- -
- 100%
- +
Поставим крест на зверобое, поставим крест на секретах, которые, возможно, таит в себе Liber conservationis sanitatis senis. Джоан знает, что придется действовать по-другому: притвориться больной так, чтобы ее притворству поверили. Случай благоприятствовал ей. От весенних дождей, тех самых, что во второй раз едва не погубили урожай на корню, выросло множество всевозможных грибов. Миллисент, которая тревожится по любому поводу, даже боялась, что вся земля покроется грибами, а посевы сгниют и животные вымрут, как во второй потоп. И вот однажды утром, работая в саду с другими монахинями, Джоан заметила мальчика, присевшего на корточки у изгороди в нескольких футах от нее. Мальчик поднимает лицо к Джоан, которая подошла вплотную, и смотрит на нее, но как будто не видит. Потом снова принимается рыться в мокрых листьях.
– Ты собираешь грибы?
Он не отвечает. Двумя пальцами он держит гриб. Джоан отмечает про себя, что белая, перепачканная землей ножка гриба похожа на бледные, перепачканные землей пальцы мальчика. Если мальчик и понял вопрос, то, видно, счел, что он не имеет значения. Никакой от него пользы, решил он, во всяком случае, куда меньше пользы, чем от гриба. Джоан готова присесть на корточки, чтобы ему помочь. Она знает, что через несколько секунд голос аббатисы, похожий на воронье карканье, призовет ее к порядку.
– Можно, я тебе помогу? Смотри, вот еще один. Этот ты не берешь?
– Нет, не его. И не его, и не его.
Своим перепачканным землей пальцем мальчик показывает на три гриба, от которых видны только шляпки, круглые, неровные и светлые.
– А этот – да, – добавляет он.
И показывает на другой гриб, на другую шляпку, такую же круглую, неровную и светлую. Джоан спрашивает:
– Они не одинаковые?
Мальчик поднимает голову. В его глазах немного удивления и немного жалости. Джоан понимает, что для него она не лучше Уинифрид, неспособной отличить петрушку от лавра. Она внимательнее всматривается в три гриба. Придет время, она и нас научит распознавать этот легкий желтый оттенок, похожий на желтизну цветов зверобоя, – в нем-то вся разница между хорошим и плохим. Это не украшение напоказ, нет, этот знак едва виден. Поэтому он еще более опасен. Я думаю, его незаметность и есть настоящее клеймо дьявола.
Джоан встает, аббатиса зовет ее своим вороньим голосом, звонит колокол, пора возвращаться на молитву.
На следующий день, после утренней службы, в зале капитула аббатиса бранит Джоан за непослушание. Вообще-то, это происходит с той же регулярностью, что и пение петуха на восходе солнца, но на этот раз аббатиса прибегает к дисциплинарной мере: ослушница будет наказана кнутом, как предписано нашим уставом. Следующей ночью Джоан придется спать на животе. Но не придется глотать слезы – потому что она их не прольет.
* * *Беда в том, что от этих грибов с желтыми пятнышками исходит при варке очень сильный и неприятный запах. Иначе Джоан могла бы приготовить их для себя у Тальбот, сказав, что ей-де хочется разнообразить свое меню. Но у Тальбот слишком тонкий нюх, ее не проведешь. Не может Джоан и рисковать, взяв огонь в свою келью. В следующие дни она продевает нитку сквозь хрупкие ножки грибов, не ломая их, после чего вешает гирлянду в самом темном углу каминной, где они постепенно высыхают. Затвердевшие, они выглядят еще отвратительнее. А затем Джоан, как бы пламенно каясь в грехах, решается есть их сырыми, сначала совсем маленькими порциями. Она жует старательно, не морщась, а если и морщится, остальные сестры это тоже принимают за раскаяние. В считанные дни непредсказуемая Джоан становится потухшей монахиней, обуреваемой лихорадкой и испытывающей тайную муку. Походка ее замедлилась. Она не хочет ничего замарать и крепко сжимает челюсти, а желая держать под контролем календарь своей болезни, старается сохранять холодную голову. Когда аббатиса наконец замечает ее серое лицо, поджатые губы, кривую улыбку, молчание затворницы, она думает, что случилось чудо. Столь долгожданное чудо превращения Джоан в истинную бенедиктинку.
А потом, однажды вечером, когда мы в очередной раз запеваем песнь Симеона Богоприимца, на последнем слове куплета «secundum verbum tuum in pace», Джоан орошает плиты у себя под ногами оранжевым зловонным потоком. Мерзкий фонтан тут же иссякает в наступившей тишине. Я знаю, что Джоан сейчас радуется своей рвоте, принимая ее как подтверждение, а может быть, даже благословение. Знаю и то, что аббатиса в душе благодарит Всевышнего. Это большая редкость, чтобы Джоан и аббатиса были удовлетворены одновременно и почти по тем же причинам.
Джоан разрешают удалиться в общую спальню. Если жар и тошнота не пройдут, к ее одру пришлют Уинифрид. Уинифрид подойдет с опаской, посмотрит на Джоан с брезгливостью, ощупает ее, ничего не поймет и пропишет снадобье, выбранное наобум, просто связав что-то в памяти. Сестры продолжают песнь Симеона Богоприимца, «Quia viderunt oculi mei salutare tuum», Джоан удаляется по нефу, поддерживаемая двумя Мэри.
Позже, за ужином, она не появляется. Лицо аббатисы замкнуто. Она не против, чтобы одна из ее монахинь подверглась небольшому испытанию свыше, но не в ущерб же порядку. Мы, Миллисент, Роза, Элинор и я, объединенные двойным секретом свечи и притворной болезни, тоже молимся о возвращении нашей сестры. Нельзя, чтобы Господь, возмущенный таким обманом, поразил Джоан настоящим недугом из тех, что в руках Его. Мы молимся, чтобы Джоан, которая сейчас на грани смерти, осталась на этом свете.
К счастью, назавтра, не в ночной час заутрени, но на следующей службе, Джоан появляется. Лицо ее бледно, под глазами круги. Я догадываюсь, какая твердость кроется за этим шатким фасадом. Я вижу это в глазах Джоан, когда она обводит взглядом всю паству. Она не улыбается, она спокойна.
Миллисент, Роза, Элинор и я – вскоре к нам присоединяется Лавиния – окружаем Джоан, – мол, хотим ее поддержать. Мы в углу внутренней галереи, в противоположном конце от зала капитула. У нас очень мало времени, мы это знаем, дневные работы не ждут. Парой слов, произнесенных вполголоса, Джоан распределяет роли: чтобы не привлекать внимания аббатисы и других любопытных монахинь, мы должны ходить за грибами по очереди. Потом Джоан объясняет нам, как их хранить, сушить и толочь в порошок, чтобы легче было глотать. Когда настает моя очередь, мне выпадает непогода, туман такой густой, что превращается в дождь. Как будто дождь не падает с неба, а рождается от земли. Мне очень трудно разглядеть соломенно-желтый, такой характерный штрих. В этом тяжелом тумане все как будто растворяется, все кажется серым, такой серой бывает земля. И все-таки, возвращаясь в аббатство, я несу в складках своего облачения четыре ядовитых гриба.
Через несколько дней Джоан лежит, прикованная к постели, в келье, подальше от других монахинь. Ей так худо, что аббатиса приходит ее проведать в сопровождении Уинифрид. По просьбе Джоан аббатиса согласилась, чтобы я сидела с ней. Как я и ожидала, Уинифрид приближается к больной с опаской. Разве что нос не зажимает. Цвет лица ей не нравится, вид тоже. Она просит Джоан показать язык, что Джоан и делает, не медля, очень старательно. Мне сейчас кажется, что с нее сталось бы высунуть язык на шесть футов в длину просто ради удовольствия. Уинифрид, оправившись от удивления, рассматривает этот язык с подозрительным видом. Ей хочется показать свою ученость. Но перед таким длинным языком она теряется.
– Ты уже можешь убрать язык.
Но Джоан и не думает. Глаза ее закрыты, язык высунут, она как будто в обмороке. Из ее горла вырывается хрип. Аббатиса выглядит испуганной. А я боюсь, как бы свойственная Джоан любовь к насмешкам не испортила ей все дело.
– Джоан, ты меня слышишь? Убери язык.
На этот раз Джоан повинуется и закрывает рот, клацнув зубами. Уинифрид осторожно трогает ее лоб. Нажимает пальцами на разные места на руке снизу вверх. Она в нерешительности, повторяет это несколько раз, неловко, как будто держит живого угря. Проходит минута. Аббатиса смотрит на нее вопросительно. Уинифрид пора решиться, она ищет в памяти наобум названия растений.
– Горчичные зерна, корень фиалки, молочай.
Горло Джоан издает новый хрип. Аббатиса вздрагивает. Она наверняка спрашивает себя, не демон ли это, притаившийся внутри Джоан, подал голос. Демон в обличье жабы. Я одна знаю, что это не хрип, а смех.
По кивку аббатисы Уинифрид покидает келью с явным облегчением, что выбралась живой и невредимой. Аббатиса говорит:
– Да будет так. Хелисенда, я разрешаю вам посидеть с Джоан еще несколько минут, но не больше. Она теперь в хороших руках.
Она тоже выходит. И я слышу слабый голос Джоан:
– Ты слышала? Вот дура. Прописывать мне рвотное, когда меня и так рвет целый божий день.
6
В следующие дни Джоан то хуже, то лучше. Когда ей плохо, она не выходит из отведенной ей кельи и тайком сует под кровать тарелку с настоем аронника и зловонной руты. Исходящий от нее мерзкий запах отпугивает редких посетительниц. Когда Джоан снова показывается после нескольких ночей в муках, она еще более бледная и осунувшаяся. Кажется, будто она воскресла, как Лазарь, а весит теперь не больше перышка. Я вдруг понимаю, что никогда не видела у Джоан ввалившихся щек. Все с той же целью держать под контролем календарь своей агонии, она позволяет себе выздороветь на несколько дней. В эти дни она не ест грибов, отлынивает даже от молочая и корня фиалки. Пользуясь остатком сил, она собирает нас ночью и подробно объясняет продолжение нашей миссии.
– Моя болезнь уже свершившийся факт. Для аббатисы я отрезанный ломоть. Я всегда была паршивой овцой в стаде. Она не удивится, если я снова сорвусь. Но пора переходить к следующему этапу.
– Опять грибы, Джоан? Ты не боишься и впрямь навредить своему телу, если все время будешь их есть и тебя будет рвать?
– Я не стану губить его долго, Миллисент. Я умру раньше, чем по-настоящему заболею. Думаю, я уже достаточно ослабла и настало время умереть. Поэтому я вас и собрала. Мы должны устроить мою смерть и мои похороны. Рано или поздно мне придется покинуть этот мир. Надо подумать о последствиях. Аббатиса огорчится или вздохнет с облегчением, неважно, но она захочет увидеть мои останки, может быть, помолиться над ними. Я не смогу долго притворяться мертвой при ней, пусть даже аббатиса не приметливей Уинифрид. И как знать, может быть, и другие захотят меня навестить? Может быть, Тальбот придет сказать мне последнее прости. А вы же знаете, Тальбот – это не аббатиса, от нее ничего не скроешь.
– Что же ты сделаешь? – спрашивает Роза.
– Может быть, настой зловонной руты их отпугнет, – говорит Лавиния. – Достаточно сделать его покрепче.
– Мысль верная, но этого недостаточно. Такие детали мы обсудим позже. Или, вернее, вы обсудите позже, когда меня уже не будет.
Хоть мы и знаем, что Джоан планирует свою смерть как розыгрыш, от таких слов, как «когда меня уже не будет», нас всегда бросает в дрожь. Роза осеняет себя крестом.
– Вы помните письмо святого Иеронима Деметриаде: «Старайся всегда иметь под рукой вязанье. Или пряди кудель. Крути веретено, продевай нить в основу. То, что напряли другие женщины, сматывай в клубки или собирай для тканья». Ну вот, продолжайте делать днем ваши женские работы. Выполняйте их усердно, старательно, прилежно и рьяно. Только так можно заглушить подозрения. Никто не обратит на вас внимания, никому и в голову не придет, что вы делаете что-то дурное. Но пользуйтесь вашей работой, и материалом, который у вас в руках, и вашими орудиями. И вашими умениями пользуйтесь, чтобы помочь мне в моем деле.
В сумраке каминной, вокруг язычка пламени сестры вопросительно смотрят друг на друга. Что нужно от нас Джоан на этот раз? Она хочет, чтобы мы сколотили доски ее гроба?
– Вы поможете мне сделать куклу, похожую на меня. Моего роста, с моей фигурой. Даже с моим выражением лица, когда я лежу в постели. Каждой из вас я дам по кусочку, который надо будет спрятать, как – смотрите сами. Когда придет время, мы соберем ее в моей келье. Я одену ее в мою одежду, накрою моим одеялом. Придется рассчитывать на темноту в моей келье, чтобы ввести всех в заблуждение. Эту копию вы предадите земле и будете оплакивать. Не бойтесь кощунства, кощунства на самом деле нет, а если и есть, вам оно не грозит, вы из тех, кто не способен кощунствовать.
Язычок пламени дрожит.
– Когда аббатиса и эта жалкая Уинифрид придут убедиться, что я мертва, потрогают они куклу. Она будет холодной, дряблой и тухлой. Запах смерти заполонит всю келью. Возможно, Уинифрид захочет пощупать мой пульс на запястье. Ладно, мы дадим ей пощупать запястье. С завтрашнего дня, если вы хотите мне помочь, работайте с шерстью, с полотном, соломой, деревом, с ивовыми прутьями, кожей и глиной. Собирайте очески, нечесаную шерсть, скелеты животных, черепки кувшинов, если понадобится.
Джоан мечтает об этой копии, о чучеле в натуральную величину, способном напугать архиепископа Кентерберийского – если только архиепископ возьмет да и заявится на ее похороны.
– Надо будет еще слепить лицо, похожее на меня.
В этот миг свеча гаснет. Я подозреваю, что Джоан, воспользовавшись нашей оторопью, задула пламя.
* * *Я никогда не переплывала море, ни на континент, ни на ирландский остров. Этот остров, говорят, долгое время пренебрегал Евангелием, предпочитая держаться суеверий о феях и гномах. Еще говорят, что этому острову неведомы змеи. В своем полнейшем уединении он никогда не был захвачен ни гадюками, ни ужами. Для этого надо было переплыть пролив, чего не могли, я думаю, эти твари. Из-за змея мужчина и женщина познали грех, были им отмечены и передали его нам. Значит ли это, что Ирландия без змей – земля, чистая от всех грехов? Этот вопрос могла бы нам задать Джоан. Но на этот вопрос аббатиса дала бы немедленный ответ: воля Божья распространяется на весь мир.
Она еще сказала бы нам: змея есть символ. Но символ чего? Мне порой трудно понять. Когда что-то становится символом, мне кажется, что оно растворяется в воздухе. Его как такового не найти.
Из-за змея земля рождает шипы и колючки; из-за змея женщины рожают в муках. И из-за того же змея мы работаем. Чтобы создать куклу, мы делим обязанности. Лавиния берется собрать достаточно ивовых прутьев, чтобы сплести тело. Роза считает, что осторожности ради надо наполнить куклу чем-нибудь тяжелым, чтобы придать ей естественный вес тела. Ведь тело, изнуренное болезнью, все равно весит. Говорят даже, что мертвое тело тяжелее живого. Не считая веса отлетающей от него души. Как бы то ни было, Роза уже наполняет песком сшитые ее руками мешки, которые она соберет, когда настанет час.
Элинор собирает обрезки старой кожи и плохо выдубленные куски, пострадавшие от дождя. Ей удалось сохранить часть шкуры свиньи, зарезанной несколько дней назад. Джоан надеется сделать эту шкуру похожей на человеческую кожу. Я не знаю, стоит ли так далеко заходить в иллюзии. Мы хотим иллюзии, но не иллюзия ли и это тоже? Однако Джоан твердит нам, что мы должны рассчитывать на наши умения. Если мы этого не сделаем, кто сделает за нас?
Мэри и Миллисент экономят солому, и муку тоже. Тальбот не так давно отложила мешок дрянной муки, полный паразитов, которую она не хочет использовать. Про этот мешок она не забыла – Тальбот никогда ничего не забывает, – и Мэри с Лавинией только отсыпали из него четверть, хорошенько помяв мешок, чтобы он выглядел полным. Если смешать эту плохую муку с водой, получится клей, временный, но сойдет. Миллисент же собирала одежки, понемногу каждый день. В темноте своей кельи Джоан сшивает их вместе, пользуясь слабым светом луны, когда она полная. Но и когда не полная, Джоан продолжает шить. Я видела однажды в Йорке слепого сапожника. Он был очень ловок, но как будто не хотел замечать своей ловкости.
Уже несколько месяцев я стригу волосы тем, кто об этом просит. Обычно мы выбрасываем состриженные волосы вместе с остальным мусором, как будто они нечисты. Теперь же после каждой стрижки я собираю короткие и длинные пряди. Джоан вымачивает пепел виноградной лозы и листьев ясеня целую ночь в уксусе и получившейся мазью смазывает пряди, чтобы придать им оттенок, похожий на цвет ее волос. Она даже хочет смешать свои собственные пряди с теми, что мы собрали. Я надеюсь скоро накопить достаточно, чтобы сделать парик, он будет грубым, но ведь тоже потонет в тени. Да, создавая копию Джоан, мы очень рассчитываем на темноту. Раньше мы боялись ночи, теперь она помогает нам.
Мы пока не говорим об этом, но как можем оттягиваем этап лица. На этот раз дело не только в умении – нам как-то неловко. Я думаю об этом каждый раз, когда пою песнь Симеона Богоприимца под разбитым лицом ангела. Ничто не запрещает нам делать портреты, да ведь и наше аббатство украшено изображениями Спасителя, а еще Марфы, Марии, Иосифа, Крестителя и многих других. На фреске в зале капитула мы даже можем видеть лица нескольких пророков. Каких – мы расходимся во мнениях, одни говорят, что это Исаия, Иезекииль и Иеремия, другие – что Даниил, Осия и Аввакум. Конечно, эти портреты есть, и мы любуемся ими, когда не забываем на них смотреть. Но пророки так давно умерли, их изображения – единственное, что нам от них осталось. А Джоан создаст свой портрет при жизни.
Мы движемся черепашьим шагом. Джоан права, когда говорит, что усердие в труде спасает нас от всяких подозрений. Мы выглядим такими же монахинями, как все, будто дело для нас превыше всего. Но подозрения не преминут родиться в замкнутом мирке нашего аббатства, если мы не будем действовать осторожно. Наша работа, хороша она или плоха, будет сделана в глубокой тайне. Мы выполняем ее изо дня в день, подобно вышивальщицам, стежок за стежком. Нужно богатое воображение, чтобы поверить, что суммой этих мелочей станет кукла в человеческий рост.
* * *Однажды утром, между девятичасовой молитвой и полуденной трапезой, я иду в покои аббатисы. Гарриэт передала мне, что та меня вызывает, с такой суровой миной, как будто я в чем-то перед ней провинилась. Мне редко выпадает случай побывать в этих покоях, и я обвожу их взглядом, чтобы не упустить ни крупицы. Возможно, я ищу глазами мощи святого Катберта в ковчежце или экземпляр Liber conservaationis sanitatis senis. Но на самом деле мне просто хочется знать, как аббатиса обставила свои покои.
Аббатиса тоже смотрит на меня сурово. Но не так, как Гарриэт. Аббатиса судит не меня за вину перед ней, нет, она судит весь мир в целом.
– Хелисенда, я в затруднении. Джоан все хуже, она теперь встает не чаще раза в неделю. Да и то не знаю, будет ли следующий раз… по крайней мере, как скоро. Я навещаю ее каждый день, но Джоан молчит. Она держит свои страдания в себе.
Аббатиса опускает глаза. Я знаю, что она думает. Она пришла к заключению, что самоотверженность Джоан, ее молчание в муках достойны восхищения. Ее спокойствие – доказательство добродетели. Аббатиса жалеет об этой мысли и не хочет делиться ею со мной. Как бы я не усмотрела в этом признак слабости.
– Но я должна знать больше. Вот почему я обращаюсь к той, что показала себя не только как образцовая монахиня, но и как подруга и наперсница.
Аббатиса вскидывает голову и смотрит на меня в упор. Она не сказала, чего именно ждет от меня. Она держит меня в неуверенности, наверно, хочет сделать более уязвимой. Или сама не знает, какие сведения может от меня получить. А у меня, сказать по правде, нет никаких. Болезнь Джоан – это факт. Монахини уже обсуждают дату ее смерти, гадая, помешают ли похороны пахоте или севу. Все знают, каким запахом агонии веет из ее кельи, стоит только открыть дверь.
– Кое-чего в Джоан я не могу понять, и мне бы очень хотелось в этом разобраться, пока не стало слишком поздно.
– О чем вы, госпожа?
– Секрет, замысел, может быть, горе. Тягостное воспоминание. Грех.
– О, не думаю, госпожа.
Аббатиса напрягается.
– Что вы об этом знаете?
Она жалеет, что повысила голос. Теперь мой черед опустить голову.
– Думаю, я смогу это узнать, госпожа.
Я тут же добавляю:
– Но я не уверена.
Слишком поздно, аббатиса уже уверена, что нас с Джоан связывает какой-то неведомый секрет. Она стискивает зубы, я угадываю это по изменившейся форме ее челюстей.
– Я хотела бы положиться на вас, Хелисенда. Моя дверь для вас всегда открыта. Вы доверитесь мне, когда поймете, что время пришло.
И она выдавливает улыбку, тем самым спроваживая меня.
7
Джоан еще хуже, если такое вообще возможно. Каждый день мы думаем, что она ослабла до той степени, за которой нет ничего, кроме кладбищенской ограды. Но назавтра мы находим ее проснувшейся с утра, еще более изможденной, бледной, почти серой. Жар и рвотные спазмы кажутся последними доказательствами теплящейся в ней жизни. Джоан оживает, только сотрясаясь в судорогах. Миллисент не без оснований спрашивает:
– А вдруг Джоан умрет по-настоящему? Вдруг она будет наказана за то, что разыгрывает такую комедию?
Все мы разделяем эти страхи. Есть что-то достойное восхищения в способности Джоан так правдоподобно изображать умирающую. Но и что-то опасное, угрожающее. Элинор даже говорит своим спокойным голосом:
– В этом есть что-то дьявольское.
Она знает, как и все мы, что дьявол и сам – мастер подражания. Дьявол любит принимать разные обличья, порой самые прельстительные, чтобы вернее нас погубить.
Успокоить наши страхи мы можем, только взявшись за работу. День за днем под пальцами Джоан кукла обретает форму. По крайней мере, так должно быть, хотя нам трудно в этом удостовериться. Ее части пока существуют по отдельности, осторожности ради, только последний день даст нам возможность увидеть ее целиком; в этот день мы будем счастливы или разочарованы. Плести ивовые прутья, чесать шерсть или вязать нечесаную, немытую и еще влажную, месить глину, смешанную с водой, мять кожу, собирать пряди мертвых волос в парик, придавать неживой материи форму рук или ног – таковы наши занятия в течение дня, когда мы свободны от обычных работ. Джоан же погружена в работу и, пользуясь своей болезнью, больше не выходит из кельи. Под ее пальцами оформляется рука, плечо и шея, оформляется ее грудь. Я и не подозревала за ней такой ловкости: из самых обычных материалов она способна сделать свою левую руку, потом, назавтра, правую. Она красит их в нужный цвет ореховой шелухой. Когда придет время, эти руки будут скрещены на груди усопшей.
Однажды, когда я оказываюсь в купальне наедине с Лавинией, она спрашивает меня шепотом:
– Как ты думаешь, что будет делать Джоан, когда выберется наружу? Пойдет пешком? Но сколько времени будет идти, сколько дней и куда? Она так слаба, что не уйдет дальше Бишопторпа. Кто-нибудь подберет ее на дороге и вернет сюда.
Я могу ей ответить только банальностями: мол, Джоан крепка, вынослива, мы и не подозреваем, какой у нее запас сил. Если Джоан сумела стать хозяйкой своей болезни, она сумеет стать и хозяйкой вновь обретенной силы. Она уйдет не одна, хотя бы на первые ярды, и в ее котомке будет чем подкрепиться. Мои слова, похоже, успокаивают Лавинию. Но меня саму они не успокаивают.
Дни идут, и мы удваиваем осторожность. Осень – еще пора полевых работ, зимой будет свободнее. Зато меньше света, что ограничит часы работы. И Джоан хочет бежать до первых заморозков. Как бы ни были мы осторожны, я боюсь, что наши проделки могут возбудить любопытство некоторых сестер – и прежде всего Гарриэт. Ей будто бы жаль Джоан, и под этим предлогом она навещает ее по несколько раз в день. Гарриэт ненавидела бы Джоан от всей души, не будь ненависть грехом. Но она все равно ее ненавидит, сама себе в этом не признаваясь, и является каждый день к ее одру, преодолевая отвращение, чтобы воочию видеть, как разлагается ее тело. Запах зловонной руты ей не мешает, по крайней мере пока. Когда Гарриэт не присутствует при агонии Джоан, она наблюдает за нами, как будто прознала о существовании сестринства в сестринстве. Однажды вечером, подойдя к своей постели, я увидела ее у двери общей спальни, она держалась за ручку, собираясь то ли войти, то ли выйти. Она смутилась:
– Мне показалось, что здесь пробежала крыса.
И удалилась мелкой рысцой. У нашего аббатства много недостатков, но ни одной крысы здесь нет. Тальбот ведет на них беспощадную охоту с тремя помощниками-котами. Оставшись одна у своей койки, я ищу, что могла там найти Гарриэт, хотя она наверняка не успела перерыть все. К счастью, парик надежно спрятан внутри тощей, набитой опилками подушки.
В тот же вечер за ужином, перед собранием монахинь, склонившихся над тарелками с бланманже, аббатиса решила сама почитать нам Писание вместо настоятельницы или выбранной для такого случая сестры. Это довольно необычно, особенно для нее, сторонницы однообразия. Аббатиса поднимается по ступенькам на маленькую кафедру в трапезной и открывает требник на странице Притчей, что тоже необычно. Как правило, аббатиса предпочитает зачитывать нам из Евангелия от Матфея эпизод о преображении Христа. Или же выбирает жизнеописание святого. На этот раз она читает несколько Притчей монотонным голосом, слишком скрипучим, но достаточно громким, чтобы слышали все, вплоть до следующего стиха: