22 кофейных зёрнышка

Пролог

В аэропорту я поняла две вещи: у меня слишком тяжёлый чемодан и слишком лёгкая душа. Первое я узнала от тётки на стойке регистрации, которая с лицом прокурора взвесила мой багаж и сказала, что «придётся что-то оставить». Я кивнула и в первую секунду даже подумала: «может, страхи?». Страхи, как выяснилось, идут без багажа.

А второе я поняла, когда не заплакала на прощание. Я отошла в сторону и уставилась на белую кафельную стену. Всё, что было моей жизнью, осталось за спиной. Там же, где бежевый шарфик, который я так и не вытащила из стиральной машины. Удивительно, как быстро можно расстаться с чем-то важным. Вот, например, свитер, в котором я когда-то влюбилась, остался в шкафу. Кружка с надписью «don’t talk before coffee» – в коробке под диваном. Бывший муж, естественно, в прошлой жизни. Хотя, кажется, он этого ещё не заметил. Я давно не любила его. Мы жили, как два немых актёра в пьесе про брак, делали всё по тексту, но чувства давно ушли в гримёрку. Он считал, что я слишком много думаю и мало улыбаюсь. Я считала, что он не слышит, когда я плачу ночью в ванной. И мы оба были правы.

Последний наш диалог состоялся на кухне. Он посмотрел в телефон и сказал:

– Ты стала какой-то… другой.

– Просто я стала больше внимания уделять себе – ответила я.

Он пожал плечами.

– Ты же знаешь, я не против. Только чтоб без крайностей. Без этих…

А я, оказывается, была не против крайностей, даже наоборот.

Мама суетилась. Она всегда суетится, когда волнуется. Она суетилась, когда я впервые пошла в школу, когда выходила замуж и когда разводилась. Теперь она суетилась возле моего чемодана, будто могла сложить туда что-то, что меня спасёт.

– Вот тут я тебе положила сушёные яблоки на перекус. Не забудь, там внизу, в зелёном пакете. И таблетки от головы. У тебя же часто, когда волнуешься…

– Мама…

– Я знаю, я просто… Это же чужая страна. Вдруг там у них нет нормальных яблок?

Она говорила так, будто я собиралась не в Италию, а в джунгли Амазонии.

И я даже не спорила. Это был наш прощальный ритуал. Она заботилась, я сопротивлялась, и где-то в этой борьбе мы любили друг друга.

– Только не молчи, ладно? – Она посмотрела на меня. – Как прилетишь, звони, только без слёз, я не выношу, когда ты плачешь…

Я кивнула, но вслух сказать ничего не смогла. Горло защемило, но по привычке, не заплакала. Это была уже не боль. Просто… тишина, как будто внутри всё встало на свои места, и больше не нужно было кричать оттуда «помогите».

Рядом появилась Оля, моя подруга с подросткового возраста. Она держалась бодро, но слишком натянуто.

– Ну всё. Сбега́ешь. Поздравляю.

– Не сбега́ю, а улетаю.

– Сбега́ешь, – ухмыльнулась она.

Оля крепко и резко обняла меня.

– Не забудь, как нас зовут, когда выйдешь замуж за фермера.

– Я лечу в Палермо, а не на тракторный симпозиум.

– Угу. Именно там всё и случается. Ты посмотри на свою кинематографическую внешность, итальянцы падки на таких, с драмой в глазах.

– Спасибо, Оля. Я буду осторожна.

Она сунула мне в руку карамельку.

– Вот. От тоски. Если что – соси.

– Как поэтично ты выразилась.

Первый раз за утро мы засмеялись. Смех вышел неровный, но настоящий.

А потом они медленно, не оборачиваясь, ушли, как будто я уже улетела.

И я осталась одна, с чемоданом, билетом и ощущением, что где-то, на другом конце воздуха, начинается другая жизнь. Та, которую я всегда боялась даже представить.

Я села у окна. Оно было мутноватым, и сквозь него мир казался немного размазанным. Салфетку из подлокотника я аккуратно свернула и спрятала в карман, вдруг пригодится. Пассажиры вокруг переговаривались, кто-то уже жаловался на вентиляцию. Я же слушала тишину внутри, она была какой-то новой, совсем не тяжёлой, как раньше.

Самолёт оторвался от земли, и я вдруг представила, как из Москвы тянется тоненькая нить, как пуповина, и я её сама, тихо, без истерик перерезала.

Я подумала о бывшем. Как он в этот момент? Наверное, пьёт кофе. Может быть, с новой, может быть, один, и, скорее всего, даже не знает, что меня уже нет. Я подумала об Оле. О её карамельке и съела её, потому что на душе была тоска. Я подумала о себе, о том, какая я теперь и какой буду.

Палермо был где-то впереди. Южное солнце, апельсины, верёвки с бельём, развевающимся на ветру. Я это видела на картинках и вдруг поверила: да, это будет. Это правда случится. Скоро я буду есть пасту и путаться в языке, спотыкаться на булыжниках, влюбляться в неверных мужчин и находить себя в незнакомых переулках. И всё это не случайность, не побег и не ошибка, а взросление. Переход к новой версии себя.

Я достала блокнот из рюкзака. На первой странице было написано: «Глава первая: Маг». И я добавила карандашом: «Учусь выживать, чтобы не сойти с ума и не потерять себя».

Глава 1

Я проснулась оттого, что за стеной кто-то жарил чеснок. Пахло так, будто весь дом решил одновременно приготовить пасту и моё беспокойство на десерт. Запах был густой и настойчивый.

Открыв глаза, несколько секунд не понимала, где я. Москва? Нет. Квартира мамы? Тоже нет. Потом вспомнила: Сицилия. Палермо. Чужая квартира. И я здесь совсем одна. Кровать была странная, чуть ниже, чем положено, и с неё всё время съезжала простыня. На прикроватной тумбочке стоял искусственный кактус, и мне казалось, что он следит за мной. Я села, посмотрела на чемодан, который так и остался не разобранным, и подумала, что, возможно, надо поплакать. Но слёзы не шли. Вместо этого было ощущение, будто я временная, как наклейка на яблоке, которую потом всё равно снимут. В коридоре раздался голос синьоры Джулии, она выкрикивала по телефону какие-то слова, в которых я различила только «bambina» и «caffè». Я догадалась, что речь шла обо мне, маленькой девочке, которая приехала сюда со своей храбростью в кармане и слишком больши́м чемоданом. Я встала и осторожно открыла окно. Сразу же в комнату ворвался запах жареного хлеба и утреннего моря. Внизу под моим балконом, шумел рынок. Кто-то выкрикивал цены, кто-то ругался. Пахло базиликом и сыростью. На соседнем балконе сохло бельё, простыни колыхались на ветру, как флаги чьей-то победы. Или капитуляции. С какой стороны смотреть. Я достала телефон, чтобы узнать время. На экране горели три непрочитанных сообщения от Оли. «Ну что, ты уже королева Палермо?» «Напиши, а то я волнуюсь» «Серьёзно, хоть смайлик скинь». Я напечатала: «Всё хорошо», но передумала и отправила просто сердечко. После уставилась на электронный билет, который я покупала ночью, когда решила, что хочу начать жизнь заново. В ту ночь, когда я его покупала, я не думала о море или новой жизни. Я просто хотела проснуться в месте, где никто не знает, какой я была вчера. Я вдруг поняла, что самое трудное – это не переезд, не язык и даже не деньги, а это утро, когда никто не скажет: «Всё будет хорошо» и придётся поверить в это само́й. Я глубоко вдохнула. Запах чеснока был таким настоящим, что мне на секунду стало смешно. Если моё новое начало пахнет так – пусть.

Синьора Джулия выглядела так, будто всю жизнь репетировала роль доброй ведьмы в любительском театре. Невысокая, с густыми седыми волосами, собранными в пучок, и руками, которые всё время что-то перемещали: полотенце, телефон, кофейник, мои документы. Но больше всего фотографии. Они были повсюду: на холодильнике, на подоконнике, даже одна под стеклом на столе. Один и тот же мужчина в разные годы. Молодой, с усами и широкой улыбкой. Потом постарше, в белой рубашке. Потом совсем седой, с морщинами у глаз. Джулия заметила, что я смотрю на фотографии, и на секунду её руки замерли.

– Mio marito, – сказала она тихо. – My husband. (Мой муж)

Она провела пальцем по краю рамки, как будто проверяла, не стёрлось ли что-то важное.

– Он умер? – спросила я осторожно.

Джулия посмотрела на меня так, будто я задала неправильный вопрос.

– No (Нет). – Она покачала головой. – Lui vive. He lives. (Он живёт) – Она постучала себя по груди. – Qui. Here. (Здесь)

Потом резко развернулась и снова занялась документами, но я заметила, как её губы шевелятся. Она что-то говорила ему, как будто он всё ещё мог ответить.

– Bambina (детка) – сказала она, кивая в мою сторону. – Ты выглядишь как… – она поискала слово и, не найдя, вздохнула, – как человек, который потерялся.

Я кивнула. Это было самое точное описание за последнее время. Мы сидели за её маленьким столом на кухне, где всё было в цветочек: скатерть, кружки, даже шторы. Сеньора Джулия вытащила из старой папки договор аренды и начала медленно водить пальцем по строчкам.

– Questa stanza. (Эта комната) – Она ткнула в слово, которое, как я поняла, означало «комната». – Piccola, ma buona. (Маленькая, но хорошая).

Я всё время кивала. Кивала так усердно, что если бы это было спортивной дисциплиной, я бы уже получила золото.

– Se hai bisogno… (Если тебе что-то нужно) – она посмотрела поверх очков, – ты можешь звать меня. Sempre (Всегда).

– Грация, – сказала я тихо, стараясь выговорить хоть одно слово прилично.

Она улыбнулась так, что у меня подкосились ноги. В этом её взгляде было что-то, что напомнило мне мою бабушку. Только бабушка никогда не говорила по-итальянски и не варила кофе так, чтобы запах проникал даже в чужие сны.

Мы подписали договор. Синьора Джулия сказала, что это «на три месяца, а потом посмотрим», и я почувствовала себя котёнком, которого разрешили оставить в доме «пока не вырастет». Когда Джулия начала накрывать стол, я обратила внимание, что чашки она ставила строго на одинаковом расстоянии друг от друга. Ложки лежали параллельно краю стола, а салфетки одинаково сложены треугольником.

Она заметила, что я смотрю, и смутилась.

– Scusa… – Она махнула рукой, будто извиняясь. – Vecchia abitudine. (Старая привычка)

Я улыбнулась, стараясь показать, что всё нормально. Но Джулия уже отвернулась и начала медленно, методично, по часовой стрелке протирать столешницу. Три круга. Потом остановилась, посмотрела на тряпку, сложила её вчетверо и положила на край раковины.

Она выдохнула, будто завершила что-то важное.

– Bene (Хорошо), – сказала она себе.

Придя в квартиру, я обошла комнату. Мой чемодан стоял посредине, как молчаливое напоминание, что у меня есть прошлое. Кровать по-прежнему была слишком низкой, окно по-прежнему выходило на бельё и герань в горшке, но теперь эта комната была моей. На три месяца. А там…посмотрим. Я подумала о Джулии, о том, что она походила на женщину, убеждённую, что старость – это состояние, а не возраст. И ей удавалось держать это убеждение в порядке. Она вставала рано, покупала свежий хлеб, следила за осанкой и говорила себе, что у неё ещё всё впереди, хотя именно это «впереди» с каждым годом становилось всё более неопределённым. Страх старости садился рядом и оставался в тишине. Иногда он проявлялся в зеркале. Не в морщинах, нет, Джулия давно с ними смирилась, а в выражении глаз, где вдруг появлялась осторожность, почти робость, словно она боялась занять слишком много места в этом мире. В такие минуты она ловила себя на странной мысли, что ей не столько страшно состариться, сколько стать незаметной.

Я подошла к зеркалу над умывальником и посмотрела на себя. В отражении была женщина, которая не знала, как жить дальше, и всё равно решила попробовать.

 Я долго собиралась, дважды садилась обратно на кровать, проверила замок на чемодане, будто кто-то собирался украсть мои свитера и пару дешёвых романов. Наконец, взяла рюкзак и вышла. На лестнице всё так же пахло жареным хлебом и ещё мятой. Внизу синьора Джулия что-то напевала, перемежая итальянские слова с гортанными вздохами, я кивнула ей и быстро выбежала на улицу. Город сразу набросился на меня, воздух был такой влажный, как будто я дышала над супом, а солнце било по лицу без стеснения. Крики торговцев перемешивались с запахами рыбы, кофе и апельсинов. Я сделала несколько шагов и поняла, что не знаю, куда идти. Достала телефон, но карта в нём зависла. Конечно. Прекрасное начало новой жизни. Рынок кипел, люди толкались, перекрикивались, торговались так яростно, будто речь шла о жизни и смерти, а не о килограмме помидоров. Я пыталась протиснуться между лотками, но постоянно кому-то мешала.

– Bella! (Красавица) – крикнул кто-то сбоку.

Я обернулась. Мне махал старик в белом переднике, на его лавке была гора апельсинов, сверкающих, как лампочки.

– Vuoi? (Хочешь) – Он поднёс один фрукт ближе.

Я выдавила улыбку.

– Si. Grazie. (Да. Спасибо)

– Trenta centesimi. (Тридцать центов)

Я полезла в карман и достала горсть мелочи, пыталась вспомнить, сколько центов в евро, но мозг отказался сотрудничать. В итоге я протянула всё сразу. Старик выбрал нужное, остальное зажал в моей ладони.

– Per fortuna. (На удачу)

Он так уверенно махнул головой, и я поняла, что это действительно на удачу. Я кивнула в ответ, сжимая апельсин в руке как талисман. Дальше я пошла, чувствуя себя уже чуть увереннее. Я купила первый фрукт. Я почти местная. На витринах лежали огромные головки сыра и неприличного размера колбасы. Маленькие старушки сидели у дверей и, наверно, комментировали мою походку. Дети бегали босиком, визжа и что-то распевая. И вся эта жизнь кипела без меня, но я всё равно чувствовала, что мне здесь рады. Впереди я увидела в лавку с надписью Alimentari (Еда). Внутри за прилавком стояла женщина лет пятидесяти с крашенными фиолетовыми волосами и яркой помадой. Она разговаривала с пожилой покупательницей, и обе над чем-то смеялись. Я вошла и встала в сторонке, ожидая своей очереди. Старушка, наконец, ушла, и продавщица повернулась ко мне.

– Sì (Да)? – Она окинула меня быстрым оценивающим взглядом.

Я глубоко вдохнула.

– Buongiorno. Io… io cerco…(Я ищу) – Я запнулась, пытаясь вспомнить слово «молоко». – Latte?

Продавщица нахмурилась.

– Cosa (Что)?

– Latte, – повторила я громче, будто громкость могла компенсировать мой ужасный акцент.

Она посмотрела на меня так, будто я говорила на марсианском.

– Non capisco (Не понимаю).

Чёрт. Чёрт. Чёрт. Я попыталась объяснить жестами. Сложила руки, будто держу стакан. Потом изобразила, что пью.

Продавщица фыркнула.

– Acqua (вода)?

– No! – Я замотала головой. – Latte! Milk! (молоко)

И тут в отчаянии, сделала то, о чём мгновенно пожалела. Я изобразила руками корову. Подняла руки к голове, будто это рога, и сказала:

– Muuu… (мууу)

На секунду воцарилась тишина. Продавщица уставилась на меня. Потом её лицо дрогнуло, и она громко расхохоталась, так что слёзы выступили у неё на глазах.

Она обернулась к двери, ведущей в подсобку, и крикнула:

– Niko! Niko, vieni! Devi vedere questo! (Нико, иди сюда! Ты должен это увидеть!)

О боже. Она зовёт кого-то ещё. Из-за двери вышел мужчина лет тридцати в фартуке, с мукой на руках.

– Che cosa (Что)? – Он вытирал руки о полотенце.

Продавщица показала на меня пальцем, еле сдерживая смех:

– Lei… lei fa la mucca! (Она корова)

И она изобразила мой жест с рогами. Нико посмотрел на меня, потом на неё, и тоже засмеялся. Я почувствовала, как лицо вспыхнуло. Уши горели. Хотелось провалиться сквозь землю, выбежать отсюда и никогда не возвращаться. Идиотка. Полная идиотка. Зачем я вообще сюда приехала? За моей спиной кто-то хихикнул. Я обернулась. В дверях стояла старушка в чёрном платке, та самая, что только что ушла. Она вернулась, видимо, услышав смех и теперь смотрела на меня с любопытством.

Продавщица, наконец, прекратила смеяться, вытерла глаза и взяла себя в руки.

– Va bene, va bene…(хорошо) – Она всё ещё улыбалась. – Latte. Capito. (Молоко. Поняла)

Она развернулась, достала из холодильника бутылку молока и поставила её на прилавок. Потом посмотрела на меня, и в её глазах всё ещё плясали искорки смеха.

– Tourist? (Туристка)

Я сглотнула комок в горле.

– No. Io… vivo qui (Нет, я живу здесь).

Продавщица подняла брови.

– Ah. – Она переглянулась с Нико. Потом кивнула, будто приняла какое-то решение. – Bene (хорошо).

Протянула мне бутылку.

– Due euro (два евро).

Я дрожащими руками достала деньги и положила их на прилавок. Схватила бутылку и развернулась к выходу.

– Aspetta (Подожди)! – окликнула меня продавщица.

Я замерла. Она подошла ближе, взяла со стойки маленький листок бумаги и что-то быстро нацарапала. Потом протянула мне. На листке было написано: Latte – milk Pane – bread Acqua – water (молоко, хлеб, вода).

Продавщица похлопала меня по плечу.

– Domani… vieni ancora (Завтра… приходите снова). – Она улыбнулась, но теперь это было насмешкой.

Я посмотрела на листок.

– Grazie (спасибо), – выдавила я.

– Prego, mucca (Пожалуйста, корова), – сказала она и снова фыркнула.

Нико за её спиной покачал головой, но тоже улыбался. Я вышла из лавки, сжимая бутылку молока, апельсин и листок бумаги. Ноги дрожали, лицо всё ещё горело. Внутри клубком сидели стыд, унижение и странное, неожиданное облегчение. Я была идиоткой. Полной идиоткой. Но они не выгнали меня. И сказали: «Приходи завтра».

Я остановилась у стены дома, прислонилась к ней и закрыла глаза. В Москве я бы никогда не позволила себе выглядеть так глупо. Я бы развернулась и ушла после первого непонимания. Я никогда не стала бы изображать корову. Но здесь… здесь я была никем. И, может быть, это давало мне право ошибаться. Я разжала кулак и посмотрела на листок. Слова были написаны неровно, но разборчиво. Latte. Pane. Acqua. Первые три слова моего нового языка, добытые ценой унижения и смеха. Я сложила листок и сунула его в карман. Потом подняла голову, вдохнула влажный воздух, пахнущий морем и жареным хлебом, и пошла дальше. Да, я здесь чужая. Но впервые за долгое время я была чужой по своей воле, и это оказалось легче, чем быть чужой дома.

На кухне синьора Джулия стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюле, напевая старую песню. Когда она заметила меня, то резко оборвала мелодию на полуслове, будто я поймала её на чём-то неприличном.

– Ah, bambina! – Она вытерла руки о полотенце.

Джулия подошла ближе и неожиданно взяла моё лицо в ладони. Её руки пахли луком и лавандовым мылом. Она посмотрела мне прямо в глаза так пристально, что мне стало не по себе.

– Tu sei forte (Ты сильная), – сказала она серьёзно. – Capito (Поняла)?

Я не знала, откуда она это взяла. Я не чувствовала себя сильной. Скорее – потерянной.

Джулия кивнула сама себе, словно приняла окончательное решение.

– Sì. Forte. – Она отпустила моё лицо.

Потом добавила тихо, почти про себя:

– Brava, bambina (молодец, детка) – сказала она и вернулась к своей сковороде.

А я подумала, что, может, я и правда brava, и всё только начинается. Когда я поднималась по лестнице, то обернулась. Джулия стояла у плиты, и в её силуэте было что-то одинокое и не сломленное одновременно. Как дерево, которое осталось стоять после бури, но навсегда наклонилось в одну сторону. После рынка и лавок хотелось просто упасть в кровать, но, когда я поднималась на свою площадку, дверь соседней квартиры была приоткрыта. Оттуда пахло кофе, таким густым, будто он варился в бронзовом котле и собирался меня заколдовать. Я замерла. Внутри играла тихая, какая-то джазовая музыка с хрипловатым голосом певицы.

– Buongiorno (доброе утро), – на всякий случай осторожно сказала я.

Музыка не стихла, но из темноты коридора кто-то ответил:

– Buongiorno.

Голос был низкий, немного уставший. Потом появилась рука, с тонкими пальцами, и дверь распахнулась шире. Он стоял в проходе, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня, будто пытался вспомнить, видел ли он меня раньше. Я пожалела, что не подкрасила ресницы. На нём была светлая рубашка, небрежно закатанные рукава до локтей, и серые брюки. Лицо немного усталое, но милое. Густые чёрные волосы чуть падали на лоб, как у актёра, который всё время играет меланхоликов, и он отбросил их назад привычным жестом. Зелёные глаза, казались почти прозрачными. За круглыми очками в тонкой оправе они казались ещё больше. Он уже смотрел как бы сквозь меня, ища что-то за моей спиной. Потом моргнул и взгляд сфокусировался. Он был очень красивый.

– Sei la nuova vicina? (Ты новая соседка) – спросил он, и в его голосе была какая-то ленивая мягкость.

Я поняла ровно одно слово: «vicina» (соседка).

– Си. – Потом вспомнила про английский. – Yes. I am… nuova. (Да, я новенькая).

Он чуть улыбнулся одним уголком рта, как будто улыбаться целиком было слишком энергозатратно.

– New neighbor. (Новая соседка)

– Exactly (именно), – выдохнула я.

Неловкая пауза повисла между нами. Я почувствовала, что слишком долго смотрю на него, и отвела взгляд. Но тут же поймала себя на том, что снова смотрю на его руки, на то, как он держится за дверной косяк, на изгиб шеи. Боже. Соберись, Анна. Он, кажется, заметил, потому что снова улыбнулся, но теперь чуть шире, и в глазах мелькнуло что-то вроде любопытства. Я подумала, что он сейчас закроет дверь, но он протянул руку:

– Io sono Маttео (Меня зовут Маттео)

Я посмотрела на его ладонь. Длинные, чуть растопыренные пальцы. На указательном едва заметное чернильное пятно

– Я… Анна.

Наши руки встретились, и я почувствовала тепло. Его ладонь была тёплой и удивительно сухой. Он сжал мою руку крепче, чем требовалось для вежливого рукопожатия. В этот момент я ощутила, как сильно скучала по прикосновениям. Мы стояли так секунду. Его большой палец легко скользнул по моему запястью, и я почувствовала, как что-то дрогнуло внизу живота. Я отпустила его руку, будто обожглась и сделала шаг назад. Он, конечно же, заметил, и в его глазах мелькнуло что-то вроде удивления и удовлетворения. Он отступил вглубь квартиры, и я увидела, как свет падает на его лицо. Скулы, тень от длинных ресниц, лёгкая усмешка на губах.

– Vuoi caffè? Do you want? (Хочешь кофе)

Я не была уверена в желании выпить кофе, но почувствовала, что отказаться, значило остаться в одиночестве. А одиночества на сегодня было достаточно.

– Yes (да).

– Vieni (Проходи) – он кивнул, приглашая войти.

Он развернулся, не проверяя, иду ли я следом. Я переступила порог, и дверь за моей спиной мягко закрылась. Первое, что я почувствовала, был запах чего-то пряного. Может быть, корицы, а может быть, его личного спокойствия. В комнате было темновато, жалюзи наполовину опущены, и свет, просачиваясь, делал узкие полосы на полу и книгах. Книг было много. Целые колонны вдоль стен, маленькие стопки на подоконнике и даже несколько на столе, где стояла старая турка.

Он заметил, что я рассматриваю комнату, и сказал:

– Sorry. Un po’ di caos. (Извини, немного беспорядок).

Он говорил так, будто извинялся, но в его голосе не было ни капли раскаяния. Скорее лёгкая ирония. Я улыбнулась. Если это был «немного беспорядок», то у меня дома был бардак планетарного масштаба.

Маттео подошёл к турке, осторожно приподнял её и разлил кофе по двум маленьким чашкам. Руки у него были какие-то… неторопливые. Так двигаются люди, которые не торопятся в жизни вообще. Как будто им с детства ясно, что всё успеется. Я заметила, как свет упал на его руку. Тонкие вены под кожей, изгиб запястья. Представила, как эти пальцы переворачивают страницы книг. Или касаются чего-то ещё.

– Sugar? (Сахар) – спросил он оборачиваясь.

– Yes, please. (Да, пожалуйста)

Он насыпал пол-ложки сахара в мою чашку и протянул её мне. Наши пальцы на секунду снова соприкоснулись и в этот раз я точно знала, что это не случайно. Маттео сел на край стола, скрестив ноги в лодыжках. Поза была небрежная, почти ленивая, но в ней была какая-то кошачья грация. Он смотрел на меня, медленно потягивая кофе, и я чувствовала, как его взгляд скользит по моему лицу, шее, плечам. Он смотрел внимательно, как будто рассматривал картину в галерее, пытаясь понять нравится она ему или нет.

– You are from Russia? (Ты из России) – спросил он, садясь на край стола.

– Yes. Moscow. (Да. Из Москвы)

– I had… (У меня была) – он поискал слово, чуть поднимая брови, – a girlfriend from Moscow. Long ago. (подруга из Москвы. Давно).

Я почувствовала укол, конечно, у таких, как он всегда есть девушки.

–She taught me… (Она научила меня) – он поднял палец и с очень серьёзным лицом сказал по-русски: – «Я голодный».

Я чуть не поперхнулась кофе.

– Полезная фраза.

– Yes (да) – Он улыбнулся.

– Seriously? That’s what she taught you? (Серьёзно. Этому она научила тебя).

Он пожал плечами, и в его глазах заплясали искорки.

– She said it was important (она говорила, что это важно). – Пауза. – And she was right. I was always hungry around her (И она была права. Я всегда был голоден рядом с ней).