное молитвам, мы должны посвящать женским работам. Аббатиса полагается на кухарок, чтобы нам не подавали слишком вкусные кушанья, – достаточно, чтобы они были питательны. Суровый климат этой местности, дожди, от которых гниет на корню зерно, и жадные до фруктов вороны помогают аббатисе обеспечить умеренность в трапезной. Вороны и дожди – ее неоценимые помощники. Вот чего бы я никогда не сказала о Джоан. Своими советами и предложениями Джоан ухитряется улучшить быт сестер. Я имею в виду их пищу. Я не знаю, где она так научилась садоводству или даже сельскому хозяйству, но, как бы то ни было, Джоан за несколько лет сумела изменить цвет наших огородов. Исподволь, но наверняка. Поступив сюда, она увидела кругом бескрайние просторы, засаженные одной капустой. Теперь же, несмотря на суровые зимы, огород дает нам мяту, мелиссу, любисток, можжевельник, латук, мальву, бобы, горох, разных сортов тыквы осенью. А фруктовый сад, когда он не побит градом, видится нам в погожие дни пусть и уменьшенным, но садом Эдема.

Иногда мне думается, что между аббатисой и Джоан идет безмолвная война, а их поле битвы – кухня. Говорят, аббатиса ухитрилась однажды выбросить несколько корзин хороших яблок, они-де сгнили. Назавтра Джоан принесла Бог весть откуда три полных корзины яблок еще лучше, красных и сладких. Кухарки сразу пустили их в дело, не дожидаясь привычной аббатисиной проверки. В тот же вечер аббатиса съела пирожок с яблоками, приправленными корицей. Забавно было наблюдать за чертами ее лица, когда она пыталась скрыть, как ей вкусно. Сестры в это время сдерживали улыбки. А Джоан сдерживаться не стала. Она даже позволила себе засмеяться. А ведь в этих стенах смех – такая же редкость, как присутствие мужчины.

Полное имя Джоан – Джоан Лидская. Она тоже, как все мы или почти, из английской аристократии. Происхождение и явилось причиной сомнительного счастья в самом юном возрасте быть отданной в обитель сестер-бенедиктинок, дабы она получила там самое лучшее воспитание для спасения души. Я слышала, что Джоан поступила в аббатство еще ребенком. Обычно о девочках, с малых лет запертых в монастырских стенах, говорят, что они ничего не знают о жизни. Но не такова была Джоан. За десяток прожитых лет она успела собрать целую коллекцию знаний. В ее карманах, будь у облачения девочек карманы, можно было бы найти камешки разных цветов, засушенные цветы, ракушки, мелкие вещицы, божью коровку, леденцы и заколку для волос. Но ее память, хоть и совсем юная, вмещала еще больше. Джоан успела на своем веку повидать мужчин и женщин, сначала порознь, а потом и вместе. Она успела повидать отношения мужчин между собой, отношения женщин между собой и даже (но очень кратко) отношения мужчин и женщин. Она видела голые тела своих братьев и сестер. Видела смерть, то есть два остова собак, раздутую лошадь и останки тетушки, лежащей со сложенными на груди руками на огромной кровати. От тетушки пахло воском, как иногда от мебели, и никому не удавалось закрыть ей глаза. Джоан долго думала, что мебель родня мертвецам.

Еще совсем юной она хотела вкусить от всех плодов. Она испытала боль и, чтобы лучше узнать ее, сама себе ее причиняла. Делала она это совершенно спокойно, как будто выполняя урок. Она видела города, пьяниц, искалеченных солдат, цветные картинки в книгах. Слышала, как звучит божественная музыка из дудочки-флейты, а дул в эту флейту толстяк с поросячьим лицом, и после этого сплюнул на землю.

И такого пестрого багажа ей не хватило, ведь никакого багажа никогда не хватает. Когда Джоан оказалась взаперти за монастырскими стенами и увидела поджатые губы аббатисы, она тут же пожалела, что не наполнила еще больше свою переметную суму. Хуже всего (призналась она мне позже) было не знать, чем же эта сума могла быть наполнена. От нее не только была скрыта большая часть мира, как и от всех нас, – она даже понятия не имела, как много вещей надо познать. Аббатиса и Уинифрид твердили ей, что познать Иисуса куда лучше, чем познать мир.

– Почему?

– Что почему, Джоан?

– Почему нельзя познать мир, когда хочешь познать Иисуса?

– Потому что Иисус заменяет мир, Иисус заключает в себе мир, он и есть мир.

Джоан выглядела умненькой девочкой, когда вот так задирала голову, глядя на взрослых. Аббатиса заставляла себя узнавать в ней этот ум, признавать его и ценить. Но велико было искушение узнать в ней скорее лик Лукавого. Особенно когда Джоан, не дрогнув, отвечала ей:

– Иисус заключает в себе мир, потому что он познал мир. Так почему же нам не…

– Иисус познал его за нас, чтобы нам не приходилось осквернять себя соприкосновением с бренным.

– Et vidit Deus quod esset bonum. «И увидел Бог, что это хорошо». Бог ведь имел в виду мир, не так ли?

– Ты поймешь потом.

«Потом» наступило, а Джоан так и не поняла. За монастырскими стенами она стала девушкой, потом молодой женщиной, потом женщиной, но по-прежнему оставалась монашкой. Теперь она сестра Джоан, или просто Джоан, без «Лидской», говорящей о ее благородном происхождении. В день, когда она впервые увидела кровь своих месячных, она решила, что больна, а потом подумала о стигмате. Она хотела поговорить об этом с сестрой, занимавшейся лазаретом. Тут ей пришло в голову, что это ирония судьбы, когда она спросила себя, может ли стигмат или чудо быть шуткой Всевышнего. Потом она подумала о знаке проклятия, ведь надо помнить, из какого места вытекала кровь: это весьма необычная часть тела в сравнении, скажем, с подошвой ноги. Она держала свое проклятие в тайне, как это делаем мы все. Знак появлялся примерно раз в месяц, достаточно регулярно, чтобы подумать о послании. Потом она поняла, что все сестры переживают этот ритуал, каждая в своем ритме, никому ничего не говоря, и пришла к выводу, что таков удел монахинь. Дар Всевышнего в обмен на целомудренную жизнь. Что-то вроде крови Христовой – или знак жизни. Некоторые сестры сидели взаперти в кельях четыре дня кряду, корчась от боли на соломе, но это, наверно, потому, что кровь Христову нелегко носить в себе. Когда Джоан решилась заговорить об этом в лазарете, она услышала в ответ:

– Ты поймешь потом.

Потом, еще потом, а Джоан по-прежнему не понимает. Она могла бы снова подойти к аббатисе и задать ей вопросы, на которые нет ответа. Это продолжается уже годы, и аббатиса научилась давать ответ, один-единственный на все вопросы. Нет, не «Ты поймешь потом», потому что с возрастом «потом» уже наступило, но что-то вроде «Это таинство Божье».

Я готова держать пари, что, повторяя этот девиз, аббатиса и сама в конце концов в него поверила. Лакомиться яблочным пирогом и осуждать его одновременно – это для нее таинство Божье. Еще одно. Ничто не поколеблет порядок мира. Ничто не поколеблет веру аббатисы.

3

Все в аббатстве заключено в строгие рамки, подчинено режиму устава святого Бенедикта[6], который поторапливает нас по любому поводу. Молитвы, работа, само собой, но даже наши короткие часы отдыха подчинены распорядку. Джоан часто говорит: «Бог повсюду, это еще куда ни шло, но святой Бенедикт зачем заглядывает в каждый уголок?» Джоан он и вправду как будто чудится в каждом углу, словно речь идет о пыли, которую следует вымести. Она чувствует его присутствие, порой неуместное, особенно когда не может уснуть, кутаясь в шершавые одеяла. Никто не знает, где и как Джоан ухитрилась прочесть труды, написанные французской аббатисой Элоизой. По словам Элоизы, устав Бенедикта был создан для мужчин. И соблюдать его могут только мужчины, а для женской обители его стоит пересмотреть. Это замечание было сделано очень давно, в те времена, когда Томас Бекет был архиепископом Кентерберийским. Почти легендарные времена. Но после того письма ничто, собственно, не изменилось. Большинство сестер мирятся с этим уставом как с законом природы. Они просто не обращают на него внимания, все, кроме Джоан, которая не устает повторять слова Элоизы, как будто встретила ее не далее как сегодня утром во фруктовом саду и имела с ней приятную беседу. Аббатиса тщетно искала в библиотеке хоть один экземпляр трудов Элоизы, но так ничего и не нашла. Когда она спросила Джоан, где она такое вычитала, Джоан ответила неопределенно, как будто не помнила.

Большинство сестер здесь любят Джоан такой, какая она и есть, – непредсказуемой. Ее видят на галерее, когда искали в зале капитула, и наоборот. Они втайне восхищаются ее самоуверенностью. Даже те, что ее недолюбливают, склоняются перед ее природой данным авторитетом. Иные, разумеется, видят в нем грех гордыни, самый, говорят, тяжкий из всех грехов. Им легче было бы простить распутницу – наверно, потому, что распутство им недоступно. Аббатиса годами ждет, что с возрастом у Джоан поубавится спеси. Но ничто ее не берет, спесь все та же, может быть, более скрытная, замаскированная. Она принимает иной раз неожиданный оборот. Джоан порой ухитряется сделать так, чтобы ей простили ее дерзости. Ей хватает одного жеста, грациозного и обезоруживающего жеста руки. Но чаще всего аббатиса непримирима. И Джоан на долгие дни удаляется от нас в келью.

Даже те сестры, что мечтают увидеть, как Джоан поразит гнев Господень (первой приходит в голову Гарриэт), невольно испытывают благодарность, когда ей удается Бог весть какими уловками разнообразить наши трапезы. Сегодня говорят, что Джоан посетила Богоматерь. Завтра – что в Джоан вселился демон. Послушницы перешептываются на ее счет. Некоторые монахини говорят, что в Джоан никто не вселился, что душа ее пуста и нет в ней ни Бога, ни дьявола. Но эта мысль пугает. Монахиня, одержимая Сатаной, не так их тревожит, как монахиня, покинутая Богом.

Как я уже говорила, по утрам большинство монахинь, кроме самых юных послушниц, собираются в зале капитула. Там беседуют о делах монастыря. Немного говорят о Всевышнем и гораздо больше о доходах с наших земель. Каждую ночь, между последней службой минувшего дня и первой следующего, в час, когда сестры спят самым глубоким сном, Джоан встает. Она поднимается с кровати и на цыпочках идет к большому каминному залу, где бесшумно горит в общей печи огонь. Она крадется по коридору, и вскоре за ней уже следует одна сестра, потом вторая, потом еще четыре или пять, похожие друг на друга в темноте под плащами. Все идут бесшумно, можно подумать, что они научились переставлять ноги, не касаясь пола. Темнота полная, ну, почти: только Джоан несет свечу, новенькую, трехдюймовую, которую она стащила на кухне, воспользовавшись снисходительностью кухарок. Язычок пламени дрожит, прикрытый ее ладонью. Сквозняки между кельями и каминной гуляют лютые, особенно зимой. Но Джоан всегда удается сберечь огонек. Элинор видит в этом знак чуда. Одна из двух Мэри – скорее ловкость рук. Вторая Мэри не входит в группу сестер, тайно сопровождающих сюда Джоан каждую ночь.

Долгое время я тоже не входила в это маленькое собрание. Даже никаких слухов о нем до меня не доходило, и могу точно сказать, что Джоан всегда держала это в строжайшем секрете. Потом однажды ночью, когда я крепко спала и видела во сне холмы Херефордшира, о деревянную стойку моей кровати тихонько поскреблась мышка. Этой мышкой была Джоан. Огонек свечи дрожал, прикрытый ее ладонью. Она сделала мне знак следовать за ней. Одно движение руки, грациозное и обезоруживающее. Я могла бы счесть это видением и снова уснуть. Но вместо этого я обула сандалии, закуталась от холода и, отринув все страхи, оказалась в коридоре в окружении расплывчатых силуэтов. Они как будто радостно встретили меня.

Тепло от печи еще больше бодрит среди ночи, когда вокруг мороз. Слуги, на которых лежит обязанность поддерживать огонь, скармливают ему поленья, и он уютно урчит до первых лучей рассвета. Согревшись, сестры откидывают капюшоны. И я вижу лица Элинор и Мэри, Миллисент и Розы, дрожащие, едва освещенные единственным язычком пламени. Джоан ставит подсвечник на полочку посреди круга женщин. И начинает говорить. Между собой мы зовем это Речью последней свечи. Сначала это название казалось мне слишком торжественным и немного кощунственным, как будто Джоан хочет занять место архиепископа Кентерберийского. Но потом я поняла, что в нем нет ничего серьезного. В очередной раз Джоан дошла в напыщенности до той черты, за которой начинается фарс.

За сколько времени сгорает трехдюймовая свеча? Свечи в нашем аббатстве не лучшего качества, чуть больше часа достаточно. Наши лица из красных постепенно становятся серыми, и мы возвращаемся в кровати ощупью, в темноте, чтобы подняться к первой молитве дня. Ночи коротки, некоторые из нас дремлют и даже засыпают на молитве. Аббатиса видит в этом доказательство нашей лени.