Невеста Абидосская. Турецкая повесть Лорда Байрона. Перевел с английского Иван Козлов

* * *

Невѣста Абидосская есть одинъ изъ тѣхъ поэтическихъ цвѣтовъ, которые доставило Европейской Литтературѣ путешествіе Байрона по Греціи и Турціи. Событія, видѣнныя и слышанныя имъ въ сихъ странахъ, видъ богатыхъ картинъ, природы и дикихъ нравовъ обитателей, или гордыхъ въ невѣжествѣ или угнетенныхъ рабствомъ и всегда одушевленныхъ сильными страстями, произвели сильное впечатлѣніе на душу Поэта Британскаго. Они составляютъ всего болѣе содержаніе Поэмъ Байрона. Не считая мѣлкихъ его стихотвореній, поэмы: Морской Разбойникъ, Гяуръ, Осада Коринѳа, Парга, многія мѣста въ Чайльдъ-Гарольдѣ и Донъ Жуанѣ переносятъ читателей подъ небо Востока, на поля усѣянныя развалинами Греціи и затмѣваемыя полумѣсяцомъ Магомета. Поэзія вездѣ сыщетъ краски; но тамъ, гдѣ разительныя противоположности разрушаютъ, такъ сказать, обыкновенную жизнь человѣка, тамъ Поэзія глубже заглядываетъ въ сердце человѣческое, изображенія ея дѣлаются ярче и чувство сильнѣе.

О Байронѣ не льзя говорить; какъ о многихъ другихъ поэтахъ: это сочиненіе его лучше, это хуже! И мнѣ кажется, каждое сочиненіе Байрона такая драгоцѣнность, что переводъ каждаго изъ нихъ есть обогащеніе для словесности народа, приобрѣтающаго хорошій переводъ котораго нибудь изъ Байроновыхъ сочиненій.

Мы конечно можемъ читать Байрона въ подлинникѣ и въ переводахъ Нѣмецкихъ, Французскихъ; но переводъ на отечественный языкъ освоиваетъ намъ особеннымъ образомъ чужеземное твореніе. Здѣсь вопросъ можно свести, на слѣдующее положеніе: должно-ли каждому народу, имѣть собственную Литтературу? На что желать намъ своихъ Байроновъ, своихъ Гёте и Шекспировъ, если мы также будемъ радоваться, появленію ихъ въ Германіи и въ Англіи, какъ-бы и у насъ въ Россіи! Не тоже-ли въ переводахъ, Англинскій, Французскій переводъ радуетъ меня; читаю его охотно, но порадуюсь едва-ли не болѣе и не охотнѣе, если увижу переводъ Русскій. Здѣсь какъ будто забываешь, что великій сочинитель его былъ Англичанинъ, Французъ. Переводчикъ, разумѣется умѣвшій передать его твореніе, дѣлаетъ его мнѣ болѣе близкимъ, роднымъ. Не говорю уже о, множествѣ тѣхъ читателей, которые лишены наслажденія читать, на примѣръ, Байроновы творенія, въ подлинникѣ или, по крайней мѣрѣ, въ Нѣмецкомъ переводѣ (Французскій, прозаическій переводъ не даетъ понятія о Байронѣ. Это эстампъ съ Рафаэлевой картины). Еще важная заслуга хорошихъ переводовъ: передавая мысли великаго автора, переводчикъ встрѣчаетъ и новыя выраженія. Онъ обогащаетъ воображеніе читателей твореніемъ, а языкъ тѣми способами, какія употребилъ онъ на выраженіе новаго, неизвѣстнаго въ его отечественномъ языкѣ. И гдѣ можно болѣе найдти это новое богатство, если не въ твореніяхъ Байрона?

Собственно-Русской публикѣ, Байронъ донынѣ извѣстенъ былъ только по переводу нѣкоторыхъ мѣлкихъ его твореній и по переводу Шильонскаго Узника, Жуковскимъ. О переводахъ Байроновьіхъ сочинейій прозою въ Русскихъ Журналахъ, съ Французской прозы, упоминать нѣчего: это (съ весьма немногими исключеніями) выродки, которыхъ не долженъ читать тотъ, кто хочетъ имѣть подходящее къ истинному понятіе о Байронѣ.

По всему этому, подвигъ Г-на Козлова, кажется мнѣ, весьма важенъ. Переводъ Байроновой поэмы, прекрасными Русскими стихами, значительная новость въ Русской Словесности!

Абидосская Невѣста показываетъ намъ неистощимое воображеніе Байрона, силу мыслей его и глубокое чувство Поэзіи. Селимъ, сынъ Абдаллы, Паши Турецкаго, воспитывается въ домѣ Яфара, свирѣпаго дяди своего, который отравилъ нѣкогда Абдаллу и взялъ къ себѣ Селима: всѣ думаютъ, что Селимъ сынъ Яфара. Онъ любитъ Зюлейку, дочь Яфара, и любимъ ею, но эта любовь горитъ въ ихъ душахъ чистымъ пламенемъ. Вдругъ отецъ объявляетъ дочери о намѣреніи своемъ отдать ее за Пашу Османа. Тутъ Селимъ понялъ любовь свою. Напрасно Зюлейка развеселяетъ его, играетъ съ нимъ, подаетъ ему розу и поетъ:

Селимъ угрюмъ и мраченъ. Онъ проситъ Зюдейку придти ночью на морской берегъ и тамъ обѣщаетъ ей открыть все. Въ мрачную ночь, робкая дѣва является на назначенномъ мѣстѣ —

Селимъ открываетъ Зюлеикѣ тайну рожденія своего, которую высказалъ ему невольникъ Яфара. Онъ зоветъ ее съ собою, туда, гдѣ ждутъ его товарищи, морскіе разбойники. Зюлейка колеблется; но свиданіе ихъ открыто измѣною или подозрѣніемъ. Яфаръ, спѣшитъ на мѣсто свиданія, окружаетъ Селима воинами; отчаянное защищеніе не помогаетъ. Уже товарищи его близко; они плывутъ, спѣшатъ!

Но Селимъ палъ. Зюлейка не слыхала убійственнаго выстрѣла; она умерла прежде его…

Вотъ основа Поэмы, переводомъ которой Г. Козловъ обогатилъ нашу Словесность. Отсылаемъ читателей къ самой Поэмѣ, когда хотятъ они узнать подробности Байронова разсказа. Краткія выписки не могутъ дать о нихъ понятія. Мы увѣрены, что прекрасные стихи Русскаго переводчика доставятъ наслажденіе уму и сердцу читателей. Какъ Поэтъ и какъ Стихотворецъ, Г-нъ Козловъ заслуживаетъ почетное мѣсто на нашемъ Парнассѣ. Не только новый трудъ его, но поэма Чернецъ, мѣлкія стихотворенія и переводы, помѣщенныя въ разныхъ Журналахъ и Альманахахъ доказывающихъ это неоспоримо.

Но если спросятъ меня: даетъ-ли переводу Г-на Козлова вѣрное понятіе о стихахъ и выраженіи Байрона? признаюсь: этотъ вопросъ затруднителенъ. Если обязанность переводчика такова, что онъ долженъ передать всю силу, всю прелесть подлинника, дать отчетъ за всѣ красоты его, то переводъ Абидосской Невѣсты не выдержитъ строгой критики. Повторяю, что Русскіе стихи прекрасны; но въ нихъ нѣтъ мужественной силы, нѣтъ выраженія Байронова. Они кажутся мнѣ слишкомъ цвѣтны, слишкомъ обременены словами противъ подлинника. Сличимъ, для примѣра, первый стансъ поэмы. Вотъ начало подлинника:

Какая полнота и краткость въ описаніи страны? въ которую Байронъ помѣщаетъ дѣйствіе своей Поэмы. Вотъ переводъ:

Здѣсь много лишняго и мысль Байрона растянута. Байронъ только намекаетъ на то, что Переводчикъ подробно высказываетъ. Байронъ, указывая вамъ на кипарисъ и миртъ, спрашиваетъ: «Знаете-ли вы страну, гдѣ кипарисъ и миртъ, эмблеммы событій тамъ совершившихся?» Это два первые стиха Байрона. Онъ не называетъ страны, о которой хочетъ говорить, далекою, прекрасною, мирта томнымъ (прилагательное несвойственное дереву, притомъ и кипарисъ не можетъ цвѣсть) и вѣроятно: кипарисъ и миръ онъ не хотѣлъ назвать эмблеммами суровыхъ дѣлъ и нѣги сладострастной. Кипарисъ есть эмблемма тишины гроба, а миртъ счастія любви: смерть и любовь, какое разительное соединеніе понятій! Положимъ, что нѣга сладострастная можетъ выразить любовь, но суровыя дѣла, не точно и не вѣрно выражаютъ мысль Байрона. И къ чему всѣ эти подробныя объясненія? Для описаній будетъ мѣсто послѣ. Переходимъ къ двумъ другимъ стихамъ Байрона. «Гдѣ (продолжаетъ онъ) бѣшенство ястреба и любовь горлицы, то сливаются (стапливаются) въ грусти, то влекутъ (вводятъ) въ преступленіе?» Впрочемъ, здѣсь весьма трудно передать точный смыслъ подлинника (Now melt into sorrow, now madden to crime). Переводчикъ замѣняетъ все это словами: Гдѣ нѣжность чувствъ съ ихъ буйностью близка; совсѣмъ не то! Далѣе, отдѣливъ этотъ стихъ отъ сравненія съ горлицею и ястребомъ, онъ переставляетъ смыслъ подлинника, отдѣльно изображаетъ сихъ птицъ (гдѣ ястребъ тихъ, а горлица дика), какъ будто Байронъ хотѣлъ изобразить состояніе сихъ птицъ, въ то время, какъ у Байрона онѣ представляютъ только новую эмблемму, въ дополненіе первой, кипариса и мирта. Во Французскомъ переводѣ такая-же перестановка, смыслъ подлинника совсѣмъ потерянъ: La tourtrrelle y fait entendre ses roucoulemens melancoliques et le vautour y exerce ses brigandages cruels. Подумаете, читая это, что вамъ попалась какая нибудь Фонтенелева идиллія. И къ чему тутъ: ястребъ тѣхъ, а горлица дика? Я не вижу никакой послѣдовательности идей.

Ни слова о роскоши описанія, что стихъ; то картина очаровательная. Мы повѣримъ ихъ по слѣдамъ Переводчика. Онъ повторяетъ вопросъ: Кто знаетъ край; такъ и у Байрона.

Прекрасные стихи, но опять прибавки. Что говоритъ Байронъ? «3наете-ли вы страну кедровъ и виноградниковъ, гдѣ всегда цвѣтутъ цвѣты, всегда свѣтлое небо,» Небо безоблачно, какъ молодое счастье, лишнее, и слова: «Гдѣ кедръ шумитъ и вьется виноградъ,» не замѣняютъ простыхъ, но сильныхъ словъ: Theand of the cedar and vine (земля кедровъ и виноградниковъ). Слѣдующій за тѣмъ стихъ: Where the light wings of Zephyr, oppressed with perfume, замѣненъ прелестными стихами:

но эѳира у Байрона нѣтъ и притомъ, этотъ стихъ сливается у него съ слѣдующимъ стихомъ: «Гдѣ легкія крылья зефира, обремененнаго ароматами, Лѣниво скользятъ между цвѣтами въ садахъ розъ.» У Переводчика другая половина картины отдѣлена совершенно и соединена съ послѣдующими:

Прилагательное: сладостна, едва-ли годится для оливы и лимона. Байронъ говоритъ: «Гдѣ лимонъ и олива, прекраснѣйшіе изъ плодовъ.» Слѣдующимъ за тѣмъ стихомъ Переводчикъ конечно замѣнилъ пропущенное имъ прежде: Where the flowers ever blossom.

Четвертый стихъ переданъ вѣрно и хорошо. Но въ слѣдующихъ за тѣмъ стихахъ, Переводчикъ отстаетъ отъ подлинника —

Здѣсь можно замѣтить неровность и ее зная подлинника. Что такое: видъ полянъ и радужный туманъ? Лазурный сводъ не будетъ-ли повтореніе уже сказаннаго въ первомъ стихѣ Русскаго перевода: небо голубое? Правда и то, что здѣсь Байронъ, владѣвшій отечественнымъ языкомъ въ удивительномъ совершенствѣ, опять чрезвычайно труденъ для перевода. Онъ продолжаетъ описаніе земли, «гдѣ цвѣты земли и цвѣты неба различны въ краскахъ и соперничаютъ въ красотѣ и гдѣ пурпуръ океана самаго густаго цвѣта.» Поэтъ продолжаетъ изображеніе и вопросы свои. Переводчикъ начинаетъ говорить здѣсь уже повѣствовательнымъ образомъ и отъ того картина земли остается недорисованною. «Гдѣ дѣвы (говоритъ Байронъ) милы какъ розы, завитыя въ ихъ волосахъ (as the roses they twine) и все, кромѣ нравовъ мужей, божественно (is divine)?» Здѣсь Поэтъ, какъ будто съ уныніемъ, узнаетъ описанную имъ землю: Это востокъ, это земля солнца!

Печальная мысль является въ его стихахъ, тѣнью на блестящей картинѣ!

«Можетъ-ли она улыбаться дѣяніямъ дѣтей своихъ?» И Поэтъ прибавляетъ; «Ахъ! дики, какъ звуки прощанья любовниковъ, сердца ихъ и повѣсти, которыя они разсказываютъ!» —

Мы разбирали подробно стихи Байрона, желая показать, особенно юнымъ соотечественникамъ нашимъ, какой строгій судъ можетъ выдерживать Байронъ, какъ онъ отчетистъ въ каждомъ словѣ, какъ мастерски обрисовываетъ свои переходы чувствъ и мыслей! Мы видѣли, что не смотря на вставочныя слова и прилагательныя, Переводчикъ не передалъ вполнѣ силы стиховъ Байрона, когда Байронъ, кажется, скупится на слова. Въ окончаніи сего станса, отступивъ отъ порядка Байроновыхъ стиховъ, Переводчикъ совсѣмъ отступилъ отъ подлиннаго смысла ихъ и точности. Вотъ стихи его, послѣ словъ: И пурпуромъ блестящій океанъ —

Девять стиховъ на шесть Байроновыхъ. Земля, какъ рай, прекрасная! Увы! зачѣмъ она предана злодѣямъ! Байронъ этого не говорилъ и не сказалъ-бы. Далѣе: люди съ безжалостной душою, у которыхъ въ сердцѣ месть. Во первыхъ, къ чему шутъ месть? и притомъ выражаетъ-ли это: – are the hearts which they hear – дики сердца ихъ? Какъ хорошо потомъ идетъ прилагательное wild къ звукамъ прощаній любовниковъ и уподобленіе съ сими дикими звуками повѣстей Востока! Послѣдняго не замѣтилъ Переводчикъ называя повѣсти Востока печальными, какъ стонъ любви и поцѣлуй прощальный, ибо стонъ любви не всегда бываетъ печаленъ, а просто поцѣлуй прощальный, можетъ еще порадовать, если это не the accents of lovers' farewell.

Возьмемъ для примѣра еще стансъ, въ которомъ находилось-бы описаніе дѣйствія или собственно повѣствованіе. Вотъ IX й, изъ первой пѣсни. Зюлейка и Селимъ слышали волю Яфара. Селимъ сидитъ подъ окномъ: передъ нимъ войска Яфара, предводимыя самимъ Пашою, занимаются военнымъ ученьемъ.

Это передано довольно хорошо, только прилагательныя: думы полный и угрюмый, опять лишнія. У Байрона: Селимъ «склонивъ голову на руку, смотрѣлъ на синія волны моря, которыя (не струились тихо и плескали въ излучинахъ прибрежныхъ скалъ), но (swiftly glides and gently swells) быстро текли и тихо вздымались въ проливѣ Дарданелльскомъ.» Картина съ природы (у Переводчика, размножены подробности и живопись сдѣлалась мѣлка.

Видалъ и бранная игра, здѣсь ошибки противъ языка; всѣ другія курсивомъ напечатанныя слова не нужны. У Байрона: «Но онъ не видитъ ни моря, ни прибрежныхъ скалъ, ни даже чалмоносного войска Паши, представляющаго примѣрную битву, воиновъ, на всемъ скаку разсѣкающихъ сложенный войлокъ (Это одна изъ воинскихъ экзерцицій Турковъ. Ихъ острыя сабли разсѣкаютъ войлокъ сложенный въ два, три раза. „Только ихъ сабли (прибавляетъ, въ примѣчаніи, Байронъ) могутъ разсѣкать его съ одного взмаха.“)».

«Не замѣчаетъ бросанія копей, не слышитъ дикаго и громкаго крика: Оллахъ! Онъ думаетъ только о дочери стараго Яфара!» Переводъ Г-на Козлова:

Скажутъ: «Передать всю силу подлинника не возможно!» Отчасти съ этимъ соглашаюсь; но Жуковскій умѣлъ однакожь, переводя Шильонскаго Узника, сдѣлать это возможнымъ? Представляю его трудъ, какъ образецъ переводовъ и слѣдовательно, имѣю право сказать: переводить Байрона въ полной его силѣ, блескѣ и величіи можно, только трудно; но тѣмъ славнѣе подвигъ.

П.

«Московскій Телеграфъ», No 12, 1826